Бессмертный избранный (СИ)

— Если они идут сюда, нам нужно уйти в лес, — говорит один из сугрисов, и словно в ответ на его слова полог откидывается, и в палатку входит Инетис. Окидывает меня взглядом, в котором сквозит полнейшее безразличие и поворачивается к сугрисам, поддерживая рукой тяжелый живот.

Заметив ее, сугрисы замолкают.

За сегодня я узнал много нового о правительнице Асморанты. Я услышал от напуганных воинов, что Инетис появилась вместе со своим сыном словно ниоткуда в пяти шагах от лагеря. Что появившаяся вместе Унна держала меня за руку и плакала — а ведь мгновение назад снежное поле было пустым на мерес вокруг. Что странная женщина, не похожая на женщин Асморанты, прибыла вместе с правительницей — и что она не говорит по-нашему, но понимает все до единого слова и кожа ее холодна как лед. Что, войдя в палатку сугрисов в первый день, правительница осветила ее золотистым светом, льющимся из ее глаз.

Инетис не говорила о магии, но все видели ее в ней. Люди шептались о том, что син-фира уже навлекла на страну несчастья. Что она принесет войску, к которому решила присоединиться? Почему она целыми днями спит, пока ее беспризорный сын разгуливает по лагерю и смотрит на раны, смерти и кровь?

Правитель наверняка будет недоволен, решили сугрисы, и отправили скорохода в Шин. Он не смог отъехать на мерес от лагеря из-за снежной бури, и ему пришлось вернуться назад. Та же участь постигла второго, который вдобавок едва не попал на корм волкам, вышедшим из леса на запах крови.

Этот скороход был уже третьим, и он тоже нес весть о том, что правительница Асморанты находится не там, где ей положено быть… и он тоже не смог уехать далеко. Сугрисы все еще считали, что это совпадение. Но почему тогда уже третий вернулся, не пройдя и половины пути?

— Сегодня мы уйдем в Шин, — говорит Инетис. — Если у вас есть какие-то вести, вы сможете передать их через нас. Мы можем забрать с собой здоровых. Остальным уже ничем не помочь.

Сугрисы переглядываются и молчат. Инетис явилась сюда незваной и уйдет незваной, а вместе с ней — ее брат, сын, целительница — шембученка и та странная женщина с темной кожей и мокрыми волосами.

Но она хочет забрать здоровых людей. Я смотрю на нее, но она уставилась вперед и говорит так, словно передает чьи-то слова.

— Пусть они придут к нашей палатке. Мои целители, — она наверняка имеет в виду Цилиолиса и Унну, — осмотрят их. Мы заберем и лекарей, если они захотят. Всех, кто захочет — но только здоровых. Расскажите всем об этом.

Она, наконец, смотрит на меня, но ничего не говорит, и мне тоже нечего ей сказать. Она знает от Унны о том, что мне уже не помочь. И не предлагает выхода.

— Я разрешаю тебе забрать всех тех, кто захочет, — говорю я, и Инетис кивает, словно услышала то, что хотела.

Сугрисы начинают роптать, но я останавливаю их жестом.

— Я разрешаю, — повторяю я. — Наша правительница — единственная, кто обладает силой помочь нам. Мы должны дать людям возможность уйти. Мы здесь отрезаны от остального войска, и нам вряд ли уже справиться самим.

— Но как? — начинает один.

— Давать одним людям надежду… и лишать ее других… — поддерживает другой.

— Я не могу спасти тех, кто уже умер, — говорит Инетис, оглядываясь вокруг. — Зараза проникла в вашу кровь через раны. Те, кто не ранен, еще могут спастись. Я хочу дать им возможность вернуться в войско в составе отряда, который будет защищать Шин. Скоро враг доберется туда. Асморанте понадобится каждый, кто может держать оружие.

Я на мгновение позволяю себе поддаться страху — снова, как в тот первый день войны, которая для меня уже закончена — и подумать о прыти, с которой войска врага продвигаются на север. Всего семь дней — и побережники уже рядом с Шином. Как скоро они доберутся до Асморы? Через чевьский круг, если к тому времени войско не вымрет от принесенного зелеными людьми мора?

Энефрет обещала спасение через два Цветения после рождения ребенка… но прошло всего семь дней, а мы уже почти сдали врагу одну из семи земель от неба до моря и до гор.

— Объявите людям, — говорю я Рыбнадеку, который слушает нас, открыв рот. — Пусть все знают.

Сугрисы не смеют мне перечить, но и не поднимаются с места, когда Инетис уходит так же неожиданно, как и пришла.

Они все получили в том бою раны. Им придется остаться.

Я останусь с ними.

Унна не приходила утром и не помогала лекаркам, но я знаю, что она провела в палатке всю ночь, присматривая за теми, кому Цилиолис и Глея сделали отсечение. Один из них умер к концу ночи, а к полудню я узнал, что из другой палатки вынесли еще шесть бездыханных тел. Нас осталось около десятка в этой палатке, и от стонов и жалоб мне стало так тоскливо, так что я попросил Глею сделать мне повязку и выбрался к сугрисам.

Я думал, что рана будет болеть, что начнется лихорадка, но разум мой ясен и тело не бросает в жар. Вот только пальцы не слушаются и никак не хотят сжиматься вокруг древка друса или рукоятки меча.

Если на нас нападет враг, мне придется или держать оружие левой рукой, или умереть беззащитным. Но, скорее всего, смерть придет за мной раньше. В пустом лагере мы умрем один за другим уже совсем скоро. Я слышу голоса — к палатке Инетис спешат здоровые. Они хотят убраться отсюда поскорее, чтобы не видеть смертей и не чувствовать смрад, исходящий от тлеющих на огне тел. Скоро этот костер потухнет, а разводить новый уже незачем. Кто положит в огонь последнее мертвое тело? Да и кого теперь спасет сожжение?

— Серпетис, ты не можешь пойти с нами, — говорит мне Унна, когда после дневной трапезы у сугрисов я возвращаюсь в палатку. Она уже там, и ее лицо кажется каким-то раздутым из-за слез, которые еще блестят в глазах. — Я говорила с Инетис, но… если в Шин еще не дошла зараза, тебе туда нельзя.

Она накладывает мне новую повязку и смотрит на рану, вокруг которой все расползается холодная чернота. Я не ощущаю прикосновений ее пальцев к этой холодной черной коже. Не ощущаю боли, когда она касается раны. Ничего.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Это бесполезно. Оставь лекарства тем, кому они нужны. В Шине они вам понадобятся.

Я не могу ничего поделать с собой — голос звучит резко и почти грубо. Но она слишком близко, и я не могу ничего не чувствовать — не тогда, когда ее лицо так живо напоминает мне о ночи в конюшне, не тогда, когда гибкое тело, спрятанное под теплой одеждой, оказывается так близко к моему

Я смотрю на Инетис, которая носит моего ребенка, и внутри пусто. Я сжимал ее в своих объятьях до боли. Я целовал ее губы, слушал ее сбивающееся дыхание — и сердце мое спокойно бьется в груди, когда она проходит мимо.

Я слышу, как Унна называет мое имя — и кровь вскипает при звуке ее тихого голоса. Она поднимает голову — и я снова вижу взгляд, который в ту ночь заставил меня позабыть обо всем в этом мире.

Но это магия заставила меня ее пожелать, и это чары Энефрет заставили меня поддаться этому желанию. Не страсть и не любовь — ведь мне не нравится это тонкогубое лицо со шрамом, не вызывают похоти эти узкие бедра и плоская грудь, и этот тихий голос, словно боящийся нарушить тишину, совсем не кажется томным. Энефрет создала между нами связь с помощью магии — и только. Но теперь магии нет, и от этих воспоминаний мне нужно избавиться любой ценой.

— Я не теряю надежды, — говорит Унна, и я отвлекаюсь от своих мыслей и вспоминаю о сути нашего короткого разговора.

— Ты не теряешь веры в Энефрет, — поправляю я. — Ведь так? Думаешь, что раз она позволила вам однажды вернуть меня с края смерти, то теперь точно не даст умереть? Я видел ее, я же тебе говорил. Она обещала вернуть Асморанте процветание после этой войны, и она это сделает. Но она не обещала, что я переживу войну, так что у вашего путешествия, как видно, другая цель.

— Мы пришли сюда, чтобы спасти тебя, — говорит она. — Ребенок позвал нас сюда, и я ходила и искала тебя на поле боя, в снегу, среди других тел…

Голос Унны замирает, когда она натыкается на мой взгляд. Уже молча она завязывает узел, поднимается, поднимает таз с грязными повязками. И неожиданно, словно решившись, говорит:

— Мы уходим вечером. Инетис ждет от сугрисов вести для фиура Шинироса. Если хочешь, я передам что-нибудь для фиура… или твоего отца. Из Шина вести наверняка побегут в Асмору…

— Я думаю, ему и так сообщат, что я умер, — говорю я.

Чего она хочет? Прощания со слезами? Признания на смертном ложе? Или слов о том, что мне страшно, и что я не хочу умирать?

— Прощай, — говорю я и отворачиваюсь.

Я слышу, как она разговаривает где-то в другом конце палатки с Глеей, но лежу с закрытыми глазами и притворяюсь, что сплю, пока не засыпаю на самом деле. Солнце клонится к закату. Раненые кричат, что не хотят умирать, кто-то стонет, и вскоре воины затаскивают в палатку окровавленное тело — один из солдат попытался вырезать черноту из своей раны походным ножом. Он сопротивляется так упорно, что его оставляют в покое. Все боятся ран, боятся заразы, которая тут же вонзит в плоть свои зубы. Я оглядываюсь вокруг, когда женщины начинают разжигать по палатке свет. Беспрерывные жалобы и запах снадобья угнетают и без того подавленное настроение. Я слышу торопливые шаги — мимо проходит Глея, и на мой оклик она не останавливается и даже не замедляет шага.

— Вы бросаете нас! — выкрикивает один из раненых. — Вы же лекари, вы должны лечить, а вы бросаете нас!

Но она не оборачивается, хотя наверняка чувствует на своей спине наши взгляды. Ее помощницы торопливо раздают снадобья и тоже спешат прочь, словно боятся не успеть.

— Правительница раздала всем какие-то магические метки, — говорит один из раненых, и голос его разносится по почти пустой палатке. — Магические! Откуда здесь взялась магия, если ее нет? Почему правительница не может спасти нас, если магия не покинула ее?

Он почти кричит, и от этого мне становится тошно. Если принять смерть — так принять ее, как подобает воину. Если умереть от ран, то без стона и крика, как солдат, отдавший жизнь за свою страну.

Я поднимаюсь и выхожу из палатки, и словно попадаю в другой мир, освещенный последними лучами солнца. У палатки Инетис собрался народ, а сама она стоит в окружении Унны, Л’Афалии и Цилиолиса и оглядывает всех взглядом, который я никогда у нее не видел.

Она смотрит на них, как правительница. Как син-фира, решающая, кому жить, а кому умереть. Она не похожа на ту, что я встретил в доме Мастера посреди вековечного леса. Из ее глаз исчезли неуверенность и страх. Она наполнена магией до краев, и воздух золотится и еле заметно гудит вокруг ее тела.

— Если ты здорова, у тебя появится моя метка, — говорит она, протягивая руку и касаясь раскрытой ладони Глеи, подошедшей к ней. — Всех, кто отмечен, мы заберем с собой. Если ты больна, ты останешься здесь.

Инетис отнимает руку, и лицо Глеи, когда она оглядывается вокруг, светится от радости. Она здорова и может уйти. Я замечаю неприкрытую ненависть на лицах стоящих поодаль воинов, среди которых — две лекарки. Видимо, им повезло меньше.

— Все прошли? — спрашивает Цилиолис, повысив голос. — Если вы не отмечены, вы не сможете уйти с нами. Давайте же, не мешкайте! Подходите, даже если вы ранены. Выбирает не правительница, выбирает ее магия.

— Магии нет! — выкрикивает кто-то.

— Тогда как ты объяснишь вот это? — кричит в толпу Глея, поднимая руку. На ее ладони блестит золотистая метка, и даже отсюда я могу разглядеть, что это — колесо Энефрет. — Магия осталась в нашей правительнице. Она поможет нам, она пришла, чтобы помочь!

Сугрис что-то отвечает ей, и они начинают жарко спорить о магии и времени, которое для некоторых уже подходит к концу, но тут меня окликает Цилиолис:

— Син-фиоарна!

Я смотрю на него, а все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, словно только что осознавая, что вместе с ними в этом заброшенном лагере посреди зимы проведет свои последние мгновения наследник Асморанты.

— Мне не нужна проверка, — говорю я. — Уннатирь делала мне перевязку сегодня, и моя рана была черна, как чарозем.

Но Инетис смотрит на меня и протягивает мне руку.

— Ты и раненые из твоей палатки тоже должны коснуться меня, — говорит она. — Вы все должны, такова воля…

Она замолкает, но мне не нужно ее последнее слово, чтобы понять. Так хочет ребенок — избранный, который и привел их сюда. Мой сын — хоть ни он, ни его мать не вызывают во мне никаких чувств.

Я подхожу к Инетис и протягиваю ей руку. Я подчиняюсь воле ребенка, не потому что верю в его силу — нельзя не верить, когда она заставляет воздух вокруг дрожать — но потому что хочу побыстрее покончить с этим.

Только сейчас я замечаю позади Инетис Кмерлана. Его большие глаза смотрят на меня без малейшего сочувствия. Я недолго успел побыть наследником, теперь он снова вернет себе это имя. Он отворачивается и уходит в палатку, заметив мой взгляд. Полог опускается за ним.

Инетис берет меня за руку — я чувствую прикосновение теплой ладони, и отпускает. Я уступаю место следующему воину — он ранен, рука висит на перевязи, но он услышал слова правительницы и пришел. Люди расступаются, провожая меня взглядами, в которых нет сочувствия. Они, все стоящие вокруг — здоровы. Они мысленно уже в Шине, а не здесь, среди тех, кто вот-вот испустит свой последний вздох.

— Ты здоров, — возвещает голос Инетис позади меня, и я делаю еще несколько шагов, когда истина настигает меня, как удар друса в спину.

Я оборачиваюсь, когда с победным криком воин позади меня поднимает руку. На его ладони блестит колесо, и когда я, наконец, опускаю взгляд на свою ладонь, я вижу на коже тот же знак.

— Как это может быть? — выкрикивает Глея. — Твоя магия ошиблась, правительница! Этот человек ранен, и я сама видела черноту вокруг его раны еще вчера!

Я вижу, как блестят слезы на глазах Унны, которая смотрит на меня с улыбкой, такой счастливой, что мне становится не по себе. Раненого уводят в палатку Инетис, я следую за ним, пока она продолжает проверку, и теперь воины, потерявшие надежду, устремляются к ней сплошным потоком.

Л’Афалия ухватывает меня за руку где-то на входе в палатку и прикладывает мою ладонь к своей, широко улыбаясь.

— Серпетис, — говорит она четко. — Ты спастись. Тебя спасти Инифри.

Но я не понимаю, как это возможно. Ведь еще сегодня из соседней палатки выносили умерших. Ведь еще сегодня я не чувствовал ничего, когда Унна касалась меня.

С раненого снимают повязку, которую так заботливо наложила утром Унна. Чернота вокруг его раны никуда не делась, но Унна качает головой и повторяет снова и снова:

— Днем ее было больше. Ее было больше, Цилиолис, клянусь. Инетис не могла ошибиться, ты же знаешь. Ты же видишь метку. Он выздоравливает, а значит, могут и другие. Наши мази помогают им! Нам надо остаться, чтобы помочь другим!

Ее голос срывается, когда она снова заматывает повязкой рану. Цилиолис подходит ко мне и проделывает то же с моей повязкой, и я вынужден согласиться с Унной, когда она говорит, что стало лучше. Черная полоска едва видна по краю раны, кожа теплая и я чувствую прикосновения и боль.

Смерть снова отступает от меня. Энефрет снова передумала и решила оставить меня в живых.

— Вернись к Инетис, — говорит Цилиолис Унне. — Пусть сюда заходят раненые, которые получат метку, мы с Л’Афалией их осмотрим.

Унна делает шаг к выходу, и в этот момент снаружи доносится крик тревоги. Долгий звук рога разносится над лагерем, заставляя всех на мгновение замереть, чтобы потом разразиться криками.

— Побережники! Побережники идут!

— Мы не сможем вернуться за теми, кого не успели отметить, — говорит Цилиолис, оборачиваясь ко мне. — Нам придется уйти сейчас, чтобы избежать напрасных смертей.

Я хватаю протянутый мне меч правой рукой, которая сразу же отзывается острой болью, и бросаюсь вперед навстречу зеленокожим, несущимся к лагерю со стороны Обводного тракта.

Мне кажется, это зеленая волна гнили и смрада катится на меня, чтобы смести с лица земли. Я чувствую боль в руке, я чувствую страх, взгромоздившийся мне на шею, заставляющий замедлить шаг и повернуть назад, чтобы спрятаться от смерти.

— Уходим! — слышу я крик Цилиолиса. — Инетис, уходим, это конец!

И на мгновение трусливая радость — у меня есть метка, меня заберут — пересиливает мысли о долге. Мне можно не бежать дальше, мне незачем подвергать опасности свою жизнь.

Первые ряды зеленокожих врезаются в нас, и голову наполняет шум боя. Удар, еще удар, и зеленая кровь плещет во все стороны, заливая горячий снег. Я вижу, как отлетает прочь голова воина, которому Инетис только что подарила метку, и перехватываю меч второй рукой, мстя и одновременно спасая свою жизнь.

— Бегите! — кричит кто-то. — Бегите, их слишком много!

Над головой пролетает зеленокожий, и резкий вопль обрывает этот призыв к отступлению. Нас слишком мало, чтобы отбить нападение такого огромного отряда, а ведь за зеленокожими идут побережники, чьи тела крепче, а кровь горячее.

А Инетис все медлит.

Я падаю, поскользнувшись в зеленой крови, и перед глазами вспыхивает яркое золотое сияние, которое на мгновение затмевает все вокруг. Я вижу перед собой лицо побережника, и вдруг словно переношусь в тот день, когда была сожжена моя деревня.

Я знаю это смуглое лицо. Эти руки выпустили в меня отравленную стрелу. Эти пальцы сжимали меч, едва не разрубивший меня напополам. Эти черненые зубы скалились, когда я побежал, выронив оружие, показав врагу спину.

В этой битве, одной из первых, но не последней, которую уже приняла Асморанта, я встретился с тем, кто лишил меня моего дома. И теперь я не хочу, чтобы Инетис забирала меня отсюда.

Я сжимаю меч изо всей силы и выставляю его перед собой в последний миг, острием вверх, превозмогая боль, которая так сильна, что заставляет меня рычать.

Лезвие проходит сквозь одежду и вонзается в плоть, и побережник рычит, взмахивая своим мечом в попытке рассечь мне живот. Я делаю рывок и хватаю врага за шею, и притягиваю к себе в объятье, которое сможет разорвать только смерть. Он кричит и хрипит, но пальцы его разжались и кривой тонкий меч выпал на землю, став бесполезным. Рукоятка меча впивается в мое тело, но я не отпускаю его до конца.

— А-а-а-а-а! — слышу я крик Инетис, и золотое сияние накрывает меня, ослепляет и тащит за собой куда-то в неведомое.

А потом все затихает. Побережник безжизненно смотрит на меня пустыми глазами, и я скидываю его с себя и тяжело дышу, глядя на небо, которое, кажется, не изменилось.

Я слышу стоны воинов вокруг. Я чувствую под руками тающий снег.

— Что ты наделала? — слышу я где-то вдалеке голос Цилиолиса. — Ты же сама сказала, что мы должны отправиться в Шин!

Кто-то подходит ко мне и заглядывает в лицо. Солдат, один из тех, кто оставался раненым в моей палатке.

— Жив?

— Жив, — говорю я, и он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

Я оглядываюсь вокруг и понимаю, что был прав. Мы не в Шине. Мы все в том же лагере на краю вековечного леса. Но только мы. Только остатки войска Асморанты, забытые в глубоком тылу врага.

Побережники и зеленокожие — все лежат на снегу бездыханными. Их тела усеивают равнину перед лагерем ровными рядами — они умерли прямо на бегу, не успев даже коснуться нас остриями мечей.

— Правительница спасла нас! — слышу я крик, который тут же проносится над лагерем, набирая силу. — Правительница сокрушила врага!

Волна за волной приветственные крики проносятся по лагерю. Я вижу Инетис, растерянную, опирающуюся на Цилиолиса, который выглядит так, словно не рад этой легкой победе. Кмерлан стоит возле матери, крепко сжимая ее руку.

— Ты ранен? — спрашивает Унна, подбегая к нам. В ее руке — короткий меч, похоже, она тоже собиралась сражаться.

— Это не моя кровь, — отвечаю я ей, не сводя с Инетис взгляда.

В этом бою Асморанта потеряла десять человек.

Побережники лишились пяти сотен.

Еще через пять дней к ребенку вернулись силы, и он перенес всех выживших в Шин, и слава о чуде, которое совершила Инетис, стала растекаться из сердца Шинироса подобно весеннему ручью, по всем землям Цветущей долины.

Начался последний чевьский круг Холодов.

43. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Через несколько дней после нашего прибытия у деревни Веркшины на юго-восходе от столицы Шинироса произошло крупное сражение. Войска Асморанты сумели отбросить врага на юг, но многие были ранены, не мечами, так зубами зеленокожих. Обоз прибыл в Шин спустя два с лишним дня — больше сотни молящих о помощи, и около двух десятков из них были уже при смерти. Лекари ухаживали за ранеными, перевязывали и накладывали мази, не отходя ни на миг. К утру умерли лишь те, кого не успели осмотреть Унна и Цили. Остальные пошли на поправку и спустя несколько дней — всего лишь! — были готовы снова взять в руки оружие и идти сражаться.

Унна целый день делала лечебные мази и ходила с ними по палаткам, разбитым у границы города. Ей достаточно было наложить повязку лишь один раз, и чернота вокруг раны спадала, лихорадка утихала, и больной шел на поправку.

Цили и она трудились не покладая рук.

Веркшины были отбиты, но они были всего лишь в двух днях пути отсюда, и становилось ясно, что осада Шина — лишь вопрос времени. По приказу фиура горожане рыли ямы и возводили укрепления из камня, готовясь принять бой, запах которого уже доносил до сердца Шинироса южный ветер.

Фиур предложил мирному населению уйти дальше на север, и из города по тракту потянулась вереница повозок, запряженных обычными и снежными конями. Дома оставались пустыми, и в них расквартировали прибывшее на защиту Шина войско с севера, из Шембучени и Тмиру. Улицы Шина были полны солдат, и теперь они смотрели на меня совсем иначе, чем в тот, первый раз. Все знали, что во мне осталась магия. Все смотрели на меня с надеждой, и рассказ о том, как я сумела убить сотни побережников, не коснувшись их и пальцев, все обрастал и обрастал подробностями, превращаясь в легенду.

Как-то днем Цили, вернувшийся из лекарского дома, рассказал мне, что, оказывается, во время битвы я летала по воздуху и осыпала побережников огненными копьями, и что из глаз у меня лились золотистые лучи.

Ребенок внутри засмеялся, довольно и весело.

«Я рад, что люди относятся к тебе хорошо. Теперь ты сильная. И ты будешь еще сильнее, мама. Нам понадобятся все наши силы, чтобы выиграть этот бой».

Он уже говорил это в палатке в заснеженном лагере у края леса, и я снова задала ему тот же вопрос, что и раньше.

— Ты видишь будущее? — спросила я. — Ты знаешь, что будет дальше, после сражения?

Но ответ был тем же.

«Я не могу видеть так далеко, мама. Но я становлюсь все сильнее, смотри».

Золотистое сияние окутало мое тело и поднялось выше, растворяясь в воздухе и оставляя себя лишь едва уловимый отблеск. Это была не знакомая нам магия. Не вода и не воздух, и уж тем более не земля и не кровь, но я чувствовала эту силу и знала, что смогу ей управлять.

— Что это? — спросил Цили. — Это какие-то чары?

«Тебе лучше выйти из дома, мама. Сама увидишь».

Мы с Цили послушались. Я подняла голову и увидела, что золотистая дымка окутывает дом, мерцая над крышей и возле стен, и струится и переливается разными оттенками золота, словно живое пламя.

«Это щит, мама. Я соткал его из воздуха и ветра и моей магии. Он защитит нас от врага, когда тот придет, чтобы убить нас».

Я протянула руку и она свободно прошла сквозь сияние, ощутив лишь легкое покалывание, которое отдалось в метке. Щит не казался прочным, Цили прошел сквозь него без малейшего затруднения.

— Как же он сможет нас защитить? — спросила я. — Он станет твердым? Или обожжет врага, когда тот приблизится?

«Моя магия не пропустит в Шин зеленокожих. Людям с берега придется сражаться самим. Мы победим их, потому что они не будут готовы».

— Ты сможешь накрыть им весь город? — спросил Цили.

Сколько же в нем силы? Он отдает ее Л’Афалии каждый день, и все же с каждым днем ее не становится меньше, а только больше и больше. Л’Афалия уже сама стала светиться золотом изнутри, но она говорит, что так и должно быть, что в этом и есть смысл жизни акрай — хранить в себе чужую магию, наполняться ею, как сосуд, принимать ее — сколько есть, всю, без остатка. Странно осознавать, что в ней магии больше, чем в ребенке, но пользоваться ею она не может. Но она кажется счастливой и без этого. Находясь рядом со мной, она часто с улыбкой смотрит на мой живот. Она служит Энефрет и ребенку как самый верный слуга.

«Я становлюсь все сильнее, — сказал ребенок. — Я смогу».

И он говорил правду. С каждым днем щит простирался все дальше и дальше за пределы дома фиура, и с каждым днем я чувствовала себя все хуже. Близилось время. Конец Холодов был не за горами, и я все чаще обращала взор на небо, где среброликая Чевь разливала вокруг себя мертвенно-бледный свет. Чевьский круг закончится, и мне останется совсем немного… что будет дальше? Что будет?

Прибывший из Алманэфрета сын фиура Барлис исполняет по его приказу роль моего телохранителя. Это коренастый юноша с таким же унылым, как и у его отца лицом, оказывается замечательным рассказчиком, и благодаря ему я многое узнаю о порядках Шинироса и о том, что происходит на границе города, где возводятся укрепления.

В один из теплых дней, знаменующих приближение Жизни, я прошу его проводить меня к лекарскому дому, где трудятся Унна и Цилиолис. Они встают еще до зари и приходят, когда Чевь уже вовсю светит на небе. Я почти их не вижу и даже скучаю, несмотря на то, что Л’Афалия постоянно рядом со мной. Но я не беру на прогулку ни ее, ни Кмерлана. И без того привлеку внимание тем, что собираюсь делать среди бела дня, на виду у всех. Знает о моем плане только фиур, и он всецело его одобрил.

Мы проходим мимо палаток, выстроившихся у края дороги, и меня встречают приветственными криками рабочие, занятые на укреплениях. Приходится заглянуть к ним, пожелать удачи, сказать, что верю в них и похвалить их труды. Они подходят, норовят выразить почтение или просто кивнуть и назвать по имени и пожелать мне здоровья.

Мы идем по заснеженной земле, вдоль разбитых по линии укреплений палаток, и Барлис разъясняет мне происходящее.

Шин готовится встретить врага. Фиур отдал приказ готовиться к осаде, и днем и ночью на укреплениях снуют рабочие — кладут камни, роют землю, проверяют ловушки.

Вокруг города протянулся ров, усеянный кольями. Перепрыгнуть его нельзя даже верховому, и побережникам придется постараться, чтобы соорудить мост под градом друсов и боевых игл. Прошлым днем выпал снег и было тепло, а сегодня подморозило, и кое-где края рва стали крошиться. Я вижу в яме людей с лопатами. Они светлеют лицом, заметив нас с Барлисом, и уверяют меня в один голос, что я могу спать спокойно. Шин в надежных руках.

Я киваю им и иду дальше.

За рвом врага будет ждать стена — ее Асклакин приказал заложить еще в начале Холодов, и она почти готова. Высотой в половину человеческого роста, стена будет скрывать защитников от выстрелов с другой стороны и позволит подносить снаряды без риска угодить под град стрел или копий. На южной стороне города стена выше, и ров глубже. Там будет идти главное сражение. Фиур и наследник Асморанты будут находиться у южной границы города, когда придет время.

Ребенок просит меня коснуться кладки, и я послушно делаю это. Камни под моей рукой шевелятся и становятся друг к другу впритык, как если бы я применила укрепляющее заклятие. Стена темнеет и становится темно-серой, как будто ее намочил дождь.

«Попробуй разбить ее, мама».

Я пытаюсь сдвинуть один из камней, прошу Барлиса взять меч и ударить по стене. Меч высекает искры, способные зажечь трут, но не откалывает от стены ни песчинки. Я касаюсь камня — он теплый, как будто нагретый солнцем, несмотря на окружающий нас холод.

— Что ты сделал? — тихо спрашиваю я у ребенка.

«Этот камень водится на склонах Каменного водопада, — отвечает он. — Местные называют его афатран — непобедимый. Я просто сделал наши камни такими же твердыми, как и он. Пусть они тоже будут непобедимыми».

— Ты можешь видеть так далеко? — удивляюсь я.

«Нет, мама, уже нет. Я храню силы для щита. А Каменный водопад я смогу увидеть и после рождения. Я тогда смогу видеть весь мир прямо отсюда, из Асморанты».

И я иду дальше.

На подступах вырыто несколько ям, в которых врага тоже будут ждать колья, они закрыты сухой травой и запорошены снегом так, что их теперь не видно и самим защитникам. Рабочие предупреждают меня не выходить за стену. Но я и не хочу. До осады я города точно не покину, чем бы там ни грозился приславший на днях еще одного скорохода Мланкин.

Яма кажется такой большой, а стена — такой длинной. Они тянутся насколько хватает глаз и исчезают за ямами, над которыми раньше висели клетки.

Я спрашиваю ребенка, сможет ли он закрыть все это своим щитом. Ответ приходит быстро. Да. Да, сможет, и даже продержит его до конца сражения. Но мне нужно будет находиться в центре города, чтобы щит охватил весь Шин. В центре города теперь расположены лекарни. А это значит, я буду рядом с Цили и Унной, когда все начнется… и когда все закончится, надеюсь, тоже.

— Барлис, — говорю я, — нам пора. Проводи меня к лекарям.

Моя прогулка — не просто прогулка. Ребенок хочет попробовать наложить щит, и Барлис поможет мне определить его размеры. Он верит в меня так безоговорочно, что мне даже страшно. Фиур Шинироса поручил ему охранять меня ценой собственной жизни, и я знаю, что эту цену он заплатит без малейшего колебания.

В лекарском доме тишина. Больные спят, целители утренничают, и меня просят присоединиться к простому столу. Теплое молоко и лепешки, длинные полоски сала, квашенная в бочке суповина, отварной фуфр, неизменный чеснок, мелко нарубленный и смешанный с маслом, чтобы можно быть мазать на лепешки — трапеза нехитрая, но у меня уже начинает урчать в животе, и я не отказываюсь.

За столом много разговоров. Лекари обсуждают раны и раненых, войну и солдат — немного стесняясь моего присутствия, но чувствуя себя все увереннее с каждым моим замечанием. Я не такой хороший целитель, как Цили, но мне приятно, что он спрашивает меня и кивает, когда я подтверждаю его догадки.

Цилиолис сидит рядом с Глеей за длинным столом лекарей. Она часто обращается к нему и все между ними как-то необычно, и я не сразу понимаю, в чем дело. Но вот их руки касаются друг друга, и ни один из них не извиняется за это прикосновение. Он что-то говорит ей и смотрит на нее без отрыва, и мне остается только покачать головой.

Глея и мой брат? Алманэфретка и сын тмирунского фиура?

Цили никогда не позволял женщине находиться так близко. Казалось, он вообще их не замечал, если не считать Унны, — но сегодня, когда я смотрю на него, сидящего рядом с темноглазой Глеей, я вижу, что он слушает каждое ее слово.

Ловит каждый ее взгляд.

Улыбается.

И мне одновременно радостно и грустно оттого, что Цили кого-то повстречал.

После трапезы я рассказываю всем, в чем дело — почти теми же словами, которыми я рассказывала не так давно о щите самому фиуру. Лица лекарей светлеют. Вот она, магия, о которой они столько слышали. Конечно, они не против, чтобы я посидела у них!

Барлис выходит из дома, часть лекарей расходится по сонным, предупредить больных, чтобы те не пугались, и я усаживаюсь за столом поудобнее и прошу ребенка развернуть щит.

Золотистое сияние тут же затапливает кухню и разливается по всему дому. Я вижу, как разводит руками Глея, пытаясь его коснуться, как Унна наблюдает за переливами света над головой.

Я терпеливо сижу и жду, пока не возвращается Барлис. Он докладывает, что щит добрался до соседней улицы и чуть дальше, и что из домов повыбегали встревоженные горожане, и ему пришлось объяснять им, что это син-фира использует свою магию.

— И он двигался, син-фира, — добавляет он. — Пока я стоял там, он продвинулся еще на пару шагов. Может, надо было подождать еще?

Я благодарю его.

— Нет, ты все сделал правильно. Хорошо. Я останусь пока здесь, — говорю я Глее. — Посмотрим, как дело будет обстоять к вечеру. Я могу помочь вам с ранеными, если вам нужны свободные руки.

— Вот уж нет, Инетис, к раненым ты не подойдешь, — говорит Цили непреклонно. — Можешь помочь готовить мази и сворачивать повязки. Это будет полезнее. Попроси Унну, она покажет тебе.

В свете золотистого сияния его лицо кажется таким серьезным. Я могла бы поспорить, но он прав. С большим животом мне будет тяжело наклоняться и поворачиваться. Я лучше помогу Унне и остальным в перевязочной.

Я работаю до обеда, с удовольствием ощущая себя нужной и при делах. Барлис то и дело проверяет щит — и докладывает, что он накрыл уже около двух десятков домов вокруг лекарни. Мы с Унной вдвоем готовим обеденную трапезу для лекарей и раненых. Молодой воин с повязкой на голове приносит раз за разом воду в тяжелых ведрах, и в ответ на мою благодарность говорит, что это меньшее, что он может сделать для тех, кто спас его жизнь.

— Тебе не стоит долго быть на ногах, Тревис, — слабо возражает Унна, когда он заявляет, что принесет нам орфусы из дровяного сарая.

— На свежем воздухе легче дышать, — отвечает он ей. — Пожалуйста, Уннатирь, мне это нетрудно.

И Унна, краснея, сдается. Она не привыкла к помощи, это видно.

Я занимаюсь мелкими делами — чищу фуфр, режу мясо, снимаю с наваристого бульона пену. Унна накрывает на стол и кормит раненых, которые могут ходить. Потом разносит плошки тем, кто не в силах подняться с кровати, и я помогаю ей — наливаю суп, кладу мясо, собираю грязные плошки в стопку.

— Я не знаю, что именно позволяет им выздоравливать, — говорит она, когда мы все вместе усаживаемся за стол почти в том же составе, что и утром — только без Цили и Глеи, которые работают в другом доме. — Но стараюсь и еду готовить сама. Вдруг и это поможет. Цилиолис делает так же.

Я намереваюсь остаться в лекарском доме до вечера, но едва мы заканчиваем с трапезой, за мной приходит Серпетис. Мланкин прислал еще одного скорохода, и на этот раз его послание — не просто приказ. Правитель принял решение. До конца чевьского круга я должна вернуться в Асмору — или Асклакина лишат земель и звания фиура.

— Все в городе уже знают о том, что ты сделала с каменной стеной, син-фира, — говорит он мне, выпивая залпом поданную Унной чашу с вином. — И почти каждый успел за день наведаться к золотому сиянию, которое окружает этот и другие дома вокруг. Фиуру Шинироса будет трудно принять решение. Выполнить приказ и не подчиниться приказу — для него это будет значить одно и то же.

Лекари разошлись по своим делам, и в кухне остались только я, Унна и тот воин с повязкой на голове. Он принес чистую воду в ведрах и теперь дожидается, пока Унна помоет плошки, чтобы вынести грязную.

Серпетис пытается не обращать на него внимания, но взгляд его снова и снова скользит в том направлении. Ему приходится понижать голос, ведь рассуждения о делах фиура и правителя явно не касаются простого воина.

— Этому человеку обязательно здесь находиться? — Он задает вопрос нарочно громко, и Унна тут же вспыхивает и оборачивается, когда понимает, что его слова обращены к ней. — Разговор, который я веду, не предназначается для ушей неблагородных.

Серпетис обрывает себя, но уже поздно. Унна смотрит на него с выражением, которого я никогда у нее не видела. Ее лицо словно окаменело, и шрам проступил на нем длинной темной полосой, и губы почти слились по цвету с лицом.

Она ведь тоже не благородная, и Серпетис почти сразу же наверняка понял свою ошибку, но сказанного уже не воротить. Мгновение назад им руководило вовсе не простое раздражение. Я могла бы ошибиться, если бы не знала это чувство слишком хорошо.

Я молчу и позволяю ему самому попросить ее остаться. Но он не просит.

Унна почти тут же отводит взгляд и кладет недомытую плошку обратно в большой таз. Кивает воину и молча выходит прочь, вытирая руки о передник, а Серпетис провожает ее взглядом и тоже молчит, пока за ними не закрывается дверь.

— Долго ты будешь наказывать ее и себя за то, в чем вы оба не виноваты? — спрашиваю я. — Почему ты не остановил ее? Ты ведь знаешь, что она имеет право оставаться здесь.

— Это не твое дело, син-фира, и мы не будем говорить об этом сейчас.

— Пусть не мое, — соглашаюсь я. — Но мне нравится Унна, и мне не нравится, что ты разговариваешь с ней так, словно она во всем виновата. Верни ее, Серпетис. Ты ведь понимаешь, что обидел ее.

Но он настолько упрям, что не признает ошибку, даже сейчас, когда слова обожгли его почти так же сильно, как и ее.

— Никто ни в чем не виноват, я никого не наказываю, и я не имел в виду ее, когда говорил о неблагородных, Инетис. Она должна была это понять. А теперь позволь дать тебе совет, — говорит он, и синие глаза сверкают, когда Серпетис переводит взгляд на мой живот — всего на мгновение, а потом снова отводит глаза, словно не может на него смотреть. — Если у тебя или у… ребенка есть хоть какая-то капля неуверенности в исходе битвы у Шина — уезжайте сейчас. Не давай людям надежду, не позволяй им верить в то, чего не будет. Забирай Цилиолиса и Унну и Кмерлана — и уходите. У тебя есть приказ Мланкина, тебя никто не осудит.

Я качаю головой и останавливаю его, когда он хочет сказать что-то еще.

— Я не смогу защитить Асму, когда до нее доберется враг, — говорю я, наклоняясь к нему и глядя в синие глаза. — Я уже… ребенок уже родится. Я должна попытаться здесь, пока еще могу. Мы должны попытаться. И я знаю, что могу, Серпетис, именно поэтому я здесь. Не забывай, у меня здесь сын. Его жизнь я ни за что не стала бы подвергать опасности из-за каких-то догадок.

— Тогда пообещай мне, — говорит он, и я вздрагиваю от непривычной мягкости в его голосе. — Пообещай мне, что если что-то пойдет не так — ты заберешь их и уйдешь. Без оглядки на Шин. Без раздумий и попытки стать героиней легенд о великой Инетис. Ты просто перенесешь их куда-нибудь в безопасное место, как перенесла нас сюда.

— Я не собираюсь умирать снова, — говорю я, и ему этого оказывается достаточно.

44. МАГ

Мы с Унной возвращаемся из лекарского дома далеко за полночь. Совсем темно, и я несу перед собой факел, который освещает нам дорогу. Улицы города пусты, и только издалека до нас доносится стук — рабочие не останавливаются ни на миг, возводя укрепления на окраине города.

Унна кутается в корс и смотрит только перед собой. Она погружена в свои мысли, и молчалива, как всегда. И я тоже думаю о том, что случилось не так давно и под стук шагов переношусь мыслями на несколько дней назад, в лагерь у края вековечного леса, где в палатке лекарей в приглушенном свете огненной ямы алманэфретская целительница оплакивает чужие смерти.

Глея не была просто целительницей. Она, как и многие из нас, была магом, одним из сильных, умевших лечить практически все с помощью магии травы и крови. В Алманэфрете она была известна далеко за пределами своей родной деревни, и даже сам фиур южной его части обращался к ней, когда его жена не могла разродиться. Но теперь магии не было, и целительница теряла одного раненого за другим. И если у нас с Унной и Инетис была надежда в виде обещания Энефрет, то у нее не было ничего — только осознание собственного бессилия и горькое чувство отчаяния, затапливающее сердце с каждой новой смертью.

Это был третий день, и Инетис еще спала своим странным сном, восстанавливаясь после магического прыжка, а Унна не отходила от лихорадочно мечущегося на лежаке Серпетиса, и я был единственным, кто видел и думал о том, что происходило вокруг. Я решил предложить Глее свою помощь. Даже без магии я мог перевязать рану и наложить швы, а еще я неплохо разбирался в очищении ран железом и лихорадке.

Когда я вошел к ней в палатку, она плакала, положив голову на руки. Темные длинные волосы растрепались и спадали волной до самого пола, а глаза, так не похожие на глаза тмирунок или шиниросских девушек, вспыхнули огнем очага, когда я окликнул ее и она на меня посмотрела.

— Меня зовут Цилиолис, — сказал я. — Я не хотел тебя напугать, благородная. Я брат правительницы… и когда-то был целителем. Если тебе нужна помощь, я буду рад помочь.

Она не стала вытирать глаза, и слезы потекли по смуглым щекам.

— Я знаю, кто ты, Цилиолис. Но я не знаю, чем им можно помочь, — сказала она. — Моих знаний не хватает, чтобы справиться с такими ранами. Я приму любую помощь, если она хоть чем-то способна хотя бы облегчить смерть тем, кто страдает.

Она поднялась и поклонилась мне.

— Я — Глея. Мы с моими лекарками пришли из южного Алманэфрета в обмен на войска, которые дал Шинирос. Я буду рада, если ты присоединишься к нам.

Глея проявила слабость лишь в тот вечер, когда я застал ее в слезах. В остальное время она была такой, какой должна быть старшая лекарка палатки целителей — уверенная в себе, точная, быстрая. Она без страха заглядывала в самую отвратительную рану, удерживала за плечи раненых, облегчавших свои желудки в подставленные тазы, без малейшей досады снова и снова накладывала повязку, которую срывал мечущийся в беспамятстве Серпетис.

Я видел, как она стояла у своей палатки, сдвинув брови и глядя вперед, когда на нас волной неслись побережники. Она готова была сражаться — как воин. И когда после чуда, которое сотворила Инетис, весь лагерь погрузился в радостное оживление, она была среди тех, кто радовался больше всех.

Воинам в тот вечер раздали вина, и раненые праздновали так, что если бы случилось еще одно нападение, его бы точно было некому остановить. Я, Глея и ее лекарки тоже выпили вина за здравие син-фиры Инетис, а потом вдруг мы оказались за палаткой вдвоем, и я целовал ее винные губы и говорил ей о том, что не нужно терять надежды.

— Но ты же тоже знаешь о прорицании, Цили, — говорила она, не отводя от меня блестящих при свете Чери глаз. — Ты ведь знаешь, что Асморанта больше не будет Цветущей долиной, и что нас впереди ждут мор и смерть. Правительница не сможет участвовать в каждой битве за Шинирос. Ни один маг не имеет столько магии.

В палатке было тепло и смеялись люди, а мы стояли под деревьями в лесу, который больше не был волшебным, и, прислонившись к огромному стволу, слушали, как в ветках гуляет ветер. Мне казалось, он доносит до нас волчий вой откуда-то из глубины леса, которому еще долго придется оправляться после осеннего пожара.

Что я мог сказать Глее? Я и сам не знал, что может, а чего не может сделать моя сестра.

— Почему ваша земля называется Алманэфрет? — спрашивал я ее вместо ответа. — Так не похоже на наши названия и на наш язык.

И так похоже на имя Энефрет, о которой в Алманэфрете не знают.

— А что значит «Тмиру»? — спрашивала меня она. — А «Шинирос»? А «Хазоир» и «Шембучень»?

— Тмиру — это большое поле, Шембучень — это болото, полное червей, Хазоир — родник, Асмора — прекрасный цветок, Шинирос — серая земля, — отвечал я без запинки. — Все это старый язык, на котором уже никто не говорит, но эти названия были здесь раньше нас и останутся после нашей смерти. Говорят, раньше и народ в Цветущей долине жил другой. Они все ушли, когда сюда прибыли первые люди нашего народа.

— Алманэфрет — это колесо. — Глея поднимала лицо к моему, и глаза ее сверкали золотом Чери, доживающей на небе последние ночи. — Золотое колесо солнца, которое светит в пустыне каждый день, и катится по небу с восхода к заходу, чтобы утром повторить свой путь. Солнце для нас значит очень много. Солнце для пустыни — это и смерть, и жизнь.

— Я ношу знак вашей земли, — говорил я, распахивая на груди корс. Колесо Энефрет вспыхивало на моем сердце так ярко, что Глея отступала на шаг и прикрывала глаза рукой.

— Но откуда? Почему? Что за магия подарила тебе этот знак?

— Та магия, которая поможет нам победить, — отвечал ей я. — Та магия, которая поможет Цветущей долине возродиться.

— Расскажи мне, — шептала она, и я послушно рассказывал ей об Энефрет и о прорицании, и мы стояли там, говоря о надежде, пока не промерзли до костей.

Я сказал ей, что связан обетом и не могу позволить себе привязываться к женщине. Она ответила, что не просит у меня привязанности. И когда на следующее утро я пришел в палатку, чтобы заменить уставшую за ночь Унну, Глея ни словом, ни взглядом не дала другим понять, что между нами что-то изменилось. Только подала мне снадобье от головной боли в маленькой чаше и попросила пить мелкими глотками, чтобы не чувствовать его горечи.

Я был с ней рядом в дни и ночи после боя у Веркшин, когда в дом вносили раненых — одного за другим, истекающих кровью, укушенных, разрезанных мечами.

Я был с ней рядом, когда совсем молоденький мальчик с огромной раной в груди звал маму и кричал, что не хочет умирать — всю ночь, до самого утра, пока, наконец, смерть его не настигла.

Я был с ней рядом, когда она плакала, стоя у окна и уткнувшись в шкуру, чтобы никто не слышал, а потом прижималась мокрым лицом к моей груди и все спрашивала: «Твои слова о надежде — правда? Ведь правда, Цили?»

Как же тяжело было им — тем, кто не знал об Энефрет! Как же страшно было им видеть, как любимая земля обагряется кровью и стонет от боли. После боя у Веркшин два дня горели костры у помойных ям. Шиниросцы в ужасе наблюдали, как из искалеченных тел выползают наружу зеленые шмису, и бежали куда глядят глаза — даже те, кто еще недавно хотел остаться здесь, чтобы защищать Шин.

Им навстречу, держа заточенные друсы наготове, шла на помощь Шину в спешном порядке собранная новая армия Асморанты.

Я спросил у Инетис, когда она собирается рассказать людям правду о том, кого носит под сердцем. Ответ ее был — никогда.

— Он сам расскажет о себе миру. Он сам, а не я. Таково его желание. — Она посмотрела на меня так пристально, что мне стало не по себе. — Ты ведь никому не говорил о нем и об Энефрет?

Я не сказал ей правды.

Сегодня днем я увидел возле Глеи молодого воина с перевязанной головой. Он что-то ей говорил, и она участливо ему улыбалась и качала головой. Я был готов схватить ее за руку и оттащить прочь, чтобы она не стояла к нему слишком близко — и опомнился только когда оказался рядом с ними, в два прыжка преодолев разделяющее нас расстояние.

Улыбка Глеи стала шире, когда она посмотрела на меня. Казалось, она поняла мои чувства, и смуглые щеки покрылись чуть заметным румянцем, когда она словно невзначай положила руку мне на плечо.

— Вот у Цилиолиса тебе лучше спросить об этом, Тревис. Он знает наверняка, — сказала она и упорхнула в дом, оставив нас у открытой двери кухни.

И я не сразу понял, что воин спрашивает меня об Унне.

— Она благородная? Та девушка со шрамом, которая ухаживает за нами.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — Мой голос звучал слишком резко, но кровь еще кипела, и с этим незнакомым доселе чувством справляться я еще не умел.

— Я хочу предложить ей свою помощь, — сказал он.

— Предлагай. — В нашем доме по кухне помогал я, но Унна упрямо отказывалась от моей помощи в своем, утверждая, что ей не тяжело. Если ему удастся уговорить ее, я вздохну с облегчением. — Она не благородная, но ты не оскорбишь ее, предложив помощь. Ей и в самом деле она нужна.

Он выглядел славным парнем и не был похож на прощелыг-солдат, ухлестывающих за девушками ради возможности лишний раз прихвастнуть в отряде. Да и Унна не была той девушкой, за которой можно был ухлестнуть ради хвастовства.

— Я буду приглядывать за тобой, Тревис, — сказал я, обернувшись уже у порога. Потом шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. — И за тобой тоже.

Глея обернулась от стола в ответ на мои слова и совсем по-девчоночьи хихикнула, когда увидела мое раздосадованное лицо.

— Ну что ты, Цили. За мной пригляд не нужен. Идем, нам пора скатывать повязки.

Я приблизился и посмотрел ей в глаза, и ее улыбка погасла, когда она поняла, что я хочу сделать.

Возможно, я не имел права быть с ней, ведь спустя всего лишь черьский круг, а может, и раньше, мне придется уйти из Асморанты с ребенком Инетис. Возможно, я не вернусь сюда никогда, а может, Глея погибнет в одном из многих сражений, которые Асморанте предстоит выдержать за следующие два Цветения.

А может, все это как раз и давало мне право оставаться с ней, пока у нас еще есть время?

— Идем, — сказал я, обнимая ее за плечи. — Идем, если ты готова, Глея.

Она не колебалась ни мгновения.

Кажется, в доме фиура все спят, но когда я открываю перед Унной дверь, погашая факел, то замечаю полоску света под дверью, ведущей в сонную, которую занимаем я и Серпетис. Я позволяю Унне пройти вперед и захожу в сонную, и почти сразу же от полуобнаженного Серпетиса, стоящего у кровати, отскакивает темноволосая девушка в расстегнутом корсе. Грудь под рубушей ходит ходуном, глаза вспыхивают досадой, и маленькие руки сжимаются в кулаки, когда она понимает, что я не собираюсь попросить прощения и уйти.

— Нуталея, — говорит Серпетис, — твое время вышло. Тебе пора.

Я отступаю в сторону от открытой двери. Эта девушка мне незнакома, но Серпетис, похоже, знает ее, и очень хорошо. Он говорит с ней так покровительственно, так властно, словно она ему принадлежит. Словно он делил с ней постель, и не раз.

Что ж, наследник вовсе не промах в том, что касается женщин.

Девушка замечает мой оценивающий взгляд и зажимает ворот корса рукой, закрывая грудь. Ее глаза наполняются ледяным безразличием, когда она смотрит на меня в упор, заставляя отвести взгляд. Она вихрем проносится мимо и останавливается, чтобы посмотреть на Серпетиса с улыбкой, которая даже меня обдает жаром. Но ему, похоже, все равно.

— Я останусь здесь, — говорит она. — До встречи, Серпетис.

Дверь за девушкой закрывается бесшумно. Пламя в очаге пылает, отбрасывая блики на наши лица, и я отодвигаю от стены узкую деревянную кровать, которую перенесли сюда из сонной работников, и раскатываю по ней тонкий набитый соломой тюфяк. В тазу есть чистая вода. Я умываюсь перед сном и раздеваюсь, подставляя бока теплу, идущему из очага.

Серпетис укладывается на свою кровать, заложив руки за голову. Я следую его примеру и забираюсь под одеяло, слушая, как потрескивает в очаге пламя.

— Что решил фиур? — спрашиваю я, имея в виду Инетис.

— Асклакин не может не подчиниться правителю, но Шинирос надеется на правительницу, — отвечает он фразой, которая не говорит ни о чем.

— И что это значит? — спрашиваю я, когда он не продолжает.

— Инетис сегодня сотворила щит из солнечного света и превратила в нерушимую стену каменное кольцо вокруг города. — Я слышу, как Серпетис ворочается на постели. — Асклакин просит у моего отца милости. Магия правительницы может помочь нам остановить побережников здесь, в Шииниросе. Иначе через черьский круг они уже будут пировать в сердце Цветущей долины, а сама она превратится в болото, полное шмису.

— Но вы же надеетесь не только на ее магию, — говорю я. — Уж тебе ли не знать…

— Мы не надеемся только на ее магию, — отвечает он сквозь зубы. — Но помощь Инетис очень кстати, и Шинирос не намерен отказываться от нее. Как и Асморанта.

Серпетис поднимается с постели и подходит к очагу, чтобы пошевелить остатки орфусы. Ее осталось совсем немного, и скоро в сонной станет совсем темно. Я не вижу его лица, но слышу, как трещит пламя, доедая остатки орфусы. Сон уже ползет по груди, протягивая призрачные пальцы, чтобы закрыть мне веки, и я зеваю.

— Красивая девушка, — говорю я, не удержавшись. Серпетис злится, что я пришел не вовремя, это понятно. Но не мог же он не понимать, что я вот-вот должен вернуться, не надеялся же он, что я проведу в лекарском доме всю ночь.

— Да. Красивая. — Он возвращается в постель.

— Алманэфретки все кажутся необычными.

— Это в них и привлекает, — говорит он с полнейшим безразличием в голосе.

Утром я вижу вчерашнюю гостью Серпетиса в кухне. Нуталея приготовила нам еду и с улыбкой приветствует меня, когда я усаживаюсь за стол рядом с Унной — так, словно вчера не готова была пронзить меня взглядом насквозь. Мы встали рано, потому как в лекарне по горло дел, и горячий суп и птичья грудка, жаренная на открытом огне, пришлись как раз кстати. Начался снегопад, и снег валит так, что не видно ни зги. Нам придется идти к лекарским домам почти на ощупь. Хорошо, что мы уже успели запомнить дорогу.

— А где же Серпетис и правительница? — спрашивает меня Нуталея, когда я приступаю к еде. — Они не будут утренничать? Мне их не ждать?

— Наверное, нет, — отвечаю я. — Я не знаю об их планах. Спасибо за трапезу, Нуталея. Твоя еда намного лучше той, что готовит Барлис.

Она присаживается рядом с нами с плошкой и быстро ест, зачерпывая суп так торопливо, словно куда-то опаздывает. А потом извиняется и выходит прочь, сказав, что скоро вернется. Я почти знаю, куда она направилась, и мне даже интересно, как фиур относится к тому, что его дом превращается в дом свиданий.

— Странная девушка, — говорит Унна, отщипывая от грудки кусочек. — Откуда она взялась здесь?

— Видимо, работница, — пожимая плечами, говорю я. — Решила остаться здесь и помочь фиуру. От него же все сбежали.

Унна не видела ее вчера выходящей из сонной Серпетиса, и я говорю себе, что это к лучшему. С тех пор, как она и Серпетис встретились на поле боя у края вековечного леса, Унна тает как орфуса, брошенная в огонь. Глея сказала, что она проводила у его лежака в палатке лекарей каждую ночь и весь день, уходя только, чтобы поесть и поспать, когда валилась с ног. Он метался и выкрикивал свое имя, когда ее не было, и только рядом с ней успокаивался и позволял себя перевязать.

Здесь они почти не видятся — Унна работает в лекарском доме, Серпетис проводит все время на укреплениях. Он поблагодарил Инетис за спасение уже здесь, в Шине, но о том, что Унна не отходила от него и держала за руку, пока его мучил бред, он словно не знает.

А она не напомнит ему, даже если он спросит.

Мы заканчиваем трапезу вдвоем и выходим из кухни в коридор, завязывая на шее капюшоны. Ветер за стеной свистит, напоминая о том, что Холода еще не кончились — и в последние несколько дней это меня радует. Метель и холод означают, что у нас еще есть время, хоть его и становится все меньше с каждой ночной прогулкой Чеви по небу.

— Я имею право оставаться здесь, Серпетис. Такое же, как и ты.

За закрытой дверью голосов обычно не слышно, но Нуталея говорит громко, и на последних словах открывает дверь, нимало не заботясь о том, что ее увидит кто-то еще.

— Тебе следует думать не о праве быть здесь, — отвечает Серпетис из глубины сонной. — А об обязанностях, которые ты приняла как работница фиура.

Пламя очага за его спиной освещает лицо Нуталеи. Я вижу сжатые губы и упрямо выставленный вперед подбородок. Она не обращает на нас внимания, хоть едва и не сбила Унну с ног, вылетев из сонной. Но далеко девушка не уходит. Открывшаяся дверь сонной фиура заставляет ее остановиться, и он ухватывает Нуталею за локоть жестом, который заставляет меня приподнять брови. Это не хозяин, который задерживает работницу, решившую самовольно уйти. Это мужчина, который показывает свое право на женщину. Кажется, не только Серпетису и мне алманэфретки кажутся привлекательными. Фиур явно разозлен тем, что успел услышать, и теперь требует объяснений.

— Что случилось?

— Мне нужно работать! — отвечает она так резко, что это кажется дерзостью.

Унна накидывает на голову капюшон и поворачивается лицом к ведущей на улицу двери. У меня тоже нет желания наблюдать за тем, как двое мужчин делят одну женщину, и я следую ее примеру.

— Идем же, Цилиолис.

Мы оставляем Серпетиса и фиура разбираться с Нуталеей и выходим в метель.

Снег все валит и валит, и к обеду мы узнаем, что работы на укреплении прекратились. К вечеру ударяет мороз, и мы остаемся в лекарском доме на ночь. Обмороженных рук, ног и носов столько, что мы едва успеваем готовить горячий травяной муксу, который в Шиниросе называют муксисом. Тревис помогает Унне разносить котелок с муксисом по сонным, где сегодня особенно много людей. И они все идут и идут, слетаются, словно дзуры на яркий свет факела, не желая оставаться в темноте домов, глядящих на мир пустыми провалами голых окон. Кажется, за ночь у нас побывал весь город.

Мы возвращаемся в дом фиура только на следующий день. Инетис выходит из своей сонной, чтобы поутренничать с нами, и я замечаю, как тяжело она садится на каменный куж, поставленный во главе стола, чтобы ей не пришлось пробираться между столом и лавкой. Унна тоже это замечает и глядит на меня взглядом, в котором плещется растерянность. Инетис как будто сама не своя. Едва смогла сжать в руке ложку, не сказала нам ни слова с тех пор, как увидела, и постоянно глядит себе под ноги. Что-то не так, но я не понимаю, что именно.

А Л’Афалия, как назло, еще не проснулась.

Мы ждем, пока хмурая и неулыбчивая сегодня Нуталея раскладывает по плошкам кашу с мясом и нарезает моченый лук. Она не смотрит на нас, а Унна не смотрит на нее, как будто ей стыдно за то, чему она стала свидетелем вчера. Когда чаши с вином оказываются перед нами, я делаю Нуталее знак, что можно идти. Она подчиняется беспрекословно, как будто только и этого и ждала.

— Инетис, — говорю я. — Как ты себя чувствуешь?

Она поднимает голову от блюда с кашей, и я вижу в ее глазах золотые вспышки. Ее губы сжимаются в тонкую линию, брови хмурятся, и на мгновение она становится так похожа на Сесамрин, что я вздрагиваю.

— Все хорошо, — говорит она непривычно высоким голосом, и Унна замирает с чашей у губ. — Мама отдыхает. Ей нужно готовиться. Сегодня с вами побуду я.

Мама? Она сказала «мама»?

По лицу Инетис проходит волна… настоящая волна, заставляющая ее кожу шевелиться, а черты лица — расплываться, подобно отражению во взбаламученной воде. На мгновение под чертами моей сестры проступают другие, детские черты, и я роняю ложку на стол, когда понимаю, что сейчас на меня смотрят сразу две пары глаз, одна из которых выросла у Инетис прямо на лбу.

Волосы встают дыбом у меня на теле.

— Хватит, — выдыхаю я хрипло, чувствуя, что теряю рассудок, — хватит!

Вторая пара скрывается под кожей лба, волна затихает, и передо мной снова оказывается лицо моей сестры и правительницы Асморанты. Меня пробивает холодный пот. Я пытаюсь дышать — и хрипло выдыхаю только когда рука Унны сжимается на моей руке. Она дрожит, и я знаю, что это не жест поддержки. Ей просто так же страшно, как и мне.

— Ты — избранный, — говорит Унна, и голос ее звучит так робко, словно она боится говорить.

Ресницы Инетис опускаются в знак согласия, потом снова поднимаются.

— Мама отдыхает, — повторяет моя сестра, глядя на нас золотыми глазами. — Я сегодня побуду с вами. Мы ведь пойдем играть со щитом? Я сегодня еще сильнее, чем вчера.

— Конечно, пойдем, — отвечает Унна с улыбкой, которая кажется мне почти безумной. Как она может улыбаться сейчас, когда ребенок завладел телом Инетис? Где она сама?

— Сейчас мы с Цилиолисом отдохнем, и потом обязательно сходим, — говорит она, сжимая мои пальцы сильнее, и я понимаю, что привстал, готовый броситься к Инетис, чтобы затрясти ее и заставить вернуться.

— Хорошо, — отвечает избранный. — Только не забудь. Те набитые червяками зеленые люди уже совсем близко. Нам нужно поторопиться.

45. ОТШЕЛЬНИЦА

Снаружи морозно, и снег кажется похожим на крупу. Глея заходит в дом с красными от холода щеками и говорит, что лошадь ждет нас. Можно ехать домой.

За Инетис пришлось прислать повозку — она раскапризничалась и сказала, что не пойдет пешком по снегопаду до дома фиура. Она слишком устала и хочет спать. Я вижу, как переглядываются девушки в лекарском доме, но молчу, упорно молчу весь день, хотя какая-то часть этих взглядов достается и мне. Что я могу сказать им?

Пусть лучше думают, что это из-за близких родов правительница стала такой капризной и ведет себя, как ребенок. Все равно другого объяснения у меня нет.

— Унна, вы готовы? — спрашивает Тревис, заходя в кухню.

— Готовы! — отвечает Инетис, блестя золотыми глазами, и едва не падает, рванув к выходу с прытью, которой от нее никто не ожидал.

Из лекарского дома нас везет Тревис — он вызвался сам, хоть я и отговаривала его. Он говорит, его сестру однажды хлестнули кнутом мальчишки во время игры. У нее на лице тоже большой шрам. Я напоминаю ему ее, и он рад мне помочь, как помогал бы ей.

Мы усаживаем Инетис в повозку и укрываем шкурой до самого носа. Снежный конь нетерпеливо переступает с ноги на ногу, пока Тревис помогает усесться мне. Наконец, мы трогаемся, и лекарский дом остается позади. Я наклоняю голову, чтобы снег не летел в лицо, и поглядываю на Инетис. Она же сидит, укутанная в теплую шкуру, и молчит, и только смотрит по сторонам золотистыми глазами. Заметив мой взгляд, улыбается широкой улыбкой, которая так не свойственна настоящей Инетис. Я улыбаюсь в ответ и отворачиваюсь, чтобы она не увидела судороги, пробежавшей по лицу.

Цилиолис сказал, что снова останется ночевать с лекарями, чтобы завтра не проделывать долгий путь до укреплений. Они уже установили там палатки для лекарей, которые будут встречать раненых с поля боя и перевязывать их прямо там. Глея и ее девушки вызвались во время битвы работать на передовой. Цилиолис будет с ними — потому что уже не сможет оставить Глею один на один со смертью.

Мне радостно и грустно за них обоих. Они слишком поздно встретились и слишком рано расстанутся. Слишком.

— Тебе нравится Унна, Тревис? — Инетис вдруг подает голос, и ее слова заставляют меня подпрыгнуть и покраснеть. — Она хорошая девушка. Очень хорошая.

Ее непривычно писклявый голос звучит как будто с насмешкой, но Тревис отвечает серьезно, как будто после долгих раздумий:

— Да. Она очень хорошая. Я рад, что встретил ее.

— Скоро будет большая битва, и ты погибнешь, — говорит Инетис, и вдруг всхлипывает и шмыгает носом. — Мне так жалко тебя, Тревис. Ты тоже очень хороший, но ты погибнешь.

Тревис молчит, похоже, не зная, что на это сказать. Лошадь бежит вперед, и совсем скоро мы заметим в темноте дом фиура. Темный коридор и статная фигура той девушки, Нуталеи предстают перед моим мысленным взором, и я почти жалею, что тоже не смогла остаться в лекарском доме. Она красивая. Темные волосы, почти такие же темные, как волосы Энефрет, темные глаза, в которых пылает любовь. Она пришла, чтобы завоевать его сердце, и в этой войне я проиграла, даже не замахнувшись друсом.

Инетис начинает напевать что-то себе под нос, и я помимо воли прислушиваюсь к ее голосу. Я не знаю этой песни, но мотив, грустный и тоскливый, заставляет мое сердце сжаться.

Ой, по быстрой реке да плывет утенок,

Ой, по реке плывет,

Ой, по реке плывет,

Ой, погибну я, сгину во лесу темном,

Ой, никто не найдет,

Ой, никто не найдет,

Ой, пришла да война — сторона чужая,

Закипела земля,

Закипела земля,

Ой, ты мама моя, ты не плачь, родная,

Коль погубят меня,

Коль погубят меня.

Отнесут меня в лес да чужие люди,

Там останусь лежать,

Там останусь лежать.

Ой, ты мама, скажи, али ты не будешь

Обо мне вспоминать,

Обо мне вспоминать.

Ой, дитя ты дитя, как же я не стану

Слез горючих да лить,

Слез горючих да лить,

Ой, на сердце моем глубокая рана,

Ей уже не зажить,

Ей уже не зажить…

Я успеваю задремать, пока Инетис поет эту бесконечную песню, и просыпаюсь от тяжелого толчка, едва не заставившего меня кувыркнуться через край повозки. Тревис ухватывает меня за край корса, и я уже готова спросить его, почему мы остановились, как замечаю сама.

Мы почти у дома фиура, нам осталось всего чуть-чуть — выехать на дорогу, идущую мимо его дома к клеткам и остановиться. Вот только эта дорога почему-то запружена всадниками, и заметив нас, они направляются навстречу — человек десять верховых, на конях, укрытых теплыми попонами. Они как будто ждали нас, как будто ждали, пока мы появимся на этой дороге.

Я почти тут же замечаю, что дом фиура окружен людьми. Десять, двадцать человек конных — да сколько же их здесь? Сбоку от дома стоит крытая повозка, но почему-то я не думаю, что к фиуру в такое время приехали гости.

Плетеная дверь открывается, и из дома выходят еще люди. Я не вижу, кто это: пламя факелов слишком неровное и пляшет на лицах, но замечаю белоснежные волосы Серпетиса и вижу тусклый отблеск Чери на оружии, которое держат окружившие дом воины.

Сердце мое сжимается. Что происходит?

— Нам ехать дальше? — спрашивает Тревис, придерживая лошадь. В его голосе — неуверенность. — Унна?

Но я не знаю сама. Лица всадников закрыты тяжелыми капюшонами. Они так решительны, и уже совсем близко, и я едва подавляю в себе желание попросить Тревиса развернуться и уехать отсюда. Но я знаю, что нас нагонят в два счета.

— Что вам нужно? — спрашивает он, привстав, чтобы обратить на себя внимание всадников.

Лошади окружают нас, проваливаясь в глубоком снегу. Речь того, кто отвечает нам, звучит не по-шиниросски. Он асморец, и понимая это, я понимаю и другое.

— Нам нужна син-фира Инетис. Приказ нисфиура. Мы забираем ее из Шина немедленно, и мы знаем, что она с вами.

Вот оно. Вот оно — слово правителя, которое настигает нас в самый не подходящий для этого момент. Скороходы — сколько их было? Три, четыре, больше? — возвращались к правителю ни с чем, и последний из них нес с собой послание открытого неповиновения. Асклакин, фиур Шинироса, под страхом лишения земель и имени отказался вернуть правительницу Инетис ее законному мужу и властителю. Но нисфиур Асморанты — не тот, с кем можно играть в гордость и упрямство. Он точно знает, что Инетис должна родить в Асме, и чтобы это сделать, она должна остаться живой… а это будет так трудно посреди битвы за Шин, к которому уже подходит огромное войско чужеземцев.

— Мама, мама! — кричит где-то Кмерлан, и Инетис вдруг подскакивает в повозке, словно проснувшись от долгого сна.

— Где он? Где он?! — кричит она тонким голосом. Ее золотые глаза блестят в темноте, как луна Черь, и солдаты переглядываются точно так же, как переглядывались не так давно лекарки, подносящие правительнице горячий муксис. — Что вы делаете с ним?

— Он тоже едет с нами, син-фира. Это приказ правителя, — отвечает тот, что заговорил с нами. — Проводите их! Живо, время не ждет!

Один из солдат ловко спрыгивает с коня, и через мгновение оказывается в повозке, чтобы забрать у растерянного Тревиса поводья. Инетис прижимается ко мне, ее горячие слезы капают мне на руку, когда я как в тумане зачем-то укутываю ее шкурой.

Воин правит к дому фиура. У входа стоят факелы, и я снова вижу среди людей правителя Серпетиса, который пытается что-то говорить — но его не слушают. Воины пытаются засунуть Кмерлана в повозку, он кричит и упирается, и его плач разносится так далеко, что его наверняка слышно на укреплениях.

— Отпустите его! Это приказ! — резко отдает команду Серпетис. — Позвольте ему хотя бы дождаться мать.

— У нас тоже есть приказ, син-фиоарна, — отвечает ему один из воинов, и в голосе его я слышу вину. — И он гласит, что син-фиоарна Кмерлан и син-фира Инетис должны быть вывезены из Шина как можно скорее.

Наша повозка останавливается, и Инетис отталкивает меня, чтобы спрыгнуть на снег. Ее глаза сверкают, а голос срывается, когда она подступает к вооруженным солдатам — так смело, словно готова растолкать их локтями, если они ее не пропустят.

— Отпустите моего сына! — Кажется, это снова она, снова та Инетис, которую я знаю. — Вы не имеете права его трогать! Не имеете!

— Син-фира, я тут бессилен, — начинает Асклакин, которого я и не заметила в этой толпе одетых в темную одежду солдат. Он только разводит руками — ему не дают даже двинуться с места.

— Отпустите моего сына! — снова кричит Инетис, и солдаты замирают в растерянности и отпускают Кмерлана. который сразу же бежит к ней.

Как некстати я вспоминаю о тех скороходах, которых Инетис просто не пустила от вековечного леса в Асмору. Из Шина ушло много людей в те дни после того, как фиур разрешил им покинуть город. Весть об Инетис разнеслась по Асморанте с ними — и ни одна магия на свете не помогла бы ей это остановить. Быть может, если бы она не отправляла скороходов назад ни с чем, правитель не разозлился бы настолько, чтобы приказать солдатам привезти ее силой.

И это не деревенька посреди Асморы, откуда ехать всего-то десяток мересов. Это другая земля, и долгий двухдневный путь с беременной сопротивляющейся женщиной в повозке может быть очень опасным.

— Мы уезжаем, — говорит воин. — Прямо сейчас и как можно быстрее. Садись, син-фира. Садись же!

Но она встает перед ним, уперев в бока руки, заслонив собой Кмерлана, который всхлипывает и утирает слезы заиндевевшим рукавом теплого корса. Шкура падает с плеч Инетис, и она вздергивает голову и изрекает всего одно слово прямо в лицо стоящему перед ней воину:

— Огонь.

Он вспыхивает подобно факелу, и дикий крик оглашает окрестности, заставляя кровь застыть у меня в жилах. Я не ожидала от нее такой магии. Я не думала, что она будет готова сражаться — открыто, причиняя боль, показывая свое неповиновение.

Глаза Инетис снова полыхают золотым. Она кричит:

— Прочь, все прочь! — И сама отступает назад от воина, который падает в снег, пытаясь потушить пожирающее его пламя.

Я не успеваю понять ничего — все превращается в мешанину. Серпетис выскакивает наперерез солдату, замахнувшемуся на Инетис друсом, воины Асклакина по его знаку выхватывают мечи и бросаются в бой. Тревис едва успевает заслонить меня собой, когда над нашими головами пролетает друс. Его лицо оказывается совсем близко, и в блестящих глазах я вижу страх.

— Нам нужно… помочь! — Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он не дает мне подняться, не дает мне даже увидеть, что творится вокруг.

Кмерлан истошно кричит, оружие ударяется об оружие, пока я бьюсь под сильным телом воина, решившего защитить меня — пусть даже мешая мне дышать.

— Они убьют тебя! Успокойся!

— Инетис… — Я задыхаюсь, в глазах появляются черные точки, и они становятся все больше, пока, наконец, Тревис не осознает, что схватил меня слишком крепко.

— Лежи здесь! — говорит он, отпуская меня, но мне слишком страшно за Инетис и Серпетиса, чтобы думать о себе.

Я переваливаюсь через край повозки и больно падаю в снег. Конь переступает копытами совсем рядом с моей головой, но я ухитряюсь откатиться и оказываюсь позади воинов, которые скрутили Серпетиса — теперь уже безоружного, сыплющего проклятиями, которые могли бы убить, если бы он был магом и магия до сих пор царила на землях Шинироса.

Инетис пытаются затолкать в повозку сразу трое, и она отталкивает их с нечеловеческой силой, чтобы обернуться и выплюнуть:

— Вода! — И воины вдруг оказываются промокшими насквозь на ледяном ветру, а снег под их ногами превращается в лед. Ноги солдат разъезжаются, и они падают навзничь, хрипло выдыхая остатки тепла из своих тел. Инетис снова хватает в объятья Кмерлана, который уже плачет навзрыд от страха и боли, и оборачивается к остальным. — Кто подойдет ближе — умрет!

Солдаты отступают, когда ее глаза вспыхивают золотом.

— Отойдите, все! Прочь, или я сожгу вас огнем!

— Син-фира, не вынуждай нас применять силу, — начинает один из воинов. — Мы заботимся о тебе. Мы должны тебя спасти — тебя и двух детей правителя. Это наш приказ.

Я поднимаюсь на ноги, отряхивая с себя снег. Я не знаю, что делать, но знаю, что не могу отпустить Инетис одну. Если они увезут ее без нас с Цилиолисом, она умрет от боли еще на границе с Асморой. Вот только я не знаю, как это объяснить воинам, которые намерены отправиться в путь уже сейчас.

— Пожалуйста, отпустите ее, — говорю я, шагая вперед, и воины оглядываются и тут же наставляют на меня друсы и мечи. — Правительнице скоро рожать. Она не выдержит путешествия.

— А ты кто такая? — грубо спрашивает один из воинов. — Давай, проходи в дом, девушка, это тебя не касается.

— Я целительница, — говорю я, стараясь не смотреть на оружие слишком пристально. — Я помогаю син-фире, я приехала с ней из Асморы. Я… я не лгу вам.

Я устремляю взгляд на Инетис, и ее золотые глаза смотрят на меня в упор. Воин, которого она подожгла, лежит на земле, дымясь, и тихо стонет. Солдаты, облитые водой, примерзают ко льду и дрожат от холода. Инетис может убить их так же быстро, как тонет в воде камень. Но она не умеет убивать и, похоже, уже сожалеет о том, что уже наделала.

— Правительница намерена защитить город, — подает голос Асклакин. — Теперь вы сами убедились в том, что она обладает магией… как я вам и говорил. Вернитесь к нисфиуру и расскажите ему. Мы оставим пострадавших воинов у себя и поможем им. Вы же возвращайтесь и расскажите, что видели.

— Или присоединяйтесь к нам и защищайте Асморанту, как делают ваши шиниросские братья, — говорит Серпетис. — Как доблестные воины, которыми, я верю, вы являетесь.

Ему не следует быть таким резким, но он прав. Эти солдаты могли бы помочь Шину в осаде — здоровые молодые воины, которые точно знают, в какой руке держать друс. Их приехал сюда целый отряд, но они всего лишь сделают свое дело и спокойно уедут, забрав син-фиру и оставив город на растерзание врагу. И отсидятся в Асме, выполнив приказ и получив за это благодарность самого нисфиура — не очень ценная вещь, когда уже завтра к твоему дому может подойти тот же самый враг.

— Поднимите их и проводите в дом, — отдает приказание фиур.

Примерзших ко льду солдат отдирают — и я вижу на серой поверхности кровавые пятна. Того, что был обожжен пламенем, тоже поднимают и под руки ведут в дом. Я смотрю на Серпетиса, напряженно замершего в руках удерживающих его солдат. Он встречается со мной взглядом и кивает — иди.

Если бы я не отвела тогда глаз, я бы увидела. Если бы я не дрожала тогда от страха, я бы задумалась. Если бы я не вздохнула тогда, пытаясь заставить себя сдвинуться с места, я бы услышала.

Молчаливый кивок. Покорность, которая должна была показаться мне подозрительной. Чуть слышный свист воздуха, разрезаемого рукой.

Инетис оседает на землю беззвучно, золотые глаза гаснут, тускнеют, закрываются. Воин, вышедший из-за ее спины, равнодушно наблюдает за тем, как бьется в хватке Серпетис, как плачет Кмерлан, пытаясь поднять свою маму с холодного снега, как стоит на пороге отшельница с перекошенным от страха лицом…

— Я знал, что она и тебя околдует, фиур, — говорит воин, откидывая с головы капюшон, и солдаты сразу же опускают оружие и склоняют головы из уважения к стоящему перед ними.

— Отец… — ошеломленно выдыхает Серпетис.

— Папа! — плачет Кмерлан, и Мланкин, правитель Асморанты, протягивает руку, чтобы привлечь к себе своего сына.

Я закусываю губу, когда вижу, как мальчик прижимается к отцу — как тот, чью преданность невозможно разрушить ничем, даже холодностью и предательством. Стоило правителю лишь поманить его пальцем — и Кмерлан готов бежать к нему.

— Нисфиур, я рад видеть тебя на своей земле… — фиур Шинироса склоняет голову, но правитель останавливает его жестом, показывающим, что лесть больше не нужна.

— Асклакин. Ты остаешься фиуром этих земель только потому, что осада близко. Я думал, что на тебя подействует угроза потерять свое владение… но нет. Ты предпочел магию, а ведь еще не так давно сам сжигал магов на костре.

— Я предпочел надежду, — говорит фиур. — Нисфиур, правительница может помочь нам выстоять. Не отнимай ее у нас, я прошу тебя.

— Мы уезжаем. — Правитель словно не слышит, что говорит фиур. Он равнодушно наблюдает, как солдаты поднимают с земли тело его жены, такое обмякшее, что на мгновение мне кажется, что Инетис не просто лишилась чувств, а умерла.

Но они не могут увезти ее сейчас.

— Нисфиур! — зову я, и он оборачивается с таким видом, словно оскорблен моим обращением. — Нисфиур, правительница не сможет покинуть Шин без своего брата…. Она связана с ним… Это потому что она и ребенок… Нас связала магия.

Я путаюсь в словах, тороплюсь, задыхаюсь, пытаясь объяснить все сразу. Нельзя отпустить ее, нельзя!

— Ты… — Он всматривается в мой шрам и хмурится. — Ты помогла ей бежать, шембученка. Тебя надлежит казнить сейчас же за нарушение моего запрета.

— Она умрет, если выедет из Шина без Цилиолиса, — повторяю я, не отрывая от него взора. — Правитель, я умоляю тебя поверить мне. Речь о ее жизни. Так было решено… не нами.

Нисфиур отворачивается почти сразу же, но я успеваю заметить на его лице досаду. Решено не нами — значит, решено Энефрет. Ее имени я не произношу, но оно повисает между нами, как плотное облако дыма, сквозь которое мир вокруг кажется уже совсем другим. И правителю придется принять этот мир, потому что в том облаке дым рисует и его судьбу.

— Разыщите Цилиолиса. Где он находится?

— В лекарском доме, — говорю я.

— Я могу привезти его, нисфиур! — подает голос Тревис, и я вздрагиваю — я и забыла о нем, забыла о том, что он здесь. — Я знаю, как выглядит брат правительницы. Я привезу его сюда.

— Хорошо. — Нисфиур кивает так, словно и не ждал другого. — Привези его до конца этой ночи — но никому ни слова о том, что видел меня здесь. Награда будет достойной. Солдаты, оставаться на страже. Асклакин, твои работники смогут устроить мне трапезу, пока я буду дожидаться?

Ему не нужен ответ. Он разворачивается и заходит в дом, и за ним — фиур Шинироса и двое воинов, видимо, из личной охраны. Инетис проносят мимо меня, и я заставляю себя опомниться и показываю воинам, где находится ее сонная. Серпетис идет за нами, но не за отцом и его воинами, а за мной.

Я все еще не верю, что это происходит на самом деле. И я не могу заставить себя поверить в то, что говорит мне Серпетис, когда воины опускают Инетис на ее кровать и уходят, оставив нас наедине.

— Вам нужно уйти отсюда.

46. ВОИН

Унна отворачивается от Инетис, идет к тазу с водой и мочит в нем кусок чистой ткани. Она словно не слышит, что я говорю, и мне приходится повторить снова, заступив ей путь от кужа к кровати, на которой лежит Инетис:

— Как только Инетис придет в себя, она должна перенести вас в другое место.

— О чем ты? — Глаза Унны вспыхивают, как пламя, в которое подбросили орфусу. Она смотрит на меня снизу вверх, потом качает головой и отворачивается, потянувшись за стоящей на куже миской с какой-то мазью темного цвета. — Она этого не сделает. Они этого не хотят.

Унна омывает в тазу пальцы и опускает их в мазь, начиная ее перемешивать. Как будто разговор уже закончен, и я могу идти.

— Здесь становится опасно, — говорю я, но она качает головой

— Если бы она хотела, мы бы давно ушли. Мы останемся, я знаю, что она так уже решила. И мы с Цилиолисом тоже.

— Послушай меня, — терпеливо начинаю я. Мне не нравится говорить с ее спиной, но не хватать же ее за плечо, чтобы развернуть к себе лицом. — Отец приехал сам, чтобы забрать ее и Кмерлана, не побоявшись оказаться в Шине в разгар сражения. Он знает, что если Инетис умрет здесь, то все — Асморанте конец, потому что не будет никакого Избранного и никакого спасения. Потому он и приехал. Он думает об Асморанте не меньше вас. Он смотрит в будущее.

— Никто не знает, что нас ждет в будущем, — тут же поспешно говорит Унна, но я обрываю ее — хватит, хватит, неужели после того прорицания, которое изрек ребенок, она все еще не верит в возможность предвидения?

— Ребенок знает. Знает Энефрет. И все, кто слышал ее слова, тоже знают.

— Ты думаешь, он так сильно верит в Энефрет? — спрашивает она, наконец, отрывая от миски взгляд.

— Он запретил магию, но это не значит, что он не верит своим глазам, — говорю я. — И он убедился в ее существовании сегодня, когда Инетис подожгла одного его воина и заморозила двух других.

— Но ведь город захватят, если мы уйдем…

— Он знает, что делает, — говорю я. — Мой отец делает все только во благо Асморанты.

Унна берет миску с мазью и нерешительно замирает. Ей не пройти, пока я не отодвинусь, а я еще не закончил разговор, и ей тоже приходится говорить.

— Пока ты лежал в лихорадке, я слушала, что говорят воины Асморанты — те, кто пришел из Шинироса и те, кто прибыл с лекарками из Алманэфрета, — наконец, решается она. — Все говорят, что правитель помешался после смерти Лилеин. Он запретил магию, потому что она не помогла ей, и погубил сотни людей за зло, которого они не совершали.

Я тоже слышал эти разговоры, когда притворялся, что сплю после снадобий, которые давали мне Унна и Глея. Они меня не удивляют.

— Ты многого не знаешь, — говорю я.

Унна молчит, глядя на меня, затем отводит глаза. Она была там, на улице, и видела то же, что видел я. Муж приехал, чтобы проучить непокорную жену. Владетель земель от неба до моря и до гор приехал на линию боя — но не чтобы участвовать в битве за одну из своих богатейших земель, нет. Чтобы выкрасть жену, от которой однажды отрекся — и исчезнуть в ночи подобно вору, оставив Шин без защиты.

Он помешался после смерти Лилеин, говорят люди. Он наложил запрет на магию из-за того, что маги убили его возлюбленную, молодую женщину в самом расцвете сил… и женился на черной Инетис спустя всего лишь чевьский круг после ее смерти.

Почему? — спрашивает себя Асморанта. Почему? — спросил я как-то однажды правителя.

И отец рассказал мне историю Лилеин в один из дней перед моим уходом в Шинирос, но эта тайна останется между нами. Наверняка даже сама Инетис не знает о том, что ее продала фиуру ее собственная мать, Сесамрин, один из величайших магов Асморанты.

За чары, которые не сработали.

За обман, который раскрылся только после смерти Лилеин.

За вечную боль в сердце моего отца.

Пусть кто-то другой расскажет ей эту историю. Но только не я. Не я.

— Ты поможешь мне? — Унна кивает в сторону Инетис, и я все-таки пропускаю ее, позволяю пройти. — Я вытащу иглу, а потом пойду, проверю тех воинов. Им нужна помощь.

— Пусть Л’Афалия придет сюда, — говорю я. — Передай ей.

Унна кивает. Быстро омывает руки в тазу с водой и подходит к кровати с куском чистой ткани в руке. Но стоит ей коснуться Инетис, как та вскрикивает и дергает головой — не просыпаясь, не открывая глаз, но явно ощущая прикосновение.

— Яд действует не как обычно, — говорит Унна растерянно. — Подержи ее. Я вытащу иглу. Лучше сделать это поскорее.

Я киваю и подхожу ближе. Инетис мечется, даже вскрикивает, когда окровавленный кончик иглы показывается из раны, но Унна тут же намазывает это место какой-то мазью и прикладывает кусочек ткани — и она успокаивается.

Я убираю руки и отступаю от кровати, злясь на себя за то, что разговора не выходит. Я должен ей приказать — но вместо этого я уговариваю и предаюсь воспоминаниям. Так быть не должно.

Унна подносит иглу к огню и внимательно ее разглядывает.

— Если бы была магия, я бы могла попробовать узнать, что это за яд. — Она смотрит на меня, чуть прикусив тонкую губу. — Я не знаю, когда она очнется. Она может спать всю ночь или несколько дней. Но она слишком беспокойная для той, которую усыпили ядом. Наверное, из-за ребенка, он принял часть яда на себя.

Я разглядываю лицо Инетис: оно обманчиво спокойно сейчас, и только золотые всполохи под кожей не дают себя провести.

— Противоядия у меня нет, но если бы нам позволили добраться до лекарского дома, я бы могла его отыскать, — говорит Унна, вытирая руки об корс.

Я слышу за дверью голоса и понимаю, что сюда могут войти в любой момент. Мне не хочется оставаться с Унной наедине так долго — отец еще в Асме расспрашивал меня о ней, все пытаясь выведать, не моя ли она девка. И тогда, обуреваемый воспоминаниями о ночи в конюшне, я глупо краснел и отводил глаза.

— Тебя отсюда не выпустят, даже если я попрошу, — говорю я. — Но это неважно. Если она не придет в себя в ближайшее время, вам придется уехать в Асму. Если придет, вам все равно нужно будет оставить Шин. Инетис мне пообещала.

— Мы не уйдем, — снова начинает она. — Мы не уйдем, пока Шин не будет отбит.

Я злюсь, и голос мой звучит резче:

— Ну, тогда отец заберет вас силой. Как только твой друг-воин привезет Цилиолиса, вам придется загрузиться в повозку и уехать. Вам не позволят остаться здесь. Отец намерен увезти Инетис в Асму, и он это сделает.

— Серпетис, мы не уйдем отсюда, так хочет Инетис, так хочет избранный, так хотим мы с Цилиолисом! — На глазах ее выступают слезы, и она смахивает их рукой так резко, что чуть не залезает пальцами в глаза. — Ты разве не понимаешь? Родится ребенок, и нам придется уйти из Асморанты, и это значит, что мы можем больше никогда не увидеть ни Шинироса, ни Цветущей долины! И Цилиолис потеряет Глею, а я… — она спотыкается на слове, но снова продолжает, — тебя…

Я молчу так долго, что она уже не может больше отводить взгляда и все-таки смотрит на меня. Увидев выражение моего лица, Унна закусывает губу и отворачивается к Инетис, без надобности щупая ее лоб и поправляя волосы.

— Прости, я не хотела тебя расстроить, и… — начинает она и замолкает, а я все думаю о том, что она сказала, и мысли мои похожи на солнечные блики на мутной воде Шиниру.

И я не расстроен. Я далеко не расстроен, но признаваться ей в этом не я стану. В моей голове — вихрь мыслей, в груди — водоворот чувств, в крови — раскаленное железо желания. Она сказала мне о том, о чем я не знал, но догадывался — открыто, честно, глаза в глаза… совсем так та Унна из ночного морока. И мое тело отзывается на ее откровенность так же, как и тогда.

Это все чары Энефрет — говорю я себе снова. И я слишком долго нахожусь с Унной рядом — слишком часто вижу, слишком близко оказываюсь, слишком много говорю, и сейчас, в этой маленькой сонной, при свете неяркого пламени она так похожа на девушку, которая позвала меня ночью на конюшню.

Может, в этом и есть смысл? — спрашиваю я себя. Может, мне тоже стоит задуматься о том, что будет дальше, когда она уйдет? Буду ли я вспоминать ее и представлять себе ее губы и лицо, поднятое в ожидании поцелуя, которого так и не было?

Быть может, все, что мне нужно сделать, чтобы получить ответ — сдаться.

Она продолжает что-то говорить, оправдывая меня передо мной же, когда я приближаюсь и поднимаю руку, чтобы дотронуться до ее лица. Оно почти такое же, каким я его помню — шероховатая кожа, неровность там, где шрам стянул плоть — только не ледяная, потому что Унна теперь не стоит на холодном ветру, и ветер не сдувает с нее остатки тепла.

Она почти каменеет от этого прикосновения. Ей страшно — я вижу, как страх плещется в ее глазах, и запоздало осознаю, что для нее это прикосновение, эта близость мужчины рядом наверняка впервые. Но кроме страха там есть кое-что еще. Отчаянная надежда, ожидание… и готовность принять удар, когда я отвернусь и уйду, так и не сделав того, что должен сделать.

Но я уже не отступлю. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к губам Унны — почти отчаянно, но уже ни на что не надеясь — и на мгновение замираю.

Потому что в тот миг, когда я коснулся ее, все становится ясно.

Это не чары проклятой Энефрет. Это не заклятие, не желающее меня отпускать после того, как все, что должно было быть сделано, свершилось.

Это ее глаза и ее голос, и ее присутствие рядом, одновременно раздражающее, но наполняющее странным ощущением смысла все то, что происходит вокруг.

Это она. Только она. И я. Только я.

Я не сразу понимаю, что Унна меня отталкивает, и только легкий вскрик, сорвавшийся с ее губ прямо мне в рот, приводит меня в чувство. Рука упирается мне в грудь изо всей силы. Мне приходится отступить, сдаться, позволить ей себя оттолкнуть. Я не спрашиваю, в чем дело — сквозь биение сердца в ушах я тоже слышу этот звук, и мы оба оглядываемся на Инетис, которая вдруг начинает хрипеть и извиваться на постели — так яростно, будто в нее вселилась змея.

— Р-р-р-р! — рычит она. — Р-р-р-р!

Почти одновременно где-то в доме одновременно раздаются два жутких крика боли.

Глаза Инетис открываются. Полные золотого огня ямы глядят на нас яростным взглядом.

— Мне больно, — говорит Избранный. — И им будет больно, потому что больно мне!

Крик раздается снова, и теперь как будто на улице, и я делаю шаг к окну, но Унна меня опережает и откидывает шкуру, впуская запах и звуки внутрь.

Перед домом фиура на холодном снегу корчится человеческое тело, объятое пламенем. Человек кричит, и его боль так сильна, что мне кажется, я могу протянуть руку и зажать ее между пальцами.

— Моей маме больно! — кричит Избранный, и на высоте этого крика человек вспыхивает еще ярче, еще сильнее, и кричит еще громче, и в доме, словно ему в ответ, раздаются еще два крика.

Я закрываю шкуру: запах так силен, что я едва сдерживаю тошноту. Унна бела как полотно, и мне кажется, ее вот-вот вырвет, но она сдерживается каким-то страшным усилием и бросается к Инетис, хватая ее за руку, пытаясь заставить ее проснуться.

— Инетис! Инетис, хватит!

— Больно, больно, больно! — кричит Инетис голосом избранного, и сучит ногами, и через несколько мгновений крик за стеной обрывается тишиной, которая может означать только одно.

И взгляд Унны говорит мне об этом, как говорит ей об этом мой взгляд.

Дверь позади нас распахивается, и на пороге появляется Л’Афалия. Она тяжело дышит, по лицу ее пробегают золотистые всполохи, и я понимаю, что магия была такой сильной, что коснулась и ее.

— Отойди! — говорит она мне и Унне. — Отойди от Инетис, иначе беда!

Она отталкивает нас от кровати и ухватывает Инетис за руки, крепко сжимая, и я впервые вижу своими глазами то, о чем раньше только слышал.

Избранный передает Л’Афалии свою силу.

Ее тело из фиолетового становится золотистым, таким невыносимо ярким, что больно смотреть. Мы с Унной отворачиваемся, когда сияние становится совсем нестерпимым, и закрываем глаза, не осознавая, что держимся за руки. Свет бьет даже сквозь закрытые веки, и на какой-то миг мне кажется, что я ослеп и никогда не увижу ничего, кроме этого света.

Но так же быстро он пропадает. Потрескивание огня становится особенно слышным в наступившей тишине, и только тут я понимаю, что Унна уткнулась лицом мне в грудь, и я сжимаю в руках ее руки.

— Накопиться сила, — говорит Л’Афалия, и, повернув голову, я натыкаюсь на ее невозмутимый взгляд. Она снова стала собой, и большие рыбьи глаза снова смотрят на меня своими черными глубинами. — Избранный хочет. Наружу.

— Он хочет родиться? — В голосе Унны такой испуг, что даже мне становится не по себе, но Л’Афалия качает головой.

— Нет. Сила. Сила хочет наружу. Пока Инетис спит, Избранный не спит. Он хочет наружу.

Мы переглядываемся.

— Инетис потеряла сознание, но Избранный бодрствует у нее внутри, — говорю я, и Л’Афалия подтверждает это твердым «да». — Потому он и чувствует боль. Яд заставил Инетис уснуть, но ему он делает больно.

— Да, — снова говорит Л’Афалия. — И он злой. Ярости.

Я, наконец, отпускаю Унну и отступаю назад — дальше, еще дальше. Наше время кончилось, еще не начавшись, но мне некогда сожалеть о потере того, чем я даже не владел.

— Я пойду к воинам, — говорит она тихо. — Если тот, на снегу, еще жив, я попробую помочь.

Она едва не сталкивается в дверях с моим отцом, поспешно кланяется и убегает прочь, словно боится, что он ее остановит. За окном я слышу голоса, видимо, воины поспешили на помощь тому, сгоревшему. Звуки как будто вплывают в сонную вместе с голосом нисфиура, который интересуется, что случилось.

Теперь в этом доме главный он, а не фиур. И перед ним людям Шинироса придется держать ответ.

— Те двое воинов начали покрываться льдом прямо у нас на глазах, — говорит он, глядя на меня. Л’Афалии отец словно не замечает, хотя взгляд его на мгновение задерживается на ее руке, сжимающей запястье теперь уже спокойной Инетис. — Один загорелся на улице, и снег не помог затушить его пламя. И что это было за сияние? Мы чуть не ослепли. На нее не подействовала игла?

— Инетис ты усыпил, но не ребенка, — говорю я. — Это его магия вышла наружу.

Он хмурится.

— Ее надо заглушить. Если посреди дороги она вздумает сделать такое, мы вряд ли сможем довезти ее до Асморы в целости и сохранности.

Он прав, но не могут же они воткнуть в Инетис еще одну боевую иглу? Даже для сильного воина это было бы много.

— Избранный не действует яд, — вмешивается Л’Афалия. — Если слишком много, Инетис умрет. Если мало — она не умрет, но он страдает. Ей скоро родить.

Правитель смотрит на нее.

— Я не разрешал тебе говорить, повитуха. Для женщины чужого народа ты очень болтлива.

Он кивает мне:

— Ты поедешь сопровождать их. Я останусь здесь. Ты все равно больше не можешь держать меч. Фиур сказал мне о твоем ранении, так что тебе лучше уехать.

Лицо обдает жаром, я открываю рот, чтобы возразить, но закрываю его, когда понимаю, что отец прав.

Рука после ранения еще не заросла — и Унна сказала мне еще в лагере, глядя прямо в глаза, что ей уже не стать прежней. Она дала мне мазь, которой я мажу рану каждый день, но меч держать этой рукой еще очень тяжело, а друс я даже не могу оторвать от земли. Единственное оружие, доступное мне сейчас — это боевые иглы, но толку от этого оружия в ближнем бою мало, а голыми руками зеленокожих, и уж тем более, побережников, не одолеть.

— Как скажешь, отец, — говорю я сквозь зубы, и он удовлетворенно кивает.

— Собирайся. Твое дело не менее важно для Асморанты, син-фиоарна. Ты отвезешь в безопасное место мою жену и моего второго ребенка.

Я выхожу из сонной Инетис, кипя о злости — и снова и снова говоря себе, что другого и не следовало ожидать. Отец не оставит вместо себя воина, который не может держать меч, это неправильно. Асморанта может называть его сумасшедшим, но трусом не назовет. Мне придется сопровождать их, и теперь, как никогда, я надеюсь на то, что Инетис все-таки придет в себя и перенесет их подальше отсюда. Я хочу сражаться за свою землю и, если потребуется, умереть.

Воины помогают Унне втащить в дом обгоревшего воина, и она кивает в ответ на мой взгляд. Он жив, и надежда есть. И я почему-то верю, что спасти его можно.

Я выхожу в ночь. Черь снова появилась на небе, и в ее золотистых лучах снег кажется объятым золотистым сиянием. Двойка, запряженная в повозку, которая должна будет вывезти Инетис из Шина, лениво жует сено и фыркает, выпуская из носа клубы пара.

Не знаю, сколько времени я провожу здесь, погруженный в свои мысли. Их слишком много: Унна, отец, Инетис, ребенок… Если подумать о том, что мой еще не родившийся сын сейчас едва не убил троих, становится не по себе.

Если подумать о том, что Унна и я проведем вместе еще несколько дней пути до Асморанты…

Легкий переливчатый звон наполняет воздух, и я оказываюсь выброшенным из облака мыслей, как рыба из сетей рыбака — на берег.

Я узнаю его сразу, хотя и не слышал никогда, ибо бить в вестную чашу в мирное время в Шиниросе, да и во всей Асморанте считается дурной приметой. Звон едва слышен, но он должен разноситься далеко, забегать в каждый дом и в каждое ухо, пробираться в каждый друс — во времена магии так и было, и вестные чаши будили оружие, готовя его к бою. Теперь же это просто звон, очень чистый и ясный, и золотистая Черь, словно почувствовав неладное, вспыхивает на черном ночном небе ярким светом.

До конца ночи еще далеко, и она еще успеет увидеть на снегу своих мертвых детей.

Сегодня их будет много, ибо звон может говорить только об одном.

Войско побережников добралось до Шина.

Я вижу летящего по дороге верхового на взмыленной лошади — это тот воин, что отправился за Цилиолисом. Он вернулся быстро и он один, и я почти знаю о том, что он хочет мне рассказать, потому что звон становится все громче, подхватываемый чашами по краю города, разнося весть о том, что идет враг.

— Вестные чаши, — говорит, стоя рядом со мной, неизвестно откуда взявшийся Асклакин. — Передовые заметили побережников.

И громко сыну:

— Барлис! Седлайте коней! Немедленно!

А всадник уже рядом с нами. Он соскакивает с лошади, едва не упав после неловкого приземления, и выпрямляется, шаря глазами вокруг. Он ищет нисфиура, но по моему знаку докладывает и мне:

— Цилиолиса нет в лекарском доме. Все лекари сегодня ушли к укреплениям.

Я машу рукой, показывая, что все понял и можно не продолжать. Конечно же, Цилиолис ушел на передовую, уверенный в том, что если начнется бой, его всемогущая сестра раскинет над городом щит, который отбросит зеленокожих прочь.

— Он удивится, когда поймет, что помощи нет, — бормочу я вслух, и воин приподнимает брови, показывая, что не понял. — Ты хорошо справился, воин. Возвращайся к своему отряду. Ты знаешь, где он?

Мой вопрос почти вежливый, и я уже готов направиться к конюшне за лошадью и даже не слушаю ответ, пока не улавливаю в нем имя.

— О чем ты, воин?

— Что будет с Унной? — повторяет он, глядя на меня. — Она останется здесь или будет помогать лекарям?

На какой-то миг я теряюсь, не зная, что ему сказать.

Вокруг нас уже полно воинов, много огней и голосов, заполняющих воздух. Я вижу Барлиса, он пробегает мимо меня, на ходу застегивая теплый корс, вижу отца — он лишь взглядом чиркает по мне и фиуру — и Асклакин отходит за ним следом, принять приказ и проводить своего сына в путь, который может стать для него последним.

— Я могу отвезти ее в лекарский дом, — говорит воин, и я киваю, понимая, что это — единственное верное решение.

Инетис теперь не сможет уехать — ее храбрый и самонадеянный брат уже на другом конце города, глядит в глаза приближающемуся врагу и ждет, пока над головой появится золотистое сияние щита. Я не могу погрузить их с Унной в повозку и стегнуть лошадей кнутом, увозя правительницу и двух ее детей от опасности. Мы выберемся за пределы Шина — и Инетис умрет от сильнейшей боли.

И мне хотелось бы добраться до линии боя, ухватить Цилиолиса за грудки и вытрясти из него всю его храбрость и самонадеянность, вот только к тому времени, как я до него доберусь, может быть уже поздно.

Ребенок говорил об осаде, а это значит, что врагам удастся окружить город.

— Нам нужно перевезти правительницу в лекарский дом, — говорю я, кивая на крытую повозку. — Ты сможешь править двойкой?

Он кивает.

— Тогда идем. Унна поедет с ней. Ты останешься с ними и будешь их охранять. Это приказ.

— Я понял син-фиоарна, — отвечает он. — Я сделаю, что надобно.

Я заглядываю в сонную Нуталеи и Л’Афалии. Никого. Я захожу в сонную Инетис — и вот они, Л’Афалия и Кмерлан, сидят на постели Унны и наблюдают за спящей правительницей. Они оба смертельно напуганы и вскакивают, увидев меня в дверях.

— Это вестный звон? — спрашивает меня Кмерлан. — Это побережники?

— Собирайтесь, — говорю им я. — Вы едете в лекарский дом, все вместе.

— Мы не поедем в Асму? — спрашивает Кмерлан, но у меня нет времени на объяснения. Я встречаюсь глазами с Л’Афалией и вижу, что она все поняла.

Я покидаю одну сонную, чтобы заглянуть в другую. Унна занимается ранеными, и ей достаточно только увидеть мое лицо, чтобы все понять. Она замирает с повязкой в руках, и начинает дрожать — так сильно, что, кажется, вот-вот не удержится на ногах и упадет на пол.

— Нам пора уезжать, да?

Я подхожу к ней и кладу руки на плечи, заставляя посмотреть на меня. Теперь мне проще ее коснуться, хотя и не намного.

— Вы должны перебраться в лекарский дом, — говорю я. — Цилиолис на укреплениях, а без него уехать у вас не получится. Если Инетис придет в себя — уходите немедленно. Если не придет — ждите. Ждите и не высовывайтесь из дома.

— Да. Да, все верно, — Унна почти перебивает меня. Ее глаза вспыхивают, как догорающие брикеты орфусы. — Если где и есть противоядие, то только там. Инетис придет в себя и сможет сделать щит, и тогда…

— Унна. — Но она не слышит меня, и мне приходится встряхнуть ее, чтобы остановить. — Уннатирь, да послушай же!

Она замирает и даже почти перестанет дрожать.

— Что?

— Собирай все, что может пригодиться. Если побережники окружат город, сюда ты вернуться не сможешь. Ты должна думать и за себя, и за Инетис. Л’Афалия поможет тебе, но вы должны собраться быстро.

Она кивает.

— Хорошо. Хорошо, я соберу все… одежду Кмерлана. Все, что нужно. — Она запинается. — А ты? Ты поедешь с нами?

Раненый воин на кровати стонет, и я вспоминаю, что мы не одни. На какой-то один-единственный момент мне становится все равно, но это проходит так быстро, что, возможно, мне почудилось.

Я убираю руки с ее плеч и киваю.

— Я поеду на укрепления, так что провожу вас до лекарских домов.

— Ты будешь искать Цилиолиса? Просить его уехать с нами?

47. ВОИН

— Я буду сражаться.

Раненый воин пытается подняться на постели, но Унна и еще одна девушка-лекарка заставляют его опуститься обратно на постель. Сожженные холодом губы кажутся черными, как у Л’Афалии, обмороженные руки беспомощно вздымаются вверх, сведенные пальцы пытаются сжаться вокруг запястья Унны.

— Тебе стоит пока остаться здесь, — говорит она. — Правитель тоже здесь, ты еще успеешь сразиться с врагами.

Он начинает протестовать, и я снова поворачиваюсь к окну, за которым блестит восходящее солнце. Шума боя отсюда не слышно, но я могу себе представить то, что творится на укреплениях. Уже льется кровь, и на земле лежат тела зубастых тварей с зеленой кожей. Надеюсь, их много. Очень много.

И мне пора уходить.

Я оставляю Унну и ее помощниц возиться с ранеными — мы забрали сюда тех, кого поразила магия Инетис и одному из них, тому, которого она опалила огнем, уже точно не пережить эту ночь — и выхожу в коридор. В сонной, где Л’Афалия караулит Инетис, тихо. Одна из лекарок уже готовит противоядие для сока зефеи, который обычно используют в боевых иглах. Но без магии они не могут узнать точно, что это за яд, и им приходится надеяться только на удачу — и на то, что Избранный не придет в неистовство и не разнесет и этот дом, и этот город в пух и прах.

Л’Афалия поднимает голову и кивает, заметив мой взгляд. Ее пальцы сжимаются на запястье мирно спящей Инетис; она не отпускает ее руку с тех пор, как мы прибыли. По темному лицу пробегает золотой сполох, глаза на мгновение вспыхивают и снова гаснут.

— Много сила, — говорит она. — Он очень злое.

Я понимаю, что эта магия могла бы убить нас, если бы не акрай, если бы не Энефрет, которая послала ее мне тогда.

— Я ухожу, — говорю я ей, и она кивает снова. — Кмерлан остается с вами. Он спит пока, но ты тоже приглядывай за ним. Здесь безопасно.

— Мы не бросить его, — говорит она.

Я это знаю.

Схватив перчатку с боевыми иглами с кужа, на котором я ее оставил, я прилаживаю ее на левую руку. Мне очень повезло, что один из раненых в прошлой битве оказался левшой. Я запихиваю все кобуры, что есть, за пояс, шевелю пальцами, устраивая их поудобнее в широковатой для меня перчатке, и выхожу за порог.

Я знаю, куда мне идти.

Отец, сугрисы и фиур уже тоже перебрались из северной части города сюда, ближе к передовой линии боя. Скороходы будут приносить им известия прямо с укреплений. Отец согласился укрыть Инетис в сердце города, но не разрешил мне сражаться, приказав охранять лекарский дом… Мне, наследнику Асморанты, приказано сделаться охранником лекарок.

И я рад бы доказать ему, что он ошибается, и что я могу биться, как другие славные воины, но я даже не могу взмахнуть мечом. И дело не в боли. Пальцы не хотят держать оружие, они просто не сжимаются, как бы сильно я ни напрягал руку. А одной рукой тяжелого меча не удержать, не нанести удара, не отбить нападения. Меч просто вылетит у меня из рук.

И лекарки только покачали головой, когда я спросил у них о снадобье. Такие раны не заживают за несколько дней. Потребуется черьский круг, а то и больше, чтобы рука начала меня слушаться, чтобы пальцы смогли сжиматься в кулак. Но даже этого может и не быть.

— Уже счастье, что ты можешь шевелить пальцами, син-фиоарна, — говорит одна из лекарок, уже пожилая женщина с очень светлыми, почти белыми, как у меня, волосами. — Ты мог бы и вовсе лишиться руки. После таких ран руки часто отсыхают. Тебе очень повезло.

Я благодарю ее сквозь зубы. Мне не нужны ее успокоительные речи, мне нужна рука, которая сможет удержать меч, чтобы я смог взмахнуть им и разрубить зеленокожего воина пополам.

Я свожу пальцы, и игла вылетает из кобурки, вонзаясь в снег. На крайний случай у меня есть короткий нож на поясе, но я не уверен, что даже если придется спасать свою жизнь, он мне пригодится. Я просто не успею вытащить его с перчаткой на левой руке. А правой — бесполезно.

На улицах пусто, кажется, будто город вымер. Те, кто мог, уже давно ушли по приказанию фиура на север, оставшиеся готовы держать оружие и сражаться — или помогать сражающимся. Я вижу, как суетятся на улице женщины, как тащат целые кучки брикетов орфусы в дом. Скоро из окон наружу понесется пряный запах чесночной похлебки и жареного мяса, а потом лошадь из походной кухни приедет, чтобы забрать еду для тех, кто останется ночевать на укреплениях. Если к тому времени укрепления еще будут принадлежать войскам Шина.

Я иду на юг, к стене. Меня обгоняет отряд воинов, и один из них, узнав, предлагает подвезти. Я соглашаюсь, и вот уже оказываюсь на крупе поистине огромного коня, который, похоже, даже и не почувствовал лишнего седока. Студеный ветер обдувает лицо, солнечные лучи забираются под корс, прогревая спину. Я обхватываю широкий торс воина руками и пытаюсь разглядеть что-нибудь впереди. Но пока впереди только улицы Шина, пустые, обезлюдевшие, как после мора.

Я молчу, хотя вопросов много. Ни к чему их задавать, я скоро сам все увижу.

Я сказал Унне, что найду Цилиолиса, но упрашивать его вернуться я уже не стану. Я скажу ему о том, что случилось с его сестрой, и пусть он решает сам, как решил для себя я, когда нарушил приказание нисфиура и отправился к линии боя. Инетис еще может успеть уехать, северный край города пока открыт, но что-то мне подсказывает, что даже узнав о том, что случилось, ее брат решит остаться.

Лошади скачут быстро, но звуки нарастают плавно, как будто кто-то намеренно дает нам время привыкнуть к тому, что мы слышим. Свист железа, разрешающего воздух. Негромкие команды, раздающиеся на языке, которого я не знаю. Резкие боевые кличи и топот тысячи ног. И вокруг этого всего полощутся на ветру, сплетаются и расплетаются, ткутся в полотно боли и смерти человеческие и нелюдские крики.

Вестная чаша уже стихла, но и без ее тревожного звона все знают о том, что творится у городских границ. Побережники подошли к городу с юго-восхода, со стороны алманэфретских границ, видимо, объединившись с другим отрядом, прорвавшим оборону объединенных войск. Воины их ждали и встретили залпом друсов, выпущенных из-за укреплений, которые за эти дни успели достроить до высоты по грудь взрослому человеку. И каждый камень, уложенный в кладку, становился твердым, как железо.

Мы вылетаем на улицу, ведущую к выходу из города, и — вот она, стена, и вот они люди с оружием, укрывшиеся за этой стеной.

Мы останавливаемся на возвышении, за которым следует спуск, замираем на мгновение, словно перед прыжком с обрыва, и у меня появляется возможность увидеть то, что творится за стеной.

Я вижу тела, лежащие на земле: воины, остановленные на полувздохе, на полувзмахе, на полумысли.

И наши. И чужие.

И смуглые тела женщин народа Л’Афалии с раскинутыми, словно в объятьях, руками.

Они снова привели их с собой. Они снова послали их первыми, этих акрай, хранительниц ушедшей из этого мира магии.

Я вижу несущихся на стену врагов и вижу людей Шинироса, единым взмахом отправляющих в их сторону смертоносные друсы. Я слышу свист боевых игл и визг мечей, встречающихся с мечами.

Ров больше не кажется зияющим провалом огромного рта, он забит телами, и я даже не хочу всматриваться в них, чтобы понять, кому они принадлежат.

Сама стена кажется островом, возвышающимся в море человеческих тел. По одну ее сторону кричат, рычат, вопят и стонут, размахивая оружием и разбрызгивая вокруг чужую и свою кровь. По другую — сменяют друг друга воины, бросающие друсы, и лекарки караулят проходов раненых воинов. Людей так много, что мне кажется, не Шин и даже не Шинирос собрался здесь, чтобы защитить свои земли, а вся Асморанта, вся Цветущая долина, земля от неба до моря и до гор.

Лошади замедляют бег, и вот уже мы сползаем на землю в сотне шагов от стены.

В следующее мгновение страх и чувство безрассудной смелости затмевает мой разум. Я одновременно готов бежать от того, что вижу и слышу, и ринуться в бой, разбрасывая тела направо и налево. Я хочу спрятаться за укреплениями, чтобы просто пересидеть там этот бой, и одновременно готов вскочить и повести войска Асморанты за собой в атаку.

Воины не оглядываются на меня. Они обнажают мечи, пробегают через проходы в укреплении и несутся вперед, навстречу славе и смерти. Я теряю их из виду в гуще боя, который шумит и гудит как рой растревоженных дзур.

Я подбираюсь к укреплениям так близко, как могу, пригибаюсь, прячусь у самой стены, выглядываю в дыру, оставленную, чтобы видеть, что творится с другой стороны. Я не вижу зеленокожих за стеной — только побережники, только их чужие жесткие лица с заиндевевшими от холодного ветра бровями. Их оружие — друсы и мечи — так похоже на наше. Быть может, Энефрет приходила и к их женщинам темной ночью и выбирала среди них мать будущего Избранного? И если бы не вышло с Инетис, то им бы она тогда даровала победу и обещала процветание в веках.

Я вижу бегущего по краю рва побережника и выпускаю в него иглу. Она вонзается ему в шею, и, заметив меня с перчаткой на руке, он останавливается и испускает яростный крик. Потом разворачивается и бежит прямо на меня, оскалив темные зубы и блестя глазами. Его одежда — странная, словно мешок, сшитый из множества полосок разноцветной кожи, хлопает его по телу. Я снова сжимаю руку в кулак, но игла на этот раз пролетает мимо. Я почти готов развернуться и убежать, когда в нескольких шагах от стены побережник все-таки падает на колени, а потом и лицом вниз в почерневший от следов снег.