Год урожая 3

Глава 22

Похороны Брежнева показали по телевизору пятнадцатого ноября.

Красная площадь, мороз, военный оркестр. Гроб несли на лафете; за ним шли члены Политбюро, в тёмных пальто, с лицами, на которых было написано одно и то же: усталость, неуверенность и тщательно скрытое облегчение. Андропов шёл первым. В очках, прямой, худой. Шёл так, как ходят люди, которые давно решили, куда идут, и теперь просто делают шаги.

Страна смотрела. Страна скорбела (официально). Страна привыкала (неофициально).

А район, тем временем, паниковал.

Паника была тихая, деревенская, без митингов и демонстраций. Паника выражалась в телефонных звонках: председатели звонили в райком, райком звонил в обком, обком молчал, потому что обком сам не знал, что говорить. Вертикаль власти, выстроенная Брежневым за восемнадцать лет, в одну ночь потеряла верхний этаж, и все нижние этажи одновременно почувствовали сквозняк.

Сухоруков звонил мне каждое утро. Не по делу, нет; дела стояли. Звонил, чтобы спросить: «Ну, как у вас?» И услышать: «Нормально, Пётр Андреевич. Работаем.» «Работаем» его успокаивало. Слово, которое означало: хотя бы один колхоз в районе функционирует, хотя бы один председатель не паникует, хотя бы одна точка на карте района остаётся стабильной.

На третий день после похорон Сухоруков позвонил не утром, а вечером. Голос был другой: не пустой, как десятого, и не нервный, как в последнюю неделю, а тревожный. Конкретно тревожный, с привкусом информации.

— Дорохов. Андропов выступил на Пленуме. Слышали?

— Слышал. По радио передавали.

— Дисциплина. Порядок. Борьба с нарушениями. Знаете, что это означает?

— Знаю, Пётр Андреевич. Это означает проверки.

— Именно. — Сухоруков понизил голос, хотя мы разговаривали по телефону и понижать голос было бессмысленно. Привычка, оставшаяся от брежневских времён, когда телефоны, по слухам, прослушивались, а осторожность была второй натурой. — Именно, Дорохов. Проверки. Ревизии. Инвентаризации. Андропов начал с КГБ, но доберётся до всех. До каждого района, до каждого хозяйства. Спросит: где деньги? где техника? где план? И если ответ не понравится, то…

Он не договорил. Не нужно было.

— У нас ответ понравится, — сказал я.

— Знаю. Поэтому и звоню. Дорохов, у меня двенадцать хозяйств в районе. Из двенадцати уверен в трёх: вы, Тополев, ещё Гусев из «Красной зари», он мужик крепкий. Остальные девять… — Пауза. — Остальные девять при серьёзной проверке покажут то, что показывать не надо. Приписки, недостачи, «забытые» накладные. Годами копилось, никто не трогал, потому что Брежнев не трогал. Андропов тронет.

— Пётр Андреевич, — сказал я, — совет. Соберите председателей. Всех двенадцать. Скажите: у вас месяц. Месяц на то, чтобы привести документы в порядок. Кто не приведёт, тому я помочь не смогу.

Тишина. Пять секунд.

— Месяц?

— Месяц. Андропов начнёт с Москвы, потом пойдёт по областям. До районов доберётся к весне, не раньше. Месяц, может два, чтобы навести порядок. Это немного, но достаточно, если не тянуть.

— Откуда вы…

Он осёкся. Четыре года он задавал этот вопрос в разных формах: «Откуда вы знаете?», «Как вы угадали?», «Вы что, ясновидящий?» И четыре года получал один и тот же ответ: «Чувствую.» Сегодня не стал спрашивать. Просто принял.

— Хорошо, — сказал он. — Соберу. На следующей неделе.

— И, Пётр Андреевич, ещё одно. Если кто-то из девяти не послушает, если кто-то решит, что «авось пронесёт», то не прикрывайте. При Андропове прикрывать чужие грехи опаснее, чем иметь свои.

Тишина. Долгая. Сухоруков думал. Прикрывать чужие грехи было его специальностью двадцать лет: записывать чужие успехи на свой счёт, замалчивать чужие провалы, сглаживать углы. При Брежневе это работало. При Андропове могло убить.

— Понял, — сказал он наконец. — Понял, Дорохов.

И повесил трубку.

Я сидел и думал: Сухоруков. Шестьдесят лет, первый секретарь райкома, чиновник-выживальщик. Выживал при Хрущёве, выживал при Брежневе. Выживет ли при Андропове? Если послушает, если наведёт порядок, если перестанет прикрывать Хрящевых и Роговых, то выживет. Потому что Сухоруков не вор и не дурак. Он просто осторожный. А осторожность при Андропове ценится не меньше, чем при Брежневе. Только осторожность другого сорта: не «спрячь», а «покажи, что прятать нечего».

Фетисов продержался три недели.

Три недели после смерти Брежнева. Двадцать один день, в течение которого Виктор Николаевич Фетисов, заместитель заведующего сельскохозяйственным отделом обкома КПСС, пятьдесят два года, тонкие губы и очки в золотой оправе, пытался стать невидимым.

Я узнал об этом от Артура. Не от Мельниченко, не от Сухорукова; от Артура, который знал всё раньше всех, потому что его сеть работала быстрее любой бюрократической вертикали.

— Дорохов, — сказал Артур по телефону, и голос был не весёлый и не серьёзный, а какой-то задумчивый, что для Артура было нетипично. — Твой Фетисов. Суетится.

— Как суетится?

— Дачу на Сейме переоформляет. На тёщу. «Волгу» сдаёт в утиль. Это из Курска мне знакомый рассказал; Фетисов в ГАИ появился лично, с документами на списание. ГАИшник удивился: «Волга» в хорошем состоянии, зачем списывать? Фетисов говорит: «Не нужна больше.» ГАИшник рассказал жене, жена рассказала подруге, подруга работает в обкоме, обком рассказал всем.

Дача на тёщу. «Волга» в утиль. Стандартный набор действий человека, который почуял: времена изменились. При Брежневе дача замзава обкома на реке Сейм и персональная «Волга» по спецраспределению были нормой, не привилегией. «Все так живут», «положено по должности», «заслужил за годы работы». При Андропове эти же вещи превращались в улики. Дача: откуда средства? «Волга»: на каком основании? «Подарки от хозяйств»: получение взятки при исполнении должностных обязанностей.

Фетисов чистился. Заметал следы. Прятал концы.

Но поздно.

Потому что Рогов его сдал.

Рогов, маленький, вёрткий, с бегающими глазами. Рогов из райпотребсоюза, который двадцать лет был связующим звеном между Хрящевым и Фетисовым, который оформлял приписки, проводил «левую» продукцию, закрывал глаза на то, на что нужно было закрывать. Рогов, который год назад пришёл к Хрящеву и сказал: «Гена, завязывай. Времена не те.»

Времена стали ещё более «не те». И Рогов решил: спасать нужно себя.

Как именно это произошло, я не знал. Артур рассказал в общих чертах: «Кто-то из районного уровня написал в обком. Анонимно, но с конкретикой: суммы, даты, адреса. Дача, машина, накладные на 'подарки" от трёх хозяйств. Кто написал, официально неизвестно, но стилистика, говорят, роговская: мелкий почерк, бухгалтерские обороты, 'довожу до вашего сведения".»

Рогов. Который знал всё, потому что оформлял всё. Который двадцать лет был невидимой рукой, соединявшей Фетисова с районными ресурсами. И который теперь, при Андропове, эту руку убрал и указал ею на хозяина.

Предательство? Может быть. Самосохранение? Определённо. Справедливость? Вот это сложнее.

Я не жалел Фетисова. Четыре года он пытался меня уничтожить: проверки, комиссии, жалобы, «программы контроля качества». Не из идейных соображений и не потому что я плохо работал, а потому что мой успех подрывал его систему. Система Фетисова строилась на зависимости: хозяйства зависели от обкома, обком давал или не давал, а за «давал» брал мзду. «Рассвет», который обходился без фетисовских милостей, ломал эту схему. За это Фетисов и воевал.

Теперь схема сломалась сама. Не я её сломал. Андропов. Точнее, Андропов создал атмосферу, в которой Рогов решился на то, на что не решался двадцать лет. Система, построенная на круговой поруке, рассыпалась, когда один из участников решил, что спасаться по одному выгоднее, чем тонуть вместе.

Мой козырь, папка с информацией о даче и «Волге», остался нетронутым. Не использован. Не понадобился. Рогов сделал работу за меня, не зная, что я мог бы сделать то же самое. Ирония. Или справедливость. Зависит от угла зрения.

Фетисова сняли первого декабря.

Формулировка: «Освобождён от занимаемой должности по состоянию здоровья.» Стандартная формулировка, которая в советской бюрократии означала: «Мы знаем, что он виноват, но уголовное дело заводить не будем, потому что скандал обкому не нужен. Уйдёт тихо, без шума, без пенсии, без перспектив.»

«По состоянию здоровья.» Фетисов был здоров. Здоров как бык: сухой, жилистый, подтянутый, ни дня на больничном за тридцать лет. «Состояние здоровья» было эвфемизмом, и все это знали, и никто не говорил вслух, потому что говорить вслух при Андропове было опаснее, чем молчать.

Мельниченко сообщил мне об этом коротко, по телефону, утром второго декабря. Мельниченко пережил смену. Андропов его не тронул: технократ, хозяйственник, результат на столе, руки чистые. Из тех людей, которые нужны любой власти, потому что умеют работать, а не интриговать. Фетисов интриговал. Мельниченко работал. Разница оказалась фатальной.

— Дорохов. Фетисов ушёл.

— Знаю, — сказал я. (Артур позвонил вчера вечером. Как всегда, раньше всех.)

— Знаете, — повторил Мельниченко. Без удивления: он привык, что я знал вещи раньше, чем они происходили. — Хорошо. Значит, знаете и то, что его место пока вакантно.

— Пока?

— Пока. Назначат кого-нибудь. Может, из наших, может, из Москвы пришлют. При Андропове кадровые решения принимаются быстро. Неделя, может две.

— Кто бы ни пришёл, — сказал я, — у нас документы в порядке.

— У вас документы в порядке, — согласился Мельниченко. — Но — не расслабляйтесь. Новый человек на месте Фетисова захочет показать рвение. Новички всегда хотят показать рвение. И первое, что они делают, это проверяют тех, кого проверял предшественник. Чтобы убедиться, что предшественник проверял правильно. Или неправильно. В обоих случаях для нового человека это плюс: либо «я подтвердил», либо «я нашёл то, что мой предшественник не нашёл».

Логика безупречная. Бюрократическая, циничная, но безупречная. Новый замзав первым делом полезет в фетисовские дела, а фетисовские дела наполовину состояли из папок на «Рассвет». Значит, новый замзав увидит: «Рассвет» проверяли. Много. И ничего не нашли. Это могло означать две вещи: либо нечего было находить (правда), либо Фетисов прикрывал (неправда, но новый человек этого не знает).

— Понял, — сказал я. — Документы в порядке. Зинаида Фёдоровна не подведёт.

— Зинаида Фёдоровна, — повторил Мельниченко, и в голосе появилась нотка, которую я классифицировал как уважение. Мельниченко уважал людей, которые умели считать. — Она у вас в бухгалтерии столько лет?

— С основания.

— Хороший кадр. Берегите.

— Берегу.

— И вот ещё что, Дорохов. — Голос стал серьёзнее, весомее. — При Андропове ваш шанс. Я серьёзно. Порядок, дисциплина, результат. Это то, что Андропов хочет видеть. Вы это всё имеете. Бригадный подряд, переработка, газификация, лучший результат в области четыре года подряд. Вы идеально вписываетесь в андроповскую повестку.

— Использовать?

— Использовать. Но аккуратно. Не лезть вперёд, не кричать «смотрите на меня». Просто работать. Результат говорит сам за себя. А при Андропове результат ценится выше лозунгов.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — мы четыре года только это и делали. Работали.

— Знаю, — сказал Мельниченко. — Поэтому и говорю: ваш шанс. Не упустите.

Повесил трубку.

Шанс. Мельниченко говорил о шансе. Пятнадцать месяцев андроповского правления, пятнадцать месяцев жёсткой власти, пятнадцать месяцев, в течение которых можно укрепить всё, что построено, и заложить основу для следующего этапа. Потому что после Андропова будет Черненко (тринадцать месяцев, ничего не изменит), а после Черненко, Горбачёв. И Горбачёв изменит всё.

Но до Горбачёва, три года. Три года, которые нужно прожить правильно: укрепить сеть (Тополев, Медведев, четвёртый узел), расширить переработку (антонинский магазин, может быть, к восемьдесят пятому), подготовить Мишку (политехнический), дать Андрею вырасти, удержать Кузьмича на тридцати пяти.

Три года. Потом — кооперативы. Потом — свобода торговли. Потом — всё то, о чём Антонина мечтала с тетрадкой в клеточку, и о чём я знал из будущего.

Но это — потом. Сейчас — декабрь восемьдесят второго. Андропов. Порядок. Дисциплина. Результат.

У нас всё это есть.

Фетисов ушёл тихо. Без прощального обхода кабинетов, без рукопожатий, без «спасибо за совместную работу». Просто однажды его кабинет в обкоме оказался пустым: стол чистый, стул задвинут, портрет Брежнева на стене (ещё не заменили на Андропова; в обкоме портреты менялись медленнее, чем в колхозах, потому что в обкоме портреты были большие, маслом, в рамах, и замена требовала решения хозяйственного управления).

Я думал о Фетисове в тот вечер, сидя в правлении. Не со злорадством. Злорадство было бы уместно, если бы Фетисов был злодеем из кинофильма, а я героем, который его победил. Но Фетисов не был злодеем. Фетисов был чиновником. Человеком, который тридцать лет жил по правилам системы, и система его кормила: дачей, «Волгой», «подарками». Система позволяла, система поощряла, система закрывала глаза. А потом система сменила оператора, и новый оператор решил, что глаза нужно открыть. И Фетисов оказался тем, на кого эти глаза посмотрели.

Виноват ли он? Да. Брал, прикрывал, интриговал. Пытался уничтожить «Рассвет» не потому, что мы плохо работали, а потому, что мы работали слишком хорошо, и это подрывало его бизнес-модель. Виноват, безусловно.

Заслуживал ли он жалости? Нет. Не потому что жалость не полагается виноватым (полагается; виноватые часто заслуживают жалости больше, чем правые). А потому что Фетисов, даже падая, оставался тем, кем был: расчётливым, холодным, без раскаяния. Он не жалел о том, что делал. Он жалел, что попался.

Я не использовал козырь. Папка с информацией о даче и «Волге» лежала там, где лежала. Нетронутая. Рогов сделал то, что я мог сделать, но не стал. Почему не стал? Не из милосердия. Из расчёта: козырь, сохранённый на будущее, стоит больше, чем козырь, потраченный на настоящее. Фетисов ушёл бы и без моей помощи. Андропов позаботился.

Козырь остался. На совсем чёрный день. Который, может быть, никогда не наступит. А может быть, наступит через год, через два, через пять. Мир непредсказуем даже для человека, который знает расписание. Расписание говорит, когда поезд придёт. Не говорит, кто в нём приедет.

В конце декабря Артур позвонил ещё раз. С новостями, но другого рода.

— Дорохов, — сказал он, и голос был тёплый, с акцентом (значит, в настроении). — Я еду.

— Куда?

— К тебе. В Рассветово. На Новый год. Ты приглашал, помнишь? В августе, в «Арагви». Я сказал «подумаю».

— Помню. «Подумаю» означало «да».

— Означало «да». Я еду. Двадцать девятого, поездом до Курска, оттуда, если кто-нибудь встретит…

— Встретим. УАЗик. Василий Степанович.

— УАЗик, — повторил Артур. Голос стал тише, задумчивее. — Дорохов, я тебе скажу одну вещь. Я двадцать лет в Москве. Двадцать лет в ресторанах, в кабинетах, в «Арагви», в «Праге», в «Метрополе». Двадцать лет среди людей, которые знают все и которых знают все. И за двадцать лет ни один из этих людей не пригласил меня к себе домой. На Новый год. С пирогами и самогоном.

— Артур…

— Дай договорю. Ты пригласил. Не потому что тебе что-то от меня нужно (тебе всегда что-то нужно, но это другое). Потому что — так. Просто. По-человечески. Пироги и самогон. В деревне. Я еду.

— Ждём, Артур.

— Коньяк везу. Армянский, пять звёзд. И конфеты. Московские. Для Кати.

— Катя будет счастлива.

— И я, — сказал Артур. Тихо. Без шуток. — И я, Дорохов. И я.

Повесил трубку.

Я сидел в правлении. Декабрь. За окном снег, настоящий, зимний, глубокий. Деревня белая, тихая, с жёлтыми огнями газовых фонарей. Дымок из нескольких труб (привычка). Из остальных, ничего: газ работал, печи простаивали.

Фетисов ушёл. Хрящев молчал (пил; деградировал; «Заря коммунизма» в этом году не выполнила план на шестьдесят три процента, и это был приговор, который не нуждался в Андропове). Мельниченко остался, Корытин в Москве, Сухоруков выживал, как выживал всегда.

Андропов пришёл. Новые правила. Новое время. Жёстче, быстрее, требовательнее. Но для «Рассвета» это означало не угрозу, а возможность. Потому что мы четыре года делали то, что Андропов теперь требовал от всех: порядок, дисциплина, результат.

Мы были готовы к Андропову задолго до того, как Андропов пришёл. Потому что я знал, что он придёт. И готовил «Рассвет» не к Брежневу и не к Андропову, а к любому. К любому руководителю, который ценит результат. Потому что результат ценят все. При любой власти. В любое время.

Свято место пусто не бывает, сказал Мельниченко о Фетисове. Кто придёт на его место, я не знал. Может, хороший человек. Может, плохой. Может, ещё один Фетисов, только моложе и голоднее. Не знаю. Но знаю одно: у нас документы в порядке. Зинаида Фёдоровна гарантирует.

А через неделю приедет Артур. С коньяком и конфетами. В деревню. На Новый год. Впервые в жизни Артур Мкртчян, сорок четыре года, московский решальщик, золотые зубы и грустные глаза, приедет в место, где нет ресторанов, нет кабинетов, нет «Арагви». Только пироги, самогон и люди, которые рады его видеть.

Потому что Артур прав: за двадцать лет в Москве его ни разу не пригласили домой. А я пригласил. Не потому что мне что-то от него нужно (хотя нужно, это правда). А потому что Артур заслужил. Заслужил место за столом, где сидят люди, которым он помог. Масло из Риги, колбасный цех из Минска, газификация через Мурадова, спасение от жалобы Хрящева. Артур сделал всё это не за деньги (ну, за мясо, но мясо не считается), а потому что мог. И хотел.

Новый год. Через неделю. Артур. Пироги. Самогон Кузьмича. Ёлка в клубе. Мишкин радиоузел. Конфеты для Кати.

И новая эра за окном. Андроповская. Жёсткая. Но для нас, может быть, лучшая из возможных.

Посмотрим.