Год урожая 3

Глава 19

Фетисов молчал год.

Целый год — с того дня, когда жалобу Хрящева спустили обратно из ЦК с пометкой «не подтвердилось», — Виктор Николаевич Фетисов, заместитель заведующего сельскохозяйственным отделом обкома КПСС, пятьдесят два года, тонкие губы, очки в золотой оправе, костюм серый и всегда отглаженный, — молчал. Не звонил Сухорукову, не писал директив в район, не посылал комиссий, не упоминал фамилию «Дорохов» на совещаниях. Молчал — как молчит человек, который ждёт.

Я это молчание заметил — и не расслабился. Потому что молчание Фетисова — не капитуляция. Фетисов не из тех, кто сдаётся: он из тех, кто перегруппировывается. «Тишина — перед артподготовкой» — так сказал бы Зуев, если бы знал. Фетисов молчал — и готовился.

Год тишины — и вот: октябрь восемьдесят второго. До смерти Брежнева — месяц (я знал; Фетисов — не знал, но чувствовал: все в обкоме чувствовали, что Генеральный — на последнем дыхании, и каждый готовился к переменам по-своему). Фетисов готовился — по-фетисовски: не лобовой атакой, не жалобой в ЦК (это — хрящёвский метод, примитивный и провальный), а — системно. Тихо. Бюрократически. Через бумагу, которая в советской системе — оружие страшнее любого доноса.

Бумага называлась: «Областная программа контроля качества сельскохозяйственной продукции в передовых хозяйствах Курской области».

Красивое название. Правильное. Даже — прогрессивное: контроль качества, передовые хозяйства, Продовольственная программа. Всё — в духе времени. Всё — в формулировках, которые ни один партийный руководитель не посмеет оспорить. Потому что «контроль качества» — это как «забота о людях»: кто же против?

Только вот: программа была написана — под «Рассвет». Не формально, нет. Формально — для всех «передовых хозяйств» области (их было, по списку Мельниченко, двадцать три). Но параметры контроля — подобраны так, что из двадцати трёх хозяйств только одно попадало под все пункты. Наше.

Пункт первый: проверка документации на подсобные производства (молочная и мясная переработка). В двадцати двух хозяйствах из двадцати трёх — нет подсобных производств. У нас — есть. Молочный цех и колбасный цех.

Пункт второй: проверка оформления бригадного подряда (договоры, бонусная формула, протоколы). В двадцати двух хозяйствах — подряд либо не внедрён, либо оформлен формально (то есть — нечего проверять). У нас — три бригады, четвёртый год, полная документация.

Пункт третий: проверка использования привлечённой рабочей силы (шабашные бригады, договоры подряда с иногородними). В двадцати двух хозяйствах — нет шабашников. У нас — Ион и молдаване, четвёртый год.

Три пункта. Три мишени. Все — наши.

Фетисов — не дурак. Фетисов — бюрократ высшей пробы: человек, который умеет создать документ, формально безупречный и фактически направленный на уничтожение конкретной цели. В прошлой жизни, в «ЮгАгро», я видел таких — в налоговых органах, в контрольно-ревизионных управлениях, в прокурорских проверках. Люди, которые пишут закон так, чтобы под него попал — один. Нужный. Остальные — фон. Декорация законности.

Фетисовская программа — именно это. Декорация. С нами — в центре.

Мельниченко позвонил первым.

Среда, утро, восемь часов — его время. Голос — сухой, жёсткий. Без «доброго утра», без предисловий.

— Дорохов. Фетисов — снова.

— Знаю, — сказал я.

Пауза.

— Откуда знаешь?

— Василий Григорьевич, когда Фетисов молчит год, а потом — инициирует «программу контроля качества», где три из трёх пунктов — про нас, это не требует разведки. Это — арифметика.

Мельниченко хмыкнул. Кратко, без эмоций — хмыкнул.

— Арифметика, — повторил он. — Хорошо считаешь, Дорохов. Слушай. Программу он оформил — грамотно. Я бы сам не подкопался. Формально — для всех. Фактически — для тебя. Я — визировать отказался, но — он пошёл через первого секретаря. Тот — подписал. Потому что — «контроль качества», «Продовольственная программа», «передовые хозяйства». Не подпишешь — значит, против контроля. Кто — против контроля?

— Никто, — сказал я.

— Вот именно. Программа — утверждена. Проверки начнутся в ноябре. Первые — как раз вы.

Ноябрь. Проверка — в ноябре. В том самом ноябре, когда Брежнев умрёт. Фетисов — не знал этого. Фетисов рассчитывал на другое: что при слабеющем Брежневе, при нервничающем обкоме, при общей неуверенности — проверка «передового хозяйства» пройдёт незаметно. Найдут мелочь — раздуют. Найдут ошибку — превратят в нарушение. Найдут нарушение — превратят в дело. Стандартная схема: бюрократическая мясорубка, которая перемалывает не вину, а — документы. Бумага — оружие. Отсутствующая подпись — снаряд.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — переработка. Молочный цех и колбасный. Документация — у нас. Нина проверяла. Зинаида Фёдоровна — считала. Но — я хочу перепроверить. Лично.

— Перепроверь, — сказал Мельниченко. — И — осторожнее. Фетисов — мой зам. Я его не люблю, но — он мой зам. Я не могу его снять без основания. А «инициирует программу контроля качества» — это не основание, это — служебное рвение. Формально.

— Понимаю.

— Дорохов, — голос Мельниченко стал тише, — у вас — всё чисто?

— Всё чисто, Василий Григорьевич.

— Тогда — пусть проверяют. Чистое хозяйство — не боится проверки. А Фетисов — выставит себя дураком. Тоже неплохо.

Повесил трубку. Логика Мельниченко — правильная: если у нас чисто, проверка нас не тронет. Фетисов — останется с пустыми руками. Красиво. Элегантно. Только — есть одна проблема.

У нас — не совсем чисто.

Не «грязно» — нет. Не «приписки» и не «хищение социалистической собственности». Просто — документация по колбасному цеху была оформлена быстро, в июне, когда цех запускали: торопились, работали в режиме «сначала сделай, потом — бумаги». Стандартная практика для «ЮгАгро», смертельная практика для советского колхоза. В «ЮгАгро» — можно доделать бумаги потом, потому что контрагент — бизнес, ему нужен результат, не подпись. В колхозе — бумаги должны быть до начала работы, потому что контрагент — государство, и государство судит не по результату, а по подписи.

Артур позвонил через два часа после Мельниченко.

Десять утра. Москва. Голос — без акцента (значит — серьёзно), без шуток (значит — очень серьёзно).

— Дорохов, — сказал он. — Фетисов.

— Знаю, — ответил я. — Мельниченко уже звонил.

— Мельниченко тебе сказал — пусть проверяют. Правильно?

— Правильно.

— Правильно — если у тебя всё чисто. Дорохов, у тебя — всё чисто?

Пауза. Артур — не Мельниченко. Мельниченко спрашивал «всё чисто?» — и принимал ответ на веру, потому что Мельниченко — хозяйственник, ему достаточно слова. Артур спрашивал «всё чисто?» — и ждал детальный ответ, потому что Артур двадцать лет работал в мире, где «чисто» — понятие относительное, а «документы в порядке» — утверждение, которое нужно проверять.

— Молочный цех — чисто, — сказал я. — Нина проверяла, Зинаида Фёдоровна — пересчитывала. С апреля прошлого года — всё оформлено. Акты, накладные, протокол правления, виза парторга. Без щелей.

— Колбасный?

Пауза. Моя.

— Колбасный — запускали в июне, — сказал я. — Быстро. Оборудование пришло — начали работать. Документы — оформляли параллельно. Могут быть… щели.

— «Могут быть» — это не ответ, Дорохов. Какие щели?

— Не знаю. Не проверял с июня. Нина — проверяла в июле, сказала «в целом — нормально». «В целом» — это не «безупречно».

— Дорохов, — Артур говорил медленно, раздельно, как говорят с человеком, который стоит на краю крыши и не замечает, — «в целом нормально» — это приговор. «В целом» — значит, есть что-то, что «не совсем». А «не совсем» в руках Фетисова — это «нарушение». А «нарушение» при проверке — это акт. А акт — это дело. Проверь. Сегодня. Каждую бумажку. Каждую подпись. Каждую дату.

— Проверю.

— И если найдёшь — исправь. До проверки. Потому что после — поздно.

— Понял.

— И ещё, Дорохов, — Артур помолчал. — У тебя ведь есть — кое-что. На Фетисова.

Кое-что. Козырь. Информация, которую Артур передал мне ещё в книге второй: Фетисов — дача, «Волга», «подарки от хозяйств». Всё — документировано. Всё — собрано. Всё — лежит в папке, которая хранится… где хранится — не скажу. Но — хранится.

— Есть, — сказал я.

— Не используй, — сказал Артур. — Пока — не используй. Это — ядерное оружие. Применять — когда всё остальное не работает. Когда — на грани. Не сейчас. Сейчас — документы. Чистые документы. Этого — хватит.

— А если не хватит?

— Тогда — Корытин. Позвони ему. Скажи — Фетисов давит. Корытин — решит. У него — вес. У Фетисова — нет.

— Корытин — не бесплатный.

— Никто — не бесплатный, Дорохов. Вопрос — цена. Корытин возьмёт — строчку в портфолио: «защитил передовое хозяйство от бюрократического произвола». Красивая строчка. Для Продовольственной программы — идеальная. Он — заплатит сам за удовольствие.

Артур. Человек, который видел людей — насквозь. Через дублёнку, через золотые зубы, через московские рестораны — насквозь. Каждого — просчитывал. Не цинично — реалистично. «Никто не бесплатный» — не цинизм, а — аксиома. Как «земля не врёт» у Кузьмича. Разные аксиомы — одна правда.

— Спасибо, Артур.

— Двести кило. Осенью. Не забудь.

— Мясо — святое. Не забуду.

Повесил трубку. Встал. Вышел из кабинета.

— Люся.

— Да, Павел Васильевич?

— Зинаиду Фёдоровну — ко мне. Срочно. И — Нину Степановну.

Люся побежала. По тому, как она побежала (не пошла — побежала), я понял: Люся чувствовала. Деревенский телеграф не передавал содержание фетисовской программы — но передавал настроение. А настроение — было тревожное.

Зинаида Фёдоровна пришла через десять минут — со счётами (разумеется), с папкой (разумеется), с выражением лица, которое означало: «Если кто-то сомневается в моих цифрах — пусть считает сам».

Нина — через пятнадцать. С блокнотом. С ручкой за ухом. С тем самым взглядом — внимательным, оценивающим, — который я знал четыре года и к которому привык, как привыкают к погоде: не контролируешь, но учитываешь.

— Товарищи, — сказал я, закрыв дверь (Люся — за дверью; слышала — наверняка, но — формальность соблюдена), — Фетисов. Областная программа «контроль качества». Проверка — в ноябре. Цели: переработка, подряд, шабашники. Фактически — мы.

Нина — кивнула. Без удивления. Нина удивлялась редко: за тридцать лет в партийной системе она видела достаточно фетисовых, чтобы не удивляться.

— Документация по молочному цеху, — продолжил я. — Нина Степановна, вы проверяли?

— Проверяла. В июле. Всё — чисто. Протокол правления, решение о создании подсобного производства, акт санитарной проверки, виза парторга. Всё — на месте. Всё — с датами, с подписями. Ни одной щели.

— Зинаида Фёдоровна?

— Финансовые документы по молочному цеху — в порядке, — сказала Зинаида Фёдоровна с обидой в голосе, словно вопрос был — личным оскорблением. — Каждая копейка — учтена. Каждая накладная — подписана. Четыре раза пересчитано. Точка.

— Колбасный цех.

Тишина. Короткая — но достаточная, чтобы я понял: вот оно. Щель.

Нина — первая:

— По колбасному цеху — в июле я проверяла. Основные документы — на месте: решение правления, акт о создании подсобного мясоперерабатывающего производства, санитарное заключение. Но… — пауза, — один акт приёмки оборудования — без подписи приёмочной комиссии. Я тогда сказала Лёхе — подписать. Не знаю, подписал ли.

Один акт — без подписи. Мелочь? В нормальной ситуации — да. Мелочь, которую можно закрыть за пять минут: подпись, дата, печать. Но в руках Фетисова — это не мелочь. Это — зацепка. «Оборудование принято без надлежащего оформления» → «Подсобное производство функционирует с нарушением порядка ввода в эксплуатацию» → «Продукция реализуется без полного комплекта разрешительных документов» → акт проверки → служебное расследование → выговор → снятие. Цепочка, которая начинается с одной подписи и заканчивается — должностью.

— Зинаида Фёдоровна? — повторил я.

Зинаида Фёдоровна достала папку. Раскрыла. Перебрала документы — быстро, профессионально, с точностью архивариуса.

— Накладная на оборудование — есть, — говорила она, водя пальцем по строчкам. — Акт списания с Минского комбината — есть. Транспортная накладная — есть. Акт приёмки… — пауза, — … акт приёмки — есть. Но — дата. Дата, Павел Васильевич, — двенадцатое июня. А оборудование поступило — десятого. Разница — два дня. В акте — двенадцатое, в транспортной накладной — десятое. Расхождение.

Расхождение в два дня. Два дня. В «ЮгАгро» — никто бы не заметил. В советской бюрократии — заметят. Потому что расхождение дат в приёмочных документах — это «несоответствие», а «несоответствие» — это «нарушение», а «нарушение» — см. цепочку выше.

— И ещё, — добавила Зинаида Фёдоровна (голос — тише, что для неё означало: сейчас будет неприятное), — расходная накладная на мясо для первой партии колбасы. Мясо закуплено у населения — тридцать килограммов. Накладная — есть. Но — нет акта ветеринарной экспертизы.

— Семёныч? — спросил я.

— Семёныч — осматривал. Я знаю — осматривал. Но — акт не подписал. Забыл. Или — не успел. Мясо пустили в производство без ветеринарного акта.

Два документа. Один — с расхождением дат. Второй — без ветеринарной подписи. Два — из, может быть, двухсот. Один процент. Ничтожный. Но — ровно тот один процент, за который Фетисов — заплатил бы год тишины.

— Исправить, — сказал я. — Сегодня. Всё.

— Дату в акте приёмки — исправить нельзя, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Документ — подписан. Исправление — подчистка. Подчистка — хуже, чем расхождение.

Она была права. Исправить подписанный документ — нельзя. Это — подчистка, фальсификация, уголовная статья. Хуже, чем расхождение в два дня. Значит — другой путь.

— Составить дополнительный акт, — сказал я. — «Акт уточнения даты приёмки оборудования». Основание: транспортная задержка, оборудование осмотрено десятого, акт оформлен двенадцатого по факту завершения проверки комплектности. Подпись — Лёха, Василий Степанович (он оборудование проверял), моя. Дата — сегодняшняя. Задним числом — ничего. Уточнение — в текущую дату.

Зинаида Фёдоровна посмотрела на меня. На её лице — профессиональное одобрение: решение чистое, законное, не подкопаешься. Дополнительный акт — стандартная практика, когда обнаружено расхождение. Не подчистка — исправление. Разница — юридическая.

— Сделаю, — сказала она. — Сегодня.

— Ветеринарный акт — Семёныч, — продолжил я. — Нина Степановна, найдите его. Пусть подпишет акт ветеринарной экспертизы мяса — задним числом, июнь. Он осматривал — факт. Акт — формальность, которую забыли оформить. Подпишет — и формальность закрыта.

Нина — кивнула. Без вопросов: задним числом оформлять ветеринарные акты — не преступление, а — бытовая реальность. Семёныч осматривал мясо, это — факт. Акт — бумага, которая этот факт фиксирует. Бумага — опоздала. Теперь — не опоздает.

— И проверьте — всё остальное, — сказал я. — Каждый документ. Каждую подпись. Каждую дату. По молочному, по колбасному, по подряду, по шабашникам. Всё. Сегодня — и завтра. К пятнице — чтобы ни одной щели. Ни одной.

Зинаида Фёдоровна — встала. Счёты — под мышку, папка — в руку. Лицо — решительное, как перед боем. Профессиональная гордость — задета: не потому что ошиблась (ошибся Лёха, не она), а потому что в её бухгалтерии нашлась щель. Этого — не должно было быть. И — больше не будет.

— К пятнице — будет чисто, Павел Васильевич, — сказала она. — Я — гарантирую.

Нина — задержалась. На секунду. Посмотрела на меня.

— Павел Васильевич, — сказала она тихо, — Фетисов — не главная проблема. Фетисов — симптом. Проблема — в том, что мы выросли. Выросли — быстро. Молочный цех, колбасный, подсолнечник, газификация, делегации, «Сельская жизнь». Три года назад — маленький колхоз, который никого не интересовал. Теперь — витрина. Витрину — всегда проверяют.

— Знаю, — сказал я.

— Знаете. — Она кивнула. — Я — рядом.

И вышла. Тихо, аккуратно, по-нинински.

Зинаида Фёдоровна работала две ночи.

Не потому что было много работы — потому что пересчитывала. Пять раз (не четыре, как обычно, — пять: новый рекорд зинаидофёдоровнинской тщательности). Каждый документ — на свет: есть ли подпись? есть ли дата? совпадают ли даты? есть ли печать? Каждая накладная — сверена с реестром. Каждый акт — с протоколом. Каждая цифра — с бухгалтерской ведомостью.

Дополнительный акт по оборудованию — составлен, подписан мной, Лёхой и Василием Степановичем. Чистый, законный, безупречный. Расхождение дат — объяснено и задокументировано.

Ветеринарный акт — Семёныч подписал в тот же вечер. Без вопросов: «Осматривал? Осматривал. Мясо здоровое? Здоровое. Акт — вот, подписываю.» Семёныч — человек простой в хорошем смысле: если факт — есть, подпись — даст. Без юридических мук совести, которые были бы уместны в суде и совершенно неуместны на ферме.

Лёхе — я сказал отдельно:

— Лёха. Акт приёмки — без подписи комиссии. Это — твоя зона. Почему?

Лёха — покраснел (привычка, которая за четыре года так и не ушла: Лёха краснел при каждом замечании, как школьник у доски). Но — ответил прямо:

— Забыл, Павел Васильевич. Оборудование приехало, Антонина — торопила, Василий Степанович — монтировал. Я — принял, записал в реестр, а комиссию — не собрал. Забыл.

— Лёха, — сказал я, — забывать — нельзя. Не потому что я — строгий. Потому что Фетисов — не забывает. Фетисов — ищет именно такие «забыл». Одна подпись — и у нас проблема. Понял?

— Понял, Павел Васильевич. Больше — не повторится.

— Верю. Но — проверю.

Лёха кивнул. Ушёл. Не обиженный — виноватый. И — это правильно: вина без обиды — конструктивна. Лёха — больше не забудет. Потому что теперь знает — цену забывчивости.

К пятнице — Зинаида Фёдоровна положила мне на стол папку. Толстую, прошитую, с описью на первой странице (каллиграфическим почерком — Зинаида Фёдоровна не признавала пишущую машинку для внутренних документов: «Машинка — для района, для области. Для себя — рука.»).

— Всё, — сказала она. — Каждый документ. Каждая подпись. Каждая дата. Пять раз пересчитано. — Пауза. — Шесть.

Шесть. Новый рекорд.

— Зинаида Фёдоровна, — сказал я, — вы — скала. На которой стоит «Рассвет».

Она — не покраснела (это было бы слишком по-лёхински). Она — поправила очки (жест, за которым — удовлетворение, аккуратно спрятанное за профессиональной сдержанностью).

— Скала — это земля, Павел Васильевич, — сказала она. — А я — бухгалтер. Бухгалтер — считает. Считает — правильно. Точка.

Точка. Зинаидофёдоровнинская точка. После которой — обсуждение закрыто.

Корытину я позвонил в пятницу вечером.

Не потому что документы были не в порядке (были — в порядке, после шестикратной проверки Зинаиды Фёдоровны). Потому что Фетисов — не остановится. Фетисов — бюрократ, а бюрократ, который не нашёл нарушения, — ищет дальше. Не нашёл — придумает. Не придумает — интерпретирует. «Подсобное производство» — назовёт «нелегальным цехом». «Бригадный подряд» — назовёт «подрывом коллективных начал». «Шабашники» — назовёт «эксплуатацией привлечённого труда».

Нужна — защита сверху. Тяжёлая. Московская.

— Алексей Павлович, — сказал я. — Дорохов. Ситуация.

— Слушаю, — сказал Корытин. Голос — ровный, стерильный. Корытинский.

Я рассказал — коротко, по пунктам, без эмоций. Фетисов. Программа «контроля качества». Три пункта — все наши. Проверка — ноябрь. Документы — в порядке (теперь — в порядке). Но — Фетисов не остановится.

Корытин слушал. Молча. Не перебивал. Когда я закончил — тишина. Пять секунд. Десять.

— Фетисов, — произнёс он наконец. Не вопросительно — как ставят диагноз. — Виктор Николаевич. Замзав отделом. Знаю его. Мелкий жулик на большой должности. Дача, «Волга», «подарки» от хозяйств — всё знаю. — Пауза. — Дорохов, у вас документы чисты?

— Безупречны.

— Тогда — не беспокойтесь. Я позвоню.

— Кому?

— Первому секретарю обкома. Не Фетисову — первому. Скажу: «Дорохов — передовое хозяйство, витрина Продовольственной программы. Любая проверка, которая создаёт проблемы передовикам, — саботаж программы. Саботаж программы — это вопрос к инициатору проверки, а не к проверяемому.» Формулировка — моя. Действие — первого секретаря.

— Это сработает?

— Дорохов, — в голосе Корытина появилась нотка, которую я слышал впервые: лёгкое снисхождение, — звонок замминистра первому секретарю обкома — это не просьба. Это — указание. В вежливой форме. Первый секретарь — поймёт. Фетисов — получит рекомендацию: не трогать передовые хозяйства в период Продовольственной программы. Рекомендацию — из Москвы. Это — стена, которую Фетисов не пробьёт.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не стоит. — Пауза. — Масло привезите. Три килограмма. Жена — в восторге. Тёща — тоже. Теперь — тёща.

Три килограмма. Было два — стало три. Инфляция бартера. Впрочем — за звонок замминистра первому секретарю обкома — три килограмма масла — дёшево.

Я повесил трубку и подумал: Корытин — сработал. Как механизм — точно, быстро, без лишних деталей. Нажал кнопку — и Фетисов получит «рекомендацию», после которой его программа «контроля качества» тихо ляжет в ящик и никогда оттуда не выйдет.

Но — Корытин не делает это бесплатно. Каждый звонок — инвестиция. Каждая защита — долг. Корытин копит — не масло (масло — мелочь, формальность, знак уважения). Корытин копит — влияние. Право — в нужный момент — сказать: «Дорохов, мне нужно.» И — я буду должен.

Артур прав: «Никто — не бесплатный.»

Но — сейчас — это работает. Фетисов — отступит. Документы — чисты. Проверка — не состоится.

А козырь — дача, «Волга», «подарки» — по-прежнему не использован. Лежит. Ждёт. На чёрный день.

Чёрный день — может наступить. Через месяц Брежнев умрёт. Андропов — придёт. И Андропов — будет чистить. Не Фетисов — Андропов. Другой масштаб. Другая сила.

Но — козырь на Фетисова при Андропове может и не понадобиться. Потому что Андропов — чистит сам. Без подсказок. Фетисов — с его дачей и «Волгой» — идеальная мишень для андроповской чистки. Кто-нибудь — «просигналит». Не я — кто-нибудь. Рогов, может быть (Рогов — нервничает, «времена не те»; Рогов может сдать Фетисова, чтобы спасти себя). Или — кто-то другой. Неважно. Важно — что козырь останется при мне. Неиспользованный. Чистый.

На совсем чёрный день. Который, надеюсь, не наступит.

В понедельник — Сухоруков позвонил.

Голос — осторожный. Сухоруковский: «аккуратнее», «не высовывайся», «я тебя прикрою, но ты — не подставляйся».

— Дорохов. Проверка по программе «контроля качества» — отменена. Для «Рассвета». По рекомендации… — он замялся, — … по рекомендации сверху.

— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.

— Дорохов, — голос тише, — ты — с кем-то серьёзным дружишь. Если Москва звонит первому секретарю обкома и просит не трогать твой колхоз — это… серьёзно.

— Мы — передовое хозяйство, Пётр Андреевич. Продовольственная программа. «Сельская жизнь». Орден — на подходе. Трогать — нецелесообразно.

— Нецелесообразно, — повторил Сухоруков. Слово ему понравилось — я слышал по интонации. «Нецелесообразно» — это не «нельзя» и не «запрещено», это — бюрократический щит: кто тронет то, что «нецелесообразно» трогать?

— Аккуратнее, Дорохов, — сказал он. Привычная кода. — Аккуратнее — с Москвой. Москва — помогает. Но — Москва и спрашивает. Потом. Всегда — потом.

Повесил трубку. Сухоруков — мудрый мужик. «Москва спрашивает потом» — формула, которую стоило записать в блокнот. Корытин — помог. Корытин — спросит. Потом. Когда — не знаю. Что — не знаю. Но — спросит.

Ладно. «Потом» — потом.

Сейчас — Фетисов отступил. Программа «контроля качества» — заморожена (для нас; для остальных двадцати двух хозяйств — тоже, потому что без «Рассвета» программа теряла смысл, и все это понимали, включая Фетисова). Документы — безупречны (шесть раз пересчитаны, зинаидофёдоровнинская гарантия). Козырь — цел.

Фетисов — отступил. Снова. Второй раз за два года. Первый — после жалобы Хрящева. Второй — после «контроля качества». Каждый раз — его инициатива разбивалась о стену: документы, связи, защита сверху. Каждый раз — он отходил, перегруппировывался, планировал следующий ход.

Но — следующего хода не будет.

Через месяц — Брежнев. После Брежнева — Андропов. После Андропова — чистка. Фетисов — в списке: дача, «Волга», «подарки». Кто-нибудь — сигнализирует. Андроповские люди — проверят. И — Фетисов уйдёт. «По состоянию здоровья» — стандартная формулировка для тех, кого убирают без скандала. Тихо, аккуратно, бюрократически.

Я этого не сделаю. Козырь — не использую. Пусть — система. Система, которую Фетисов обслуживал тридцать лет, — сама его уберёт. Без меня.

Это — не милосердие. Это — расчёт. Потому что козырь, использованный сейчас, — козырь потраченный. А козырь, сохранённый на будущее, — козырь, который может спасти. Не от Фетисова — от чего-нибудь другого. Чего я пока не знаю. Чего — может быть — и не будет.

Но — на всякий случай.

На совсем чёрный день.

Который, надеюсь, не наступит.

Вечером — дома. Валентина — тетради (традиция). Мишка — задачник по физике (подготовка). Катя — спит (двенадцать лет, десять вечера — спит; заяц — на подушке, тетрадка — под подушкой).

— Паш, — сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, — Фетисов?

— Откуда знаешь?

— Люся — Тамаре — мне. Три звена.

Деревня.

— Фетисов — отступил, — сказал я.

— Надолго?

— Насовсем. На этот раз — насовсем.

Она подняла голову. Посмотрела на меня — внимательно, как смотрела, когда решала: верить или уточнять.

— Насовсем? — переспросила она.

— Через месяц — карты перетасуются, Валь. И Фетисов — выпадет из колоды.

Она не спросила — «почему через месяц» и «откуда знаешь». Четыре года — и Валентина научилась не спрашивать. Не потому что не хотела знать — потому что доверяла. Доверие — не слепое, а — выстроенное. За четыре года «чувствую — перемены будут» ни разу не обмануло. Продовольственная программа — пришла, когда я сказал. Газификация — состоялась, когда я сказал. Хрящев — сломался, когда я сказал. Валентина — считала. Не в блокноте, как Нина, — в голове. И — доверяла.

— Ладно, — сказала она. — Ладно, Паш.

И вернулась к тетрадям.

А за окном — октябрь. Тёмный, холодный, с первым снегом, который ещё не лёг, но — готовился. Через месяц — ноябрь. Десятое число. Утро. Заречье.

И — всё изменится.