Двадцать два несчастья – 6

Глава 23

Каша пригорела.

Я стоял у плиты и смотрел, как пшенка, еще минуту назад послушно булькавшая под крышкой, превращается в бурую окаменелость на дне кастрюли. В доме Анатолия газовая плита была с разболтанными конфорками — на минимуме пламя тухло, на максимуме работало как доменная печь, причем среднего положения конструкцией, видимо, было не предусмотрено. За все это время в Морках я так и не приноровился.

Каша, впрочем, была отнюдь не первым пунктом программы. Проснулся я без всякого будильника в пять сорок пять. Тело намертво привыкло вставать в одно время и будило теперь с точностью плюс–минус десять минут.

Слыхал я про каких-то «коучей», которые учат, как правильно жить, и часто проповедуют ранний подъем. Мол, вставай в пять утра и сразу изменишь жизнь. Можно подумать, от этого ты будешь меньше спать или часов в сутках прибавится! Нет, тут дело в другом. Ведь на самом деле фокус тут не в раннем подъеме, а в постоянстве: мозгу все равно, в шесть утра пробуждаться или в девять, лишь бы каждый день одинаково. Тогда циркадный ритм калибруется, мелатонин выбрасывается вовремя, и засыпаешь вечером, не считая овец, а за минуту. Это и есть физиология, она работает со всеми.

Конечно, обязательно выпил традиционный стакан теплой воды, глядя из окна на темный еще двор. Кстати, доводилось мне слышать в сети от тех же то ли «коучей», то ли каких-то инфоцыган, что стакан воды с утра нужен для «запуска метаболизма». На самом деле метаболизм никогда и не останавливается и в запуске не нуждается; это биохимия, второй курс, первый семестр. Просто за ночь организм теряет пол-литра воды с дыханием и испарением через кожу. И начинать день обезвоженным, когда кран в двух шагах, глупо.

Потом, накинув куртку, я вышел на крыльцо. Один, потому что и Валера, и Пивасик с самого утра подозрительно молчали, но оба были в наличии. Видимо, перестрессовали за эти дни без меня и сейчас отсыпались.

Втянув свежий воздух всей грудью, я ощутил, что живой, что начинается прекрасный новый день, а впереди еще много интересного! И ничто не могло изменить моего отношения, даже иней на перилах.

Глядя на низкое светлеющее небо, я напитывался энергией. И нет, это никакая не метафора, и дело тут не в закаливании. Как я уже раньше объяснял, моему организму критически важны эти утренние десять минут на воздухе, потому что даже на рассвете сквозь облака снаружи набиралось три–четыре тысячи люкс, и этого хватало, чтобы меланопсиновые клетки сетчатки отрапортовали гипоталамусу: утро, хозяин, мелатонин убрать, кортизол поднять.

Причем через окно фокус не работает, именно поэтому в Казани я выходил на балкон — стекло отсекает нужный спектр раз в пятьдесят, так что можно хоть весь день сидеть у окна и оставаться для собственного мозга в вечных сумерках.

Щурясь в небо, я слушал, как за забором кто-то, скорее всего, Игорек, колет дрова, и делал легкую зарядку: наклоны, мягкую ротацию для грудного отдела, пару приседаний. Ничего героического я не совершал, межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают, если их не размять, а моя поясница, убитая годами дивана и бутылки, ныла особенно охотно.

Закончив разминку, я прижал два пальца к шее и отсчитал пятнадцать секунд, после чего умножил на четыре. Получилось, что пульс после легкой физнагрузки у меня — cто двенадцать. Еще месяц назад после такой же зарядки было сто двадцать восемь, и Система тогда сухо отметила низкую толерантность к нагрузке и детренированность.

Шестнадцать ударов разницы при той же работе значило, что мое сердце больше не захлебывается частотой, не пытается компенсировать слабость паникой — оно все еще колотится выше сотни, до хорошей формы мне далеко, но ритм стал ровнее, а дыхание восстанавливается быстрее. Организм справляется экономнее: ударный объем понемногу растет, и кровь прокачивается без прежней суеты. Если пересчитать на сутки, шестнадцать ударов в минуту — это двадцать три тысячи сокращений, которых больше нет. Двадцать три тысячи раз в сутки миокарду не нужно сжиматься впустую. А главное, в этом нет никакой магии, только адаптация к нагрузке. Те же движения, тот же объем, а тело отвечает спокойнее. И это за какой-то месяц!

Я довольно улыбнулся. Поработал на славу, что и говорить.

И тут в углу зрения самопроизвольно мигнуло полупрозрачное окно, в ушах раздался легкий перезвон, и я увидел:

Внимание! Функциональность Системы восстановлена до 8%!

Подключен модуль предиктивного моделирования.

Доступны функции: прогнозирование динамики патологий при заданных условиях, моделирование сценариев «если — то».

Ограничение: точность прогноза зависит от объема накопленных данных об объекте.

Минимальное условие: одна полная диагностика. Оптимальное: две и более с интервалом.

Когда я дочитал, окно свернулось, уступив место другому:

Активировать самодиагностику?

Я согласился, чего уж теперь отказываться.

Самодиагностика завершена.

Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.

День с момента активации: 41.

Текущее физическое состояние: умеренное (стабильная положительная динамика).

Прогнозируемая продолжительность жизни: 4–6 лет.

Динамика патологий:

— Атеросклероз коронарных сосудов: стеноз 32,8%. Эндотелиальная функция восстановлена на 40%. Бляшки стабильны, признаков кальцификации не выявлено.

— Печень: стеатоз регрессировал до минимального. Биохимические показатели в норме. Фиброз F1 — без прогрессирования, начальные признаки обратного ремоделирования.

— Углеводный обмен: инсулинорезистентность снижена суммарно на 41%. Гликемические пики в пределах физиологической нормы. Преддиабет компенсирован.

— Бронхолегочная система: вентиляция в норме. Остаточное воспаление не определяется. Сатурация 98–99%.

— Реология крови: вязкость в норме. Риск тромбообразования — низкий.

— Масса тела: 117,8 кг (−11,2 кг от исходного). Потеря жировой массы преобладает. Мышечная масса нарастает.

Ключевые показатели:

— Без алкоголя: 984 часа.

— Без никотина: 998 часов.

— Артериальное давление: нормотензия (122/78 в покое).

— Пульс покоя: 64.

— Кортизол: в пределах нормы. Циркадный ритм секреции восстановлен.

— Сон: стабильный, 7 часов 48 минут в среднем. HRV 59. Латентность засыпания — 8 минут.

— Физическая активность: регулярная. Аэробная выносливость увеличена на 35%. VO₂max: рост на 18% от исходного.

Системная оценка: организм перешел в фазу устойчивого восстановления. Кумулятивный эффект изменений превысил порог обратимости по трем из семи контролируемых систем. Риск возврата к критическому состоянию при сохранении текущего режима — менее 12%.

«Умеренное»… Текущее физическое состояние — умеренное! Не «тяжелое», не «тяжелое, ближе к умеренному», с которым я ходил последние две недели, как с клеймом. Просто «умеренное».

До нормы еще как до Пекина раком, и фиброз никуда не делся, и бляшки в коронарных сосудах не рассосутся по волшебству, но я перестал умирать и действительно начал потихоньку выкарабкиваться!

Отодвинув кастрюлю с останками пшенки, я открыл форточку. Сырой воздух с привкусом печного дыма и подмерзшей земли вполз в кухню. Иней густо лежал на заборах белой ершистой коркой, дым из соседских труб поднимался ровными столбами, почти не качаясь, — безветрие.

Я полез в холодильник за яйцами. Чистые углеводы натощак при моей инсулинорезистентности — решение сомнительное, даже если это всего лишь пшенная каша, а два яйца на чугунной сковороде с каплей оливкового масла легко решили вопрос. Белок и жиры не дают резкого подъема сахара в крови, из-за которого наваливается сонливость и потом снова тянет что-то пожевать.

А вот вместо кофе сегодня я решил заварить ройбуш — прихватил пачку в Казани, когда закупался продуктами. Ройбуш — очень вкусный настой из южноафриканского кустарника. С утра он полезен тем, что не содержит кофеина, значит, не повышает пульс и давление. Он мягкий для желудка и почти не содержит танинов, поэтому меньше мешает усвоению железа, чем черный чай. А главное, в нем есть уникальный флавоноид аспалатин, это такой антиоксидант, который защищает клетки от окислительного стресса, улучшает обмен глюкозы и чувствительность к инсулину, что для тела Сереги… э, уже моего тела, очень и очень важно. Итог простой: ройбуш — теплый напиток без излишней стимуляции, без нагрузки на нервную систему и с положительным воздействием на организм.

Заварив чайку, с дымящейся кружкой я сел у окна и с наслаждением начал пить.

Проснувшийся Валера не стал митинговать с самого утра, а просто свернулся на подоконнике, подставив серый бок утреннему солнцу. За забором Людмила Степановна развешивала белье, заметила меня в окне и помахала. Я кивнул в ответ. На часах время близилось к семи. Тихое утро, и ничего, кроме пригоревшей каши, не сулило сюрпризов.

Допив чай, я сполоснул кружку, наложил еды питомцам, долил воды и начал собираться на работу. Сегодня мне предстоял обход в ЦРБ до обеда, потом, если никто не помрет и не родится, свободный вечер, который я пока не придумал, как провести. Не потому, что не знал, чем заняться, нет. Скорее, от большого числа задуманных дел.

Но поразмышлять о планах на вечер мне не дали. Потому что началось какое-то светопреставление.

Сначала донесся нарастающий заполошный лай — не один голос, а сразу несколько. Потом отрывистые и неразборчивые крики, хлопанье калиток, тяжелый топот по мерзлой земле, и поверх всего — сиплый рев, в котором я не сразу узнал тракторный мотор. Шум нарастал.

Заподозрив неладное, я рванул на крыльцо.

По улице бежали мужики. Реально бежали сломя голову, но удивил меня даже не сам факт утреннего забега, мало ли, может, в Морках решил провести марафон, а то, что в руках у них были вилы, топоры, дубинки, лопаты, а у двоих за плечами раскачивались двустволки!

Бабы стояли у заборов, кричали вслед. Одна, в наброшенном на плечи пуховике, бежала следом не отставая. Мимо протарахтел трактор — рыжий, в засохшей грязи по самую кабину; тракторист газовал, не жалея двигатель, и на прицепе подпрыгивали еще трое мужиков с черенками от лопат.

— Анатолий! — крикнул я, разглядев хозяина дома.

Тот обернулся, и я увидел, что лицо у него было красное и встревоженное.

— Что случилось? — спросил я, быстро приблизившись.

— Бандиты! — выдохнул он. — Казанские, приехали на двух джипах! Дед Элай разглядел номера — татарстанские. Говорит — приехали доктора убивать за долги.

— Какого доктора?

Анатолий посмотрел на меня так, будто я спросил, какое сегодня время года.

— Тебя, Сергей Николаич. Какого еще? — Он развел руками. — Не Ачикова же!

Дальше он объяснял на бегу, путаясь и глотая слова. Дед Элай, сидя по обыкновению на лавке у калитки, заметил на подъезде к Моркам два крупных внедорожника. Из переднего вышел бритоголовый в кожаной куртке, размял ноги, зевнул и осмотрелся, после чего поинтересовался, где он может найти Серегу Епиходова, он же Серый, он же Жирный доктор, он же Пьяный лепила. По выданным эпитетам я узнал Чингиза, но перебивать не стал.

— Дед Элай их сразу прочухал! — сообщил Анатолий.

Короче, Элай Митрофанович, местное «информбюро», немедленно классифицировал визитеров как «казанскую братву», связал их с доктором Епиходовым, на которого, по деревенским сведениям, имелись виды у татарского криминалитета, и отправил бандюков искать меня куда-то в сторону Семисолы. Возможно, к дяде Пашивеку.

А сам запустил сарафанное радио, рассказав о бандитах Геннадию и много еще кому, но Анатолий отследил только свою цепочку. Геннадий поведал жене Анатолия. Та — Ларисе Степановне. Лариса Степановна — еще кому-то.

Запущенное дедом Элаем радио сработало буквально за минуты, благо в Морках в восемь утра на ногах был весь поселок, кроме Смирновых.

Снежным комом новость обросла подробностями, которых в природе не существовало: бандитов стало то ли восемнадцать, то ли двадцать четыре, вооружены якобы автоматами, и приехали не просто доктора убивать, а еще и больницу сжечь. А заодно изнасиловать всех баб, включая бабу Матрену и слепую парализованную бабку Налтичку.

К тому моменту, как я вышел на крыльцо, весть долетела до Чукши, Семисолы, Шордура и Кужнура, и люди подтягивались на машинах, тракторах и пешком. На работу, ясен пень, никто не пошел, потому что какая может быть работа, когда татарская братва приехала творить беспредел?

В общем, я побежал к въезду в Морки вместе со всеми. Правда, безоружным, потому что уже догадывался, кто это. Но хорошо хоть тулуп успел натянуть. И шапку.

Толпа густела на глазах. Из переулков выныривали мужчины с серьезными лицами и хозяйственным инвентарем, женщины в наспех накинутых куртках, возбужденные подростки. Один дедок, согнутый в три погибели, припустил по обочине с проворством, никак не соответствовавшим его диагнозу, — на прошлой неделе он жаловался мне на коленные суставы и утверждал, что не может дойти до почты.

Сбоку подъехал «уазик-буханка» с мужиками из Кужнура — выгрузились, вооруженные кто чем, и без единого слова влились в общий поток. Деревенский мужик с испитым лицом тащил под мышкой ледоруб. Короткостриженый парень лет двадцати пяти с накачанными руками шел без всякого оружия — ему, судя по комплекции, оно и не требовалось.

У поворота на главную дорогу я увидел даже участкового из Чукши. Стас занял позицию чуть впереди толпы, в расстегнутой форменной куртке, рука его лежала на кобуре. Формально он, как я узнал, «выяснял обстоятельства», но фактически держался плечом к плечу с остальными и никого не разгонял. Рядом топтался местный молодой сержант и делал вид, что записывает что-то в блокнот.

Среди прибывших из Чукши я заметил Венеру. Она стояла чуть в стороне, у забора крайнего дома, в синей куртке с белой полосой — приехала с кем-то из деревенских. Волосы ее были перехвачены наспех, щеки горели. Увидев меня, она побежала навстречу.

— Сергей, вы что здесь делаете? — Она взяла меня за рукав и потащила в противоположном направлении. — Прячьтесь! Вас убивать приехали!

И так она искренне за меня переживала, что под ложечкой сжалось. Слегка приобняв ее, я ласково произнес:

— Не волнуйтесь, Венера Эдуардовна, это не по мою душу ребята.

Пока она недоверчиво и не желая отпускать, держала меня за руку, я прикинул на глаз: общая масса этого сельского флэш-моба тянула под сотню, считая баб и подростков, которые прибились хвостом. Сотня человек, собравшихся меньше чем за час, с вилами и ружьями, потому что дед Элай заявил, что доктору, которого вчера едва отбили на собрании, снова грозит опасность. В горле встал ком, и, стиснув зубы, я высвободил руку, шепнув Венере, чтобы не переживала, и пошел к машинам, застрявшим на въезде в поселок.

Толпа безжалостных и беспощадных сельских бунтовщиков обступила два автомобиля. Один — свежевымытый черный «крузак», второй, за ним впритирку, темно-серый и с рыжеватыми пятнами на порогах «паджерик».

Кто-то подогнал «жигуленок» поперек дороги — то ли для баррикады, то ли криво припарковался, — но эффект был тот же: проезд перекрыт. За этим импровизированным укреплением поблескивали стволы ружей и зубья вил, и общая картина напоминала кадр из учебника по истории крестьянских восстаний.

Из машин благоразумно никто не выходил. Бандиты, видимо, правильно оценили обстановку и не рыпались. Что ж, мудрое в кои-то веки решение. Странным было только то, что никто не пытался со мной связаться — ни Чингиз, ни Михалыч, а это точно были они, судя по «крузаку» первого.

Тем временем участковый Стас стоял у водительского окна и разговаривал с кем-то внутри через щель. Тон его был деловой, скучноватый — так инспектор ГИБДД общается с водителем, нарушившим разметку, но я видел, что скукой там и не пахнет. Разгоряченный участковый даже жаждал хоть какой-то агрессии, чтобы стереть пришельцев в порошок.

Я протиснулся через плотные ряды, отцепил чью-то руку от рукава куртки и подошел к машине. Постучал костяшками по окну.

Стекло опустилось.

За рулем сидел Чингиз с такими круглыми глазами, что даже шрам на брови уехал куда-то под сбритую челку.

— Салам алейкум, Чингиз, — сказал я, улыбнувшись.

— Серый, — сказал он вроде бы спокойно, но голос подрагивал. — Красивая у тебя деревня. Гостеприимная. Я бы сказал — партизанский край.

— Ты же мог позвонить.

— Михалыч сказал, что мы типа сюрприз тебе сделаем…

— Удался ваш сюрприз, — ухмыльнулся я.

— Ну блин… — выругался Чингиз, которого только сейчас начало отпускать.

Рядом с ним сидел бледноватый Рама, который косился через стекло на мужика с двустволкой, замершего метрах в пяти и прикидывавшего, судя по выражению лица, стоит ли тратить патрон. Помнится, именно он приходил вместе с Чиной в мой первый день в этом теле.

— Здорово, Серый, — поприветствовал он меня.

— Здравствуй, Сергей Николаевич, — донеслось изнутри.

Заглянув в салон, я увидел Михалыча на заднем сиденье. Авторитет похудел, куртка сидела свободнее, скулы обозначились резче, но глаза оставались по-прежнему живыми и цепкими.

— И вам не хворать, Сан Михалыч, — сказал я.

Рама издал нервный смешок и икнул.

— Рама, дыши, — сказал я.

— Я дышу, — буркнул Рама. — Скажи деду с ружьем, чтобы тоже подышал.

Кивнув, я улыбнулся и обернулся к толпе.

— Мужики, это свои. Они из Казани приехали ко мне, по делу.

— Какому такому делу? — напряженно спросил какой-то могучий мужик с дюжими кулаками. — Скажи им, что у тебя с ними никаких дел быть не может! А будут рыпаться, мы их вместе с их катафалками прикопаем!

— Важному делу, мужики, — ответил я. — Говорю же, свои.

Некоторое время все молчали, потом дед Элай, стоявший в первом ряду в неизменной ушанке, прищурился и окинул «крузак» оценивающим взглядом.

— Свои, говоришь, — произнес он скрипучим голосом. — А чего стекла черные? Честному человеку прятаться незачем.

Из-за спины Элая поддакнули. Вилы не опустились.

— Документы на машины покажете? — казенным, процедурным тоном спросил Стас, обращаясь к обоим автомобилям.

Чингиз без слова протянул техпаспорт. Стас поглядел, кивнул, вернул. Из «Паджеро» высунулся лысый Витек и, барабаня пальцами по рулю, протянул в окно свой комплект. Стас проверил и его.

Михалыч открыл дверь и вышел. В хорошей кожаной куртке без понтов — ни золота, ни печаток, ни дорогих часов. Огляделся медленно. Толпа, вилы, ружья, трактор, дедок в ушанке, участковый с кобурой. Все увидел, оценил.

Повернулся ко мне и негромко сказал:

— Серый, ты тут уже полдеревни успел из могилы вытащить, что ли? А иначе я не понимаю, чего они все за тебя впряглись так лихо?

Я промолчал, лишь улыбнулся и пожал плечами, а Михалыч посмотрел на Элая, и я тихо подсказал ему имя.

— Дед, — сказал он. — Элай Митрофанович! Убери народ. Я приехал не воевать, а санаторий смотреть.

— Какой еще санаторий? — подозрительно спросил Элай.

— Ваш санаторий, который разваливается. «Лесную сказку». Сергей Николаевич обещал показать.

— Зачем это? — буркнул дед и перевел взгляд на меня.

— Это инвестор, Элай Митрофанович. Его зовут Александр Михайлович, он приехал «Лесную сказку» смотреть. Тот санаторий, что за Кужнуром, в лесу. Негоже ведь такому добру пропадать, его восстанавливать нужно.

Дед Элай пожевал губами, покосился на «крузак», на Михалыча, на меня и обернулся к толпе:

— Слыхали? Инвестор. Санаторий смотреть приехал. — Помолчал, добавил с расстановкой: — Ну, пускай смотрит. Только чтобы потом не жаловались — мы предупредили.

Это «предупредили» прозвучало так, что Рама икнул и вжался в кресло. Но вилы, хоть и медленно и нехотя, но начали опускаться. Кто-то закинул двустволку на плечо и полез за сигаретами. Мужик на тракторе заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как под колесами «крузака» потрескивает тонкий ледок в колее.

Михалыч, который, судя по всему, тоже стрессанул мама не горюй, расслабился и поманил к себе:

— Ну, иди сюда, Серый, хоть обниму тебя! Рад видеть! Ты же мне жизнь спас, бродяга!