Двадцать два несчастья – 6

Глава 19

— Вы видите, Сергей Николаевич? — прошептала вдруг Фролова.

Я увидел. А увидев, тихо вздохнул с облегчением, потому что кишка начала розоветь!

Сначала это было лишь одно небольшое пятно розового цвета на фоне синюшной стенки, как первая проталина на весеннем снегу, что означало локальное восстановление кровоснабжения. Затем розовая зона стала расширяться.

По петле прошла перистальтическая волна — сокращение стенки. Она была слабой и вялой, однако сам факт ее появления говорил о сохранении жизнеспособности нервно-мышечного аппарата кишки. Я проверил пульсацию на аркадах брыжейки — на сосудистых дугах, питающих кишечник, — и она определялась. Пульсация была слабой, но присутствовала, что подтверждало восстановление кровотока.

Это означало, что ишемия была обратимой. Некроз оказался поверхностным и не затронул серозу, то есть наружную оболочку кишки. Следовательно, кишка оставалась жизнеспособной, и резекция не требовалась.

— Живая, — сказал я.

Ачиков выдохнул. Тихо, почти неслышно, но я расслышал.

— Резекция не нужна, — добавил я, вправляя петлю обратно в брюшную полость. — Переходим к пластике.

Дальше началась рутинная часть операции. Я укрепил заднюю стенку пахового канала, то есть зону, через которую ранее вышла грыжа. Для этого использовалась хирургическая сетка — синтетический имплант из полипропилена, который служит внутренним каркасом и не дает грыже образоваться повторно за счет того, что через его ячейки со временем прорастают собственные ткани пациента.

Сетка нашлась одна, последняя, лежавшая в стерилизационном барабане с давней маркировкой «2019», из тех запасов, которые никто не обновлял, — полипропилен, десять на пятнадцать сантиметров.

Я подрезал ее по размеру и зафиксировал узловыми швами на пупартовой связке и внутренней косой мышце. Пластика по Лихтенштейну считается золотым стандартом, поскольку сетка укладывается без натяжения тканей и надежно закрывает грыжевой дефект.

Затем последовало послойное ушивание. Кожу я закрыл косметическим швом.

Последним шагом стала повязка.

— Все, — устало сказал я, снимая перчатки.

Операция заняла час двадцать, причем кровопотеря была минимальная, грамм пятьдесят. Ринат лежал на столе с закрытыми глазами и дышал ровно.

Николай Борисович показал мне большой палец — гемодинамика стабильная, давление в норме.

Фролова осталась с пациентом, а я содрал перчатки, бросил в ведро и вышел в коридор.

Стянул шапочку и прислонился к стене. Ноги гудели, спина ныла, а руки подрагивали — не от страха, а от усталости и адреналина, который требовал выхода.

Система разразилась стандартным предупреждением, которые я обычно игнорировал, но сейчас изучил:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано: повышение кортизола (×3,2 от нормы), адреналина (×2,8).

ЧСС 98, тремор мелкий, уровень глюкозы крови снижен.

Рекомендуется прием пищи и отдых не менее 30 минут.

Не рекомендуется принятие ответственных решений в состоянии постстрессовой декомпенсации.

Отдых тридцать минут? Как же.

Жена Рината, бледная, дрожащая, ждала у стены напротив операционной, вцепившись в пластиковый стул, и при виде меня шагнула вперед так, словно готовилась к худшему.

— Жить будет, — сказал я ей. — Кишку спасли, так что недельку полежит, а потом домой. Не волнуйтесь. Все теперь будет хорошо.

Она не заплакала, но зажала рот обеими руками, согнулась пополам и замычала, как от боли, только это была не боль, а чудовищное облегчение.

— У нас пятеро детей, — через силу прошептала она, выпрямившись. — Если бы вы не…

— Пусть мешки по сто кило больше не таскает, — перебил я, потому что слушать благодарность было почему-то невыносимо. — И к врачу — когда болит, а не когда уже невмоготу и упал.

Она закивала часто-часто, после чего ушла в палату к мужу, которого уже перевезли из операционной.

Рядом появился Николай Борисович — все еще в хирургическом костюме, с красными полосами от маски на щеках.

— Чисто сработали, Сергей Николаевич, — сказал он негромко и одобрительно. — Вы и кишку спасли, и самого его тоже.

— Мы спасли, — поправил я и усмехнулся. — Вместе.

Он скупо усмехнулся в ответ и ушел переодеваться.

Ачиков прошел мимо, не поднимая глаз. Ни злости, ни уважения, ни раскаяния на лице не было, а эмпатический модель показал, что он просто устал — сильно перенервничал.

Я уже собирался уйти в ординаторскую, когда в конце коридора показалась Александра Ивановна. Шла быстро, в пальто нараспашку, с хмурым лицом — видимо, только приехала. Скорее всего, кто-то все-таки до нее дозвонился.

Она подошла, окинула меня взглядом с головы до ног. Я и сам представил себя со стороны — мокрые пятна пота на хирургическом костюме, красные руки после мытья, помятая шапочка в кулаке.

— Кто принял решение оперировать? — не криком, как я ожидал, а ровным, протокольным голосом спросила она.

— Я, — ответил я. — Ущемленная паховая грыжа с ишемией кишки. Транспортировка в областную заняла бы минимум два часа, за которые начался бы некроз.

— Почему не вызвали санавиацию?

— По той же причине. Час-полтора на организацию, плюс летная погода — а за окном дождь с обеда.

— Информированное согласие подписано?

— Подписано до начала операции. Фролова — свидетель.

Александра Ивановна помолчала, глядя мимо меня, в стену.

— Ачиков ассистировал?

— Да, Сергей Кузьмич ассистировал. Николай Борисович давал анестезию.

— Исход?

— Кишка жизнеспособна, резекция не потребовалась. Пластика по Лихтенштейну. Гемодинамика стабильная.

Она опустила взгляд на свои руки, и этот жест — привычка человека, который подавляет то, что хочет сказать, — я уже видел раньше. После Василия она кричала. После Бори — устроила разнос. После пронесенного в палату Борьки Пивасика — грозила увольнением.

Я ждал чего-то подобного и сейчас, но Система показала совсем другое.

Сканирование завершено.

Объект: Чемышева Александра Ивановна, 55 лет.

Доминирующие состояния:

— Прагматический расчет (78%).

— Тревога ситуативная (67%).

— Подавленное признание компетенции (41%).

Дополнительные маркеры:

— Взгляд на руки — подавление импульса.

— Отсутствие повышения голоса — сознательный контроль.

— Учащенное моргание — внутренний конфликт.

Вот оно что. Прагматический расчет на первом месте, как и всегда, но тревога вытеснила привычное раздражение, и беспокойство было, скорее всего, не из-за состояния пациента — щас! — а из-за завтрашнего собрания. «Бунта», как выразился Анатолий.

— Протокол операции оформите до утра, Сергей Николаевич, — сказала Александра Ивановна. — С подписями всех участников. На моем столе к восьми.

И ушла не оглядываясь, застегивая пальто на ходу. Ни похвалы, ни угрозы, ни «будете нести ответственность». Впервые за все мое время в Морках Александра Ивановна промолчала, и это было страннее любого крика.

Либо она наконец испугалась, либо готовила что-то, до чего мне сейчас, с кортизолом в три раза выше нормы, додуматься было не по силам.

Коридор опустел. Я зашел в ординаторскую и начал тщательно мыть руки, глядя, как мыльная вода уходит в раковину.

За окном стемнело.

***

Домой я вернулся как лимон, прошедший через дешевую китайскую соковыжималку.

На пороге снова стояла трехлитровая банка молока. В приложенной записке было написано кратко и емко:

«Сергей Николаевич! Это опять я. Молоко вечернее».

Подписи не было.

Какая-то «Санта-Барбара» пополам с «Собакой Баскервилей»!

Я вошел в дом, бережно прижимая банку к груди (ну не оставлять же ее на крыльце. А кому возвращать — я не знал).

Картина, открывшаяся мне в доме, была достойна коллективной кисти Рембрандта и Леонарда Парового: Валера лежал на моей кровати, а к нему тесно прижимался Пивасик. Но и этого оказалось им мало. Видимо, чтобы компенсировать мое отсутствие, в свою компанию ребятишки включили мой носок. Так сказать, частично заменили хозяина с помощью подручных средств.

— Привет, суслики! — бодрым голосом сказал я.

Пивасик мгновенно взлетел на люстру и оттуда ответил склочным, независимым голосом:

— Кто обзывается — сам называется!

А Валера обиделся — он не любил, когда я называл его сусликом. Пивасика он еще как-то терпел, а вот когда я — не любил. Спрыгнул с кровати и демонстративно отвернулся.

— Валера, хорош крыситься, — примирительно сказал я, — вообще-то я принес молоко от вечерней дойки. Еще теплое, между прочим.

Не знаю, то ли мои слова, то ли запах парного молока, после того как я открыл банку, возымели на Валеру благотворное действие — но буквально за долю секунды он уже сидел на кухне орал дурниной, требуя свою законную порцию.

Недолго думая, я налил и себе полный стакан этого распрекрасного молока — домашнего, коровьего, настолько жирного, что прямо видно невооруженным глазом. И пахло оно столь умопомрачительно, по-настоящему, прям как в детстве у бабушки в деревне.

Подлетел Пивасик и уселся прямо на столе. Он зыркнул на меня одним глазом и свирепо щелкнул клювом.

— Тоже хочешь молока? — удивленно спросил я. Вроде попугаи не пьют молоко. Хотя я точно не знаю, надо бы прогуглить.

— Слышь, малая, как ты ваще? Венерка ушмаляла в амбулаторию. Хата свободна. Приходи, я щедрый. Тебе понравится, — произнес Пивасик странно знакомым мужским голосом, а затем улетел обратно в комнату.

Я чуть молоком не захлебнулся. Еле откашлялся.

Но не успел я обдумать эти слова и выпить даже полстакана, как зазвонил телефон.

Со вздохом отставил я это вкуснейшее молоко, потянувшись за телефоном. И замер. Потому что звонил Караяннис. Он уже почти неделю не подавал никаких признаков жизни, хоть и обещал со мной связаться. А я тоже не писал и не навязывался. Потому что знал: если он не на связи — значит, очень занят. Задачу я ему обрисовал, основные векторы мы тоже набросали. Все остальное я оставил на откуп ему, и вот сейчас он мне звонил, и я прямо сделал стойку:

— Алло, — торопливо сказал я. — Здравствуйте, Артур Давидович!

— Здравствуй, Сергей. — Голос Караянниса звучал как-то странновато.

Я попытался разобраться в этих оттенках его речи, но, как обычно, не преуспел.

— Как дела у тебя? — спросил он.

— Дела? Отлично, — похвастался я, но потом на всякий случай добавил: — Хотя с какой стороны посмотреть. Здесь, в Морках, на работе меня уволили, зато в аспирантуру поступил.

— Как это предсказуемо, — расхохотался Караяннис. — Ты можешь мне назвать хоть одно медицинское учреждение на этой планете, где бы ты поработал и откуда бы тебя не уволили?

Он не мог не ерничать. А я надулся и даже слегка обиделся, но отвечать все равно пришлось. Все-таки мой адвокат.

— Из Чукши меня пока еще не выгнали. Только из Морков, — проворчал я.

— Они просто в этих Чушках еще ничего не поняли. А вот насчет аспирантуры — молодец. Когда в Москву? — моментально перешел на деловой тон Караяннис.

— Ну, заваспирантурой сказала — через неделю надо быть. На следующие выходные мне кровь из носа нужно махнуть в Казань. Две недели я отрабатываю здесь, в Марий Эл. А потом поеду в Москву, как раз уволюсь отсюда, — отрапортовал я.

— Отлично, — после секундной паузы проговорил Караяннис. — Значит, нужно будет нам обязательно встретиться. Ты только мне заранее скажешь, чтобы я в своем плотном графике нашел для тебя минутку. Здесь, неподалеку от моей конторы, есть один такой хороший ресторанчик, грузинский, между прочим. Его совсем недавно открыли, меньше месяца назад, и публика еще не проторила сюда дорожку. Поэтому он, по сути, малолюдный. Можем спокойно посидеть и поговорить, — сделал толстый намек Караяннис, который любил вкусно и на шару поесть.

Я вздохнул, понимая, кто именно будет оплачивать все это пиршество.

— Да, конечно, грузинская кухня — это супер, — вяло пробормотал я.

Ну а что мне еще оставалось?

— Теперь давай ближе к делу, — снова перешел на деловой тон Караяннис. — Значит, смотри, Сергей, насколько мне стало известно, в твоем деле нарисовалось завещание.

— Завещание? — обалдел я. — Какое завещание?

— Ну, академик Епиходов написал завещание, в котором вся его недвижимость переходит супруге, Ирине Епиходовой.

Я чуть трубку из рук не выронил. Точно знал, что никакого завещания я никогда не писал! Помню, Белла пыталась меня затянуть к нотариусу, чтобы это все оформить. Но так-то мы, дети советской страны, воспитанные в духе атеизма, к вопросам внезапной смерти всегда относились наплевательски, будучи уверенными, что доживем до ста лет, а потом наше самое справедливое в мире государство обязательно позаботится, чтобы все по закону перешло нашим потомкам. И вопросами завещаний особо не заморачивались. И я в том числе. Поэтому я тогда благополучно от Беллы отбился. Ирина же никогда даже попыток таких не делала. Наоборот, обходила вопрос моего возраста стороной, подчеркивая, что я молодой и еще ого-го. Поэтому не в ее интересах было затаскивать меня к нотариусу. А тут внезапно — завещание?

— Это подделка, — сказал я и осекся, поняв, что брякнул не туда.

— А ты откуда знаешь? — сразу же сделал стойку Караяннис.

Блин, и вот что ему ответить? Я чуть не охнул, но вовремя спохватился и закрыл рот. После секундного обдумывания, осторожно сказал:

— Много работал с Сергеем Николаевичем, — начал выкручиваться я, — и прекрасно знаю его отношение к этим всяким завещаниям. Он был очень суеверным в этом плане. И никакого завещания не писал, это уж точно. У них даже ссора с женой по этому поводу была — я прекрасно помню тот случай. Потому что у нас консультация была назначена, я готовился к отчету. Представьте, почти неделю сидел, проводил исследование, а он потом пришел злой после разговора с Ириной и никакой консультации не получилось. Все сорвалось. Я это все прекрасно запомнил.

— Ну, ты же не знаешь всех нюансов, — возразил Караяннис. — Может, сегодня поссорились, а завтра она ему поулыбалась, спинку погладила, и он аж бегом все подписал. Или она ему под руку что-то подсунула. Тоже вариант.

Здесь мне крыть было нечем. Я точно знал, что не подсовывала. Хотя, с другой стороны… А кто его знает? Было у меня несколько моментов, когда я перед операцией находился практически в полубессознательном состоянии, и подсунуть мне что угодно вполне можно было — я плохо помню те моменты сквозь мутную пелену боли. Поэтому Караяннису ничего не ответил.

— И еще такой момент, — замялся адвокат, — это, конечно, к данному делу не относится, но ты, Сергей, парень ушлый и, может, как-то подумаешь над этим. Нет так нет, я пойму.

— О чем вы говорите? — не понял я.

— Да вот, мой человечек пару дней назад встречался с Чемоданниковым. Тебе это имя ничего не говорит?

Я вздрогнул. Чемоданников? Павел Валентинович? Это был мой соратник, товарищ. Ученые, тем более в моем возрасте, как правило, общаются исключительно в своей среде, среди таких же сухарей-исследователей. И очень мало кто выходит за рамки этого сообщества. У меня тоже было несколько друзей и знакомых, которые остались еще со времен общения с Беллой. И вот Чемоданников входил в эту группу.

Дело в том, что Белла дружила с его женой Симочкой, и так уж получилось, что они периодически вместе ходили по магазинам, еще какие-то крутили женские дела, в основном бытового характера. Симочка, насколько я помню, работала директором ателье, и Белла очень гордилась таким знакомством. В те времена иметь знакомых в ателье — это была большая удача. Соответственно, мы пару раз встречались на даче и в каких-то ресторанчиках по незначительным праздничным поводам, вот там я и задружился с Павлом Валентиновичем. Он работал завгаром — грубоватый мужик, но, во-первых, их семья хоть из простых, но очень тянулась к высокому: к науке, к искусству и так далее. А во-вторых, Чемоданников чинил мне машину, помогал, если что, по всяким хозяйственным делам, к которым руки у меня не стояли. Понятно, что не сам лично, но тем не менее я это все делал исключительно через него.

А самое главное, мы с ним сдружились на почве любви к бане. Каждое воскресенье утром ходили в Сандуны. Брали с собой чай, веники и уходили туда почти на весь день, не пропускали ни одного выходного, разве что случался какой-то форс-мажор типа научной конференции у меня, когда я уезжал за пределы Москвы. И эта наша традиция продолжалась не один десяток лет, поэтому я могу точно сказать, что Чемоданников был моим другом-приятелем.

— И что он сказал? — спросил я с замиранием сердца.

— Так вот, мой человечек поговорил с этим Чемоданниковым, и тот сказал интересную вещь. Мол, что Епиходов, старый Епиходов… — от этого слова я аж вздрогнул (я не считал себя тогда старым, но проглотил и никак не прокомментировал это слово), — так вот, Епиходов чувствовал себя нормально. Они за пару дней перед его смертью вместе ходили в баню. И парились там с вениками. И вот отсюда вопрос — как человек, причем опытный врач, мог ходить в баню, на следующий день еще участвовать в городском марафоне по бегу, а потом взять и внезапно умереть от продолжительной болезни? — сказал Караяннис. — Тебе не кажется это странным, Сергей? Смотри: они сходили в баню, он побегал, потом прошло еще пару дней, и он внезапно умер на операционном столе. Как так бывает? Вот что мне непонятно.

Я сглотнул ком, который появился у меня в горле, и ничего не сказал.

— И еще такой момент, — сказал Караяннис, — это если мы возвращаемся к нашему делу с завещанием…

— Да, я слушаю, — сказал я чужим, безжизненным голосом.

— Ну, ты понимаешь… — замялся Караяннис. — В общем, экспертиза стоит нынче недешево. А годная экспертиза, к которой не возникнет никаких вопросов — прям очень недешево. Ты потянешь?

Я понимал. Нужно срочно начинать заниматься санаторием. Мне нужны деньги! Много денег! Иначе Маруся и Сашка останутся без наследства. А я так и не узнаю, как я в действительности умер.