Бессмертный избранный (СИ)

— Бери друс! — вопит на меня какой-то воин.

Я уклоняюсь от его взгляда и бегу вдоль укрепления к следующему проходу. Лекарки встаскивают через дыру в стене раненого, в его плече застрял зазубренный меч, кровь хлещет ручьем. Они бросают на меня невидящие взгляды, их лица бледны от напряжения и страха, но движения быстры и сосредоточены. Я оглядываюсь назад, только сейчас замечая знамя целителей — оно реет к закату от меня, почти черное на фоне светло-серого, словно выжженного неба. Там должен быть Цилиолис.

Я подхватываю раненого и помогаю уложить его на повозку. Лошадь испуганно переступает с ноги на ногу, вдыхая запах войны, но команды слушается с первого раза.

— В палате есть травник с именем Цилиолис? — спрашиваю я у одной из лекарок. Но она не слышит меня, она унеслась далеко мыслями и чувствами, чтобы не осознавать того, что творится вокруг.

Я слышу за стеной рев, за которым следует дружный радостный крик воинов Асморанты:

— Давай, гони их, гони!

Лекарки трогают, понимая, что медлить нельзя, а я разворачиваюсь и бегу к стене, едва увернувшись от копья, вонзившегося в снег у самой моей ноги.

Побережники отступают. Я вижу сквозь дыру в укреплении, как люди Асморанты теснят врага прочь от города, и враг поддается этому натиску и бежит, оставив раненых и умирающих на поле боя. Но это лишь короткая передышка. Уже в сотне шагов от укрепления люди побережья собираются с силами и снова идут в атаку.

— Друсы! — слышится команда. — Готовься!

Волна побережников снова накатывает на укрепления, и снова в воздухе раздаются крики.

Я успеваю выстрелить иглой еще два раза. Крепкая рука ухватывает меня за плечо, и вот уже я вижу у своего лица лицо одного из сугрисов — того, что был с нами в лагере, когда черная зараза полезла из наших ран.

— Син-фиоарна! — каркает он. — Что ты делаешь здесь?

Я показываю ему на иглу, но он качает головой, его глаза холодны, как небо над головой.

— Ты отправился в бой, вооруженный только боевой иглой? Ты потерял разум?

— У меня есть нож, — говорю я, но он снова качает головой.

— Я успел бы убить тебя дважды за то время, пока ты вытащишь его из ножен. Ты пришел сюда, чтобы лишиться жизни, так иди за стену, Серпетис. А если пришел прятаться, то подавай друсы солдатам, а после боя выйдешь в поле, чтобы их собрать.

Он говорит так, как говорит со своим подчиненным командир войска. И я вижу это в его глазах — непонимание моего поистине мальчишеского безрассудства, безразличие — жив я или уже умер, ему все равно — и укор. Я пришел на войну — но пришел не за тем, чтобы сражаться. Я пришел прятаться за спинами людей, прикрываясь видимостью оружия.

— Не путайся под ногами, если ты воин. Помогай, — и сугрис кивает в сторону целительниц. — Хотя бы им помогай, если не можешь другим.

Я словно забыл все слова, лицо горит, как от удара. Я перехватываю у лекарок нового раненого, помогаю им дотащить его до повозки. Снова спрашиваю их про Цилиолиса, и на этот раз одна, самая старшая, в промокших до колен штанах-сокрис, говорит мне, что он где-то у стены.

— Ищи, син-фиоарна, найдешь, — и она отстраняет меня, чтобы я дал дорогу, так властно, что мне остается только подчиниться.

Я отступаю в сторону, позволяя повозке проехать по колее, и неожиданная мысль пронзает меня, заставив оглядеться вокруг в поисках того сугриса, что только что отчитал меня, в поисках воинов, которые везли меня сюда, в поисках напуганных лекарок, которым я помогал дотащить раненого до повозки в первый раз.

Никто из них не спросил об Инетис, хотя многие узнали во мне наследника. Никто не ждет, пока магический щит опустится на Асморанту и спасет ее от врага.

Они только что потеряли магию — многие из них, ведь защищать Шин пришли и маги, изгнанные по запрету в вековечный лес. Они не умеют смотреть в лицо врагу, зная о том, что защитить их сможет только верный бросок друса да сильный удар меча — и все же они смотрят.

Если бы Унна была здесь, она бы сильно удивилась.

Я остаюсь среди воинов до самого конца первой атаки, которая завершается уже ближе к полудню. Побережники отступают за ров, оставив раненых и умирающих на милость Асморанты. Я вижу перекинутые через ров толстые грубо обтесанные и обвязанные веревками бревна и понимаю еще одно — то, что должны были понять и те, кто увидел их раньше меня.

Кто-то разведал про укрепления и ров. Кто-то сумел подобраться во тьме безлунной ночи и разглядел и колья, и стену. Побережники пришли сюда готовыми.

Я делю с воинами трапезу, пока дозорные со стены чутко оглядывают вражеский лагерь, расположившийся в двухстах шагах от нас. Побережники не ушли далеко, а это значит, что после передышки они снова решат хлынуть к стенам волной. Так что мы быстро и говорим мало, и косые взгляды скользят по мне и моей бессильно висящей руке, но не задерживаются, убегая к югу.

Я послушался совета сугриса и до конца боя подавал друсы и помогал девушкам из лекарских палаток укладывать на повозки раненых. Кто-то узнавал меня, кто-то нет, но от помощи не отказывались. Да я и сам был рад помочь.

Теперь же, поев, я отправляюсь за стену, к самому краю рва и дальше, с большой кожаной сумкой, которая волочится за мной по снегу, оставляя неровный странный след.

Я собираю друсы и мечи, и сую их в сумку, чтобы вернуть за стену. Над головой светит яркое солнце, и я вижу его отблески на мечах побережников совсем недалеко от меня, но они не пытаются помешать мне. Стонущие раненые хватаются за мои ноги, и мне с трудом удается отцепить их от себя. Лекарки следуют по полю за мной. Они помогают тем, кто может встать, поднимают на своих хрупких плечах тех, кто не в силах подняться. Они не оглядываются вокруг, а глядят только себе под ноги, отыскивая — и находя крохотные огоньки жизни в телах, которые кажутся застывшими навсегда.

Сумка тяжела для одной руки, и я возвращаюсь за стену и вываливаю в кучу друсы, заготовленные для следующей атаки.

— Ты видела? — спрашивает одна из целительниц у другой, перевязывая рослого воина с длинной раной от меча на груди. — В той яме сплошь женщины. Они пустили женщин первыми, чтобы те проложили им путь.

Их глаза отражают страх, но движения все так же точны и ловки. Целительницы помогают воину улечься на повозку и отправляют его в палатку. Я еще два раза выхожу с мешком за друсами, а потом больная рука начинает ныть, и мне приходится сделать передышку — тем более что, неудачно ткнув древком друса в плечо, я, кажется, сорвал с раны тоненькую корочку новой плоти.

— Ты ранен, воин? — спрашивает одна из целительниц, видя, что я держусь за плечо.

Она помогает мне стянуть рукав корса, и я вижу, что рукав рубуши пропитала кровь. Ее немного, но рана болит так сильно, что я едва могу думать.

— Я зайду к целителям, — говорю я. — Заодно помогу.

Я киваю в сторону лежащего на телеге тяжелораненого воина. Одна из целительниц уселась рядом с ним и зажимает руками дыру в его животе. Она с видимым облегчением на лице уступает мне место и показывает, куда надо давить.

— Порвалась большая жила, — говорит она. — Если не прижимать, он выпустит всю кровь на снегу еще на пути к палатке.

Я вдавливаю кулак в живот воина. Он молчит — давно лишился сознания. Еще совсем молодой, младше меня, мозолистые руки сжимаются в кулаки, когда повозку потряхивает на неровной колее. Мы подъезжаем к палатке, когда небо заслоняет большая снежная туча. Сразу становится темнее и холоднее, и я почти рад тому, что скоро оказываюсь под крышей, освещенный пламенем ярко горящего очага.

В палатке пахнет травами и человеческим потом, и не без труда нахожу старшую лекарку — шинироску по имени Вересанис. Она указывает мне, где найти Цилиолиса и, отказавшись от перевязки, я иду в соседнюю палатку, где почти сразу же нахожу его.

Лицо и одежда Цилиолиса покрыты брызгами крови, которые он даже уже не замечает — он настолько устал, что едва узнает меня, когда я трогаю его за плечо.

Он готовится раскрывать рану воина, в плечо которого вонзился зазубренный меч, и пока лекарки суетятся вокруг с повязками и горячей водой, слушает меня. Глея где-то рядом, я слышу ее текучий алманэфретский голос поблизости, за перегородкой, отделяющей общую часть палатки от той, где лечат тяжелые раны. Лекарки расставляют у стены лежаки для прибывших воинов. Скоро здесь будет не пройти.

Цилиолис кусает губы, и глаза его бегают туда-сюда, словно пытаясь кого-то найти.

— Я не уйду отсюда, пока все не кончится, — говорит он.

— У вас еще есть возможность уехать, — начинаю я, но он качает головой, вздыхает, прячет глаза и, наконец, выдает:

— Ты не знаешь, и Унна тоже, да и сама Инетис вряд ли помнит. У Инетис были схватки в тот день, когда Избранный впервые показал нам свое лицо. Ее не довезут до Асмы, даже до Асморы не довезут. Это безнадежная затея с самого начала. Правитель опоздал, я думаю, что роды начнутся уже совсем скоро.

По моему лицу Цилиолис видит, что я этого не знал. Одна из лекарок окликает его — все готово — и я понимаю, что мне пора.

— Попроси, чтобы тебе наложили на рану мазь, — говорит мне он напоследок. — Станет легче, обещаю.

Он уходит за перегородку, и я следую за молоденькой лекаркой, которая деловито указывает мне на лежак у стены. Я присаживаюсь и стягиваю корс. Рука перестает болеть почти сразу же, как раны касается прохладная мазь. Лекарка быстро накладывает повязку и помогает мне одеться — и почти сразу же убегает прочь, к другим раненым. Я поднимаюсь; мне нечего больше делать в палатке, и слова Цилиолиса звучат у меня в ушах почти так же громко, как и его крик.

Его крик.

Я замираю, когда из-за перегородки доносится дикий вопль Цилиолиса и испуганные — девушек-лекарок.

Он отдергивает рукой занавеску-шкуру и делает шаг вперед, ухватившись обеими руками за живот. В свете очага я вижу, что на его лице выступили крупные капли пота.

— Цили! — слышу я крик Глеи, и она тут же показывается из-за соседней перегородки. — Цили, что, что с тобой?

Но он не может вымолвить ни слова. Только падает на колени и сжимает руками живот, и я вижу, как все сильнее бьется под теплым корсом золотое сияние — знак Энефрет. Глаза Цилиолиса, кажется, вот-вот вылезут из глазниц. Он пытается вдохнуть — и не может, только держится за живот и отчаянно кричит, как будто из него выдирают внутренности.

— Цили, Цили, — присев рядом, трясет его Глея. Цилиолис хватает ее за руку, но тут же отпускает, издав еще один полный муки крик. Обернувшись к девушкам, Глея быстро поднимается на ноги и командует: — Помогите мне поднять его, живо! Надо уложить Цилиолиса на лежак! Займитесь кто-нибудь раной того воина и быстро принесите мне связку дымнохмырника!

Одна из лекарок тут же ныряет за перегородку, и скоро я слышу ее резкий голос: «Воду! Быстрее, тут много крови! Дайте нож!»

От меня мало толку, и потому я только следую за ними, когда Цилиолиса поднимают и помогают ему добраться до ближайшего свободного лежака. Глея натыкается на меня взглядом, и я делаю шаг вперед, хоть и не знаю, зачем. Мое предположение покажется ей безумием, но у меня нет другого, и если она спросит, что с ним, я вынужден буду ответить.

Цилиолис падает на лежак, зажимая руками живот. Из-под его пальцев сочится золотистый свет, пульсирует, наливается силой — и утихает, чтобы через мгновении появиться снова.

— Нет, нет, нет… — повторяет он. — Нет, только не сейчас, только не сейчас…

— Что не сейчас, линло? — спрашивает Глея, называя его так, как назвала меня в тот вечер, когда пришла ко мне, Нуталея — алманэфретским словом, означающим сердце и любовь одновременно. — Что не сейчас?

Она не успевает выслушать ответ. Воздух вокруг нас вдруг становится горячим и полным золота, вот только на этот раз золотистое сияние можно почти ощутить пальцами. Это не сияние Цилиолиса. Эта магия куда сильнее чем то, что я ощущал когда-либо раньше, но я ее знаю и безошибочно могу распознать.

Это Инетис.

Я выбегаю из палатки — мне становится жарко, душно в вязком мареве магической силы, и падаю коленями в снег, чтобы справиться с этим жаром, и загребаю его руками и сую в рот, где, кажется, все готово воспламениться.

Эта сила готова изжарить меня изнутри.

Сияние пропадает так же быстро, как и появилось, и только тогда я понимаю, что стою на четвереньках в ледяном снегу — один, потому что на других эта магия так не подействовала. Голова кружится, в глазах бьется кровь. Мне не сразу удается подняться, и только новый крик Цилиолиса заставляет меня собраться с силами и вернуться в палатку.

Меня встречают огромные темные глаза алманэфретской лекарки, и по ее взгляду я понимаю, что Цилиолис все-таки смог ей сказать, что происходит.

У Инетис, правительницы Цветущей долины, син-фиры Асморанты и владычицы земель от неба до моря и до гор, начались роды.

48. ВОИН

Л’Афалия встречает нас у лекарского дома, ее лицо полно тревоги. Она протягивает руки мне навстречу, словно я здесь — самый долгожданный гость, но не касается меня и отступает в сторону, когда я ненароком едва не задеваю ее плечом, почти пробегая мимо.

— Много магия. Ты умереть от магия, — говорит она, указывая на себя и меня поочередно.

Я только киваю и спешу в дом. Мне нужна помощь.

Мы с Глеей и целительницами едва сумели погрузить визжащего от боли Цилиолиса на телегу. Лошадь — обычная, не снежная — еле тащилась по улице, и мне пришлось сдерживаться, чтобы не подстегнуть ее кнутом. Она и так была на последнем издыхании, и если бы упала где-то посреди Шина, дотащить Цилиолиса до лекарского дома я бы не смог.

Крики разносились по улицам, пугая одиноких горожан, испуганно выглядывающих из домов и тут же прячущихся обратно. Я укрыл Цилиолиса попоной, чтобы было теплее и чтобы избежать ненужных вопросов, если кто увидит, что человек, которого я везу, связан. Только так нам удалось справиться с ним, иначе он бы выпал из телеги еще на первом повороте.

Я забегаю в дом, громко клича лекарок и воинов. Одному мне не справиться с Цилиолисом даже здоровому. Я надеюсь, что в доме найдется свободная кровать для брата правительницы и пара свободных рук, которые помогут мне перенести его на эту кровать.

Пока Цилиолиса переносят в сонную, я заглядываю в кухню, выпить воды с дороги и закинуть в рот пару кусочков жареного мяса, которым так вкусно пахнет по всему дому. Крик Инетис почти сливается с криком Цилиолиса, и от этих двух слившихся воедино голосов, кажется, трясутся стены. Я хватаю с кужа ковш и зачерпываю воды, давясь мясом и лепешкой, и только тут замечаю, что я не один.

Кмерлан сидит за столом и льет одинокие слезы. Он поднимает на меня свои красные от слез глаза и кривит губы, пытаясь удержаться от нового всхлипа, когда замечает мой взгляд. И все же не выдерживает и задает мне тот самый вопрос:

— Мама… умрет, да?

Только настоящий страх заставил бы его заговорить со мной так — с неприкрытым отчаянием и надеждой. Я отнял у него отца, я обесчестил его мать, хоть он этого и не знает, и отчасти из-за меня Инетис теперь мучается и страдает. У Кмерлана есть причины злиться на меня… и чувствовать себя одиноким теперь, когда правитель сражается у края города и в любой миг может быть убит, а мать корчится за стеной от боли, которая заставляет воздух вокруг нагреваться добела, и кричит так, что сотрясаются стены.

Я прожевываю мясо и качаю головой. Я не хочу убеждать его или успокаивать, я просто говорю то, что знаю.

— Она не умрет, — говорю я. — Она кричит не потому, что умирает. Просто у тебя появится брат… или сестра. Всем женщинам больно рожать детей, но умирают немногие.

— Но ведь умирают… — говорит он дрожащим голосом.

Я пожимаю плечами.

— Твоя мать — сильная, она родила тебя и не умерла. Не оплакивай ее раньше времени.

Крик Инетис заставляет меня замолчать и прислушаться. Голоса снова два, и это пугает меня больше чем побережники, несущиеся на укрепления прямо передо мной.

Почему молчит Унна?

Что если она умерла? Не выдержала боли, не выдержала магии, переполняющей тело?

— Ты видел Уннатирь? — спрашиваю я, но не задерживаюсь, чтобы дождаться ответа, и ухожу, чтобы повторить этот же вопрос, глядя на девушек-лекарок, караулящих у сонной правительницы.

— Вы видели Уннатирь?

Но они только качают головой и спешат разбрестись по своим делам.

Л’Афалия предостерегающе вытягивает руку вперед, когда я замираю в дверях. Она сидит на постели Инетис, обхватив ее за талию, прижавшись грудью к ее спине. Сама Инетис делает глубокий вдох и истошно кричит, ее лицо наливается кровью, а глаза, кажется, вот-вот лопнут от натуги.

Когда приступ кончается, и эхо крика Цилиолиса стихает, она смотрит на меня.

— Серпетис, что с Цили? Что с Цили? — выкрикивает она.

— Где Унна? — спрашиваю я ее, но она качает головой, и слезы текут по ее щекам.

— Я не знаю! Я куда-то перенесла ее! Я не знаю!

— Когда начался боль, Унна держат ее рука, — говорит Л’Афалия громко, перекрывая плач Инетис. — Она исчез. Было жарко и золотое, и она исчез.

То золотое марево силы, что накрыло меня у палатки целителей, понимаю я. Унна может оказаться где угодно: в Асморе, в вековечном лесу, на побережье Первородного океана… или в бездне, которой, как говорят, оканчивается край Глиняной пустоши.

Одна.

Я бросаюсь к кровати и уже протягиваю руки, чтобы ухватить Инетис за плечи и затрясти и просить ее, приказывать ей вернуть Унну обратно, когда крик Л’Афалии предостерегает меня.

— Стой! Умрешь! Умрешь!

И она опять не лжет мне.

Я все-таки останавливаюсь, сжимаю зубы и смотрю в лицо правительнице Асморанты. Оно покрыто капельками пота и кажется блестящим в свете очага, но именно сейчас мне ее не жаль.

— Верни ее.

— Она уже не может удержат магия, — говорит Л’Афалия. — Ребенок не слушает ее.

— Это из-за яда, — говорит Инетис. — Он слишком разозлился. Я не должна была рожать сейчас… о-о-о-о…

Новый приступ боли охватывает ее, и я отступаю и смотрю куда угодно только не на ее ходящий ходуном живот. Сколько это может продолжаться? День, два, три? В моей деревне были женщины, которые рожали за полдня, а на следующее утро уже ходили в поле, но были и те, кто мучился несколько дней, а потом еще целый черьский круг не мог поднять ничего тяжелее чаши с вином.

— Цилиолис здесь, и он чувствует твою боль, — говорю я, вспоминая, что Инетис спросила о нем. — Его выгибает и скручивает, как и тебя. Думаю, что и Унну тоже. Верни ее сюда, Инетис. Я тебя прошу, я прошу вас обоих.

— Я не виновата, я бы не хотела, чтобы было так, — говорит она, устремив на меня взгляд своих слегка навыкате глаз. — Я бы с радостью вернула ее, но я уже не могу.

— Боль начался сразу после того, как дали против яда, — говорит Л’Афалия. — Она открыл глаза и — буф! — Унна нет, а у нее схватка.

Я устало опускаюсь на куж возле кровати и слушаю, прикрыв глаза, как кричит Инетис. Когда боль проходит, я снова смотрю на нее и замечаю и тяжелое дыхание, и слипшиеся от пота волосы. Прошло не так много времени, и роды могут длиться еще долго… Но Инетис словно слышит мои мысли и опровергает их.

— Схватки уже частые, — говорит она. — Серпетис… тебе надо выйти отсюда, когда начнутся роды… я думаю, что это будет скоро. С Кмерланом не было так быстро, а тут… я не успеваю досчитать до сотни, как снова становится больно. Иногда мне кажется, что боль не кончится никогда…

— Часто боль, ребенка скоро родится, син-фира, — говорит Л’Афалия. Переводит взгляд на меня. — Здесь помогут ей. Здесь есть, кто помогут.

Да, Инетис повезло рождать в доме, полном целителей. Я поднимаюсь с кужа, но не могу заставить себя просто уйти. Уйти — и ждать, пока все кончится, надеясь, что Унна вернется сама собой.

— Ты хотя бы можешь мне сказать, куда ты ее отправила?

Инетис качает головой, глаза ее мутны от боли. Я сквозь зубы, но громко и грязно ругаюсь и выхожу прочь, оставив их с открытыми от моей грубости ртами.

Где Унна? Где она и что с ней происходит сейчас? Она могла оказаться в деревне или городе, но будет ли от этого толк, если в этой деревне или в этом городе не говорят на нашем языке?

Я хожу по коридору туда-сюда, как пойманный в клетку преступник. Целительницы смотрят на меня, и я возвращаю эти взгляды, и выражение моего лица, должно быть, говорит им, что лучше держаться подальше и не приставать с расспросами.

Мне кажется, прошел уже целый день, хотя на самом деле он еще только начал клониться к закату.

Что творится у стены? Была ли новая атака, отбита ли она?

Я снова возвращаюсь в кухню, где уже собрались раненые и целители. Видимо, только сейчас для них пришло время обеденной трапезы, но мне не хочется ловить на себе заинтересованные взгляды и слушать разговоры, и ждать вместе с теми, кто ждет.

Я выхожу из дома и подставляю лицо холодному ветру.

Небо хмурится, но все никак не разразится тучами, словно ждет, когда начнется бой, и воины побегут вперед, грозя друг другу смертью.

Теперь я могу остаться здесь с полным правом. Я успел пролить свою и чужую кровь, а Инетис нужна помощь человека, который точно знает, что происходит… И я не могу перестать думать о том, где сейчас Унна. Я хожу вокруг дома, пока туча все-таки не прорывается, и с неба не начинают лететь крупные хлопья. Они похожи на белых птиц, но среди них я замечаю и серых — или это мне уже кажется из-за того, что я слишком пристально вглядываюсь в снегопад.

Я возвращаюсь в кухню, где теперь пусто, наливаю себе вина и сажусь за стол один.

Инетис кричит.

Кричит и кричит и кричит — так долго и так часто, что я почти успеваю привыкнуть к ее крикам. Прибывшие раненые приносят новые вести — побережники снова пошли в атаку и были отбиты, и с наступлением темноты разбили лагерь у южной стороны укреплений. Видимо, бой окончен до утра — в таком снегопаде невозможно разглядеть не то что врага или друга, а даже кончик собственного меча.

Инетис кричит, метель бесшумно сыплет за стенами дома, и я ухожу по приглашению одной из целительниц в дальнюю сонную, где для меня застелили постель. Я пробираюсь меж лежащих на полу воинов и падаю почти без чувств.

Я так устал.

Во сне я вижу Унну, она лежит на заснеженном поле и смотрит на меня застывшими глазами, которые говорят, спрашивают, укоряют: «Я пришла за тобой, я спасла тебя. О Серпетис, а где же ты, когда мне нужно спасение?»

Из тревожного, полного снега и голосов сна я пробуждаюсь тяжело. Я не сразу понимаю, что кто-то трясет меня за плечо, и не сразу узнаю лицо той девушки, что вчера указала мне на кровать.

— Правительница хочет видеть тебя, син-фиоарна.

Она бы не стала звать меня, если бы все было хорошо.

Я одеваюсь, на ходу накидываю на плечи корс, хотя в сонной очень тепло, пробираюсь между спящими воинами и выхожу в коридор.

— Что с Цилиолисом? — спрашиваю я, еще толком не проснувшись, и целительница качает головой.

— Он бредит. Зовет Глею, Инетис. Мы дали ему снадобье, чтобы он не помнил себя. Его боль сильна, ее может выдержать только женщина. Мужчину она может свести с ума.

Я киваю ей и благодарю и прошу накрыть для меня вечернюю трапезу. Но мой голод пропадает, когда я открываю дверь и вижу Инетис.

Чувствую запах ее тела.

Слышу ее дыхание.

Это не женщина передо мной, а старуха. Пот заливает ее лицо, пальцы скрючились, сжимая руку спящей Л’Афалии, глаза словно выцвели от боли. Она хнычет, как маленький ребенок, лежа в несвежей постели, и даже отсюда я вижу, что черты ее лица заострились — верный признак приближающейся смерти.

— Все плохо? — спрашиваю я, и Л’Афалия тут же пробуждается и медленно кивает, не сводя с Инетис глаз.

— Он слишком рано родится, — говорит она сонно, с трудом подбирая слова. — А тело еще не свободно от яд, оно не сильное, а совсем слаб. Боль слишком много для нее.

— Сколько еще это может продолжаться?

— Еще долго. Боли мало — толку много. — Она поудобнее усаживается на своей лежанке, которую пододвинула вплотную к кровати Инетис. — Ребенок не двигаться внутри. Сидит и не двигаться.

— Я не выдержу больше, — начинает шептать Инетис. — Я не выдержу… я не выдержу… я не выдержу…

Она снова заходится криком, и я едва не выскакиваю прочь, зажав уши, и только боль Цилиолиса, который сейчас тоже ощутил эту боль, заставляет меня остаться. И Унна ощутила… и понимает ли она, что происходит, и пришел ли кто-нибудь ей на помощь?

Я чувствую, что готов снова подступить к Инетис и трясти ее, чтобы заставить ее возвратить сюда Унну, и только собрав все силы, заставляю себя остаться на месте и успокоиться.

— Мне нужна Энефрет, — плачет Инетис. — Мне нужна Энефрет, чтобы она сказала мне, что все будет хорошо. Я уже не верю, что переживу это.

— Инифри не покинет тебя, син-фира, — тут же говорит Л’Афалия, гладя ее по руке. — Она дала мне сбежать через река, полная серой воды. Она не дала копье пробить меня насквозь. Она не дала Серпетис убить меня. Она не дала темволд убить меня…

— Зачем ты звала меня, Инетис? — спрашиваю я, прерывая это воспевание Энефрет.

Я вижу, как Инетис собирается с силами, дышит полной грудью, чтобы суметь сказать все сразу, пока боль снова не подступила к ее нутру:

— Это не из-за меня… Избранный показал мне город, и я хочу, чтобы ты предупредил людей Асморанты… Пока была метель, к восходной стороне подошло новое войско. Их в два раза больше, чем тех, что уже стоят здесь, и они ведут зеленокожих. Они ждали подкрепления с той стороны реки.

Она откидывает голову и закрывает глаза, и я вижу, как из них катятся слезы.

— А я обещала людям щит.

— Надо предупредить людей, — говорю я, не позволяя себе задумываться о том, что только что услышал.

Я не могу позволить себе сожалеть о щите, ребенке, Унне… Я выскакиваю из дома, ища глазами любую свободную лошадь, и как будто бы везет — почти сразу же я замечаю в клубах снежной пыли летящего к укреплениям скакуна. Я почти напрыгиваю на лошадь, и та истошно ржет, едва не скинув всадника в снег.

— Куда направляешься?

— Пошел прочь! — рычит он и замахивается на меня мечом. — Смерти ищешь?

— Я — син-фиоарна Асморанты, — рычу я в ответ.

— А я — нисфиур, — рявкает он и срывается с места так быстро, что я не успеваю запомнить его лица.

С проклятьями я оборачиваюсь сначала в одну, потом в другую сторону. Дорога пуста, мягкие снежинки, словно издеваясь, пытаются упасть мне прямо в глаза. Медленно светает, но небо не становится выше. Набитый снегом мешок так и висит над городом, разве что дыра в нем стала гораздо меньше, и снег едва сыплет. Я обхожу оба дома раз за разом, но лошадей в конюшне нет, и по дороге никто не едет. Холод пробирается под корс, и вскоре я перестаю чувствовать пальцы рук.

Но стоит мне открыть дверь, чтобы вернуться в дом, как мимо проносится взмыленная лошадь.

— Стой! Стой же! — кричу я, выбегая, и на этот раз всадник останавливается. Я подбегаю к нетерпеливо гарцующей лошади и выпаливаю известие, даже не спросив, куда направляется этот вестник.

Он кивает:

— Я передам. Разведка донесла, что с севера заходит вооруженный отряд. Фиур ночевал в своем доме, сейчас я везу донесение к южным укреплениям. Я передам.

— Как зовут тебя, воин? — спрашиваю я.

Он называет тмирунское имя, которое я забываю сразу же, как забегаю внутрь. Цилиолис и Инетис кричат так громко, что мне хочется тут же вернуться обратно, в снег и холод.

Холод, ветер. Где Унна? Что с ней теперь? Инетис бы почувствовала ее смерть? Дала бы Энефрет ей умереть, позволила бы?

Я впервые хочу верить словам Л’Афалии, впервые хочу верить Энефрет и думать, что она не даст Унне погибнуть из-за магии, которая унесла ее неизвестно куда.

Цилиолис бредит и постоянно повторяет «одеяло, одеяло», хоть уже обливается потом под грудой одеял, которые на него накинули заботливые лекарки. Он не приходит в себя со вчерашнего дня, и девушки говорят, что так лучше.

— Одеяло, одеяло, — снова говорит он с усилием, и открывает глаза, глядя мне в лицо, но не видя его. — Сожгите. Сжечь одеяло. Серпетис.

Он как будто понимает, что говорит, и я подхожу ближе, отстраняя лекарку, которая хочет снова укрыть его.

— Нет. Ему не холодно. Отойди, тут что-то другое, разве ты не слышишь?

— Он просил сжечь одеяло и вчера, но потом пропотел и стал спокойнее, — говорит она.

Вчера? Разве мы здесь уже не тысячу дней, разве Инетис не кричит уже сотню Цветений подряд?

Я нетерпеливо отсылаю девушку прочь.

— Цилиолис, что за одеяло? — Я хватаю его за плечи и заставляю посмотреть себе в лицо. — Что за одеяло нужно сжечь?

— Энефрет. Инетис. Мама. Мама!

Я раздосадовано отпускаю его, понимая, что ничего не добьюсь. Он что-то хочет сказать или это все же действуют снадобья?

Энефрет, одеяло, мама…

Эти слова кажутся мне странно связанными, и когда Цилиолис снова начинает их повторять, я понимаю — и поняв, выскакиваю из сонной как ошпаренный, едва не сбив с ног стоящую за дверью лекарку.

Я залетаю в сонную Инетис на высоте ее крика, и запах здесь так тяжел, что я закрываю рукой нос, чтобы его не чувствовать.

— Открой окно, — машу я Л’Афалии.

— Она может простудиться! — бормочет она.

— Ей нужен воздух, чтобы дышать! — возражаю я, и она покорно поднимается и собирает шкуру. Поток свежего воздуха врывается внутрь, и я вижу, как Инетис вздрагивает от ледяного порыва.

— Оставь, — просит она еле слышно. — Хотя бы чуть-чуть… Подышать напоследок…

Она выглядит так плохо, что хуже уже, кажется, невозможно. Вторая половина дня, но крики не становятся тише и рожать Инетис не собирается. Я вижу, что она уже выбилась из сил, что ей все тяжелее дышать и говорить и даже, похоже, думать.

— Инетис, где одеяло, которое тебе отдал Цилиолис? — спрашиваю я, пока она пытается закутаться в покрывало. — Помнишь, то, которое он вез с собой всю дорогу до Асморанты?

— Мамино одеяло? — всхлипывает она, и я понимаю, что был прав. — Зачем оно тебе, причем здесь оно?

Она вдруг замирает и смотрит на меня. Мука, исказившая лицо, так странно вяжется с хриплым смехом, что мне кажется на мгновение, что Инетис сошла с ума.

— Нет, нет, не может быть. — Она хохочет все громче, но хватает ртом холодный воздух и в какой-то момент смех переходит в кашель. — Ты хочешь сказать…

Новый приступ боли кажется мне совсем долгим, дольше, чем предыдущие, и когда он заканчивается, Инетис уже не смеется. Она сжимает губы и долго смотрит куда-то в потолок, словно раздумывая над тем, что должна сейчас сказать или сделать.

— Оно в Асме, — говорит она. — Осталось там, когда мы сбежали, когда решили уехать в Шин.

— Почему он говорил об одеяле? — Я все еще не понимаю, причем тут оно. Сжечь одеяло? Магии не существует, никакие чары не помогли бы сейчас владетельнице земель от неба до моря и до гор. Но Инетис, похоже, понимает, в чем дело, и куда лучше меня.

— Конечно, — продолжает она, словно сама с собой. — Мамино одеяло. Бужник. Как же я могла забыть. Кто угодно бы забыл тогда.

— Бужник? — переспрашиваю я, и она кивает.

— Трава. Мама вплетала в это одеяло травы и заставляла нас рассказывать о них, когда мы собирались вечерами дома. Цили всегда успевал первым. Попутница — дорожная трава, шушорост накладывает чары скованной воли… у мамы было все дивнотравье, это одеяло плели ее Мастер и его собственный Мастер, и я должна была вплетать в него свои травы, когда стану магом.

— Так что с бужником?

— Если сжечь бужник и подышать его дымом, это поможет… — она краснеет. — Поможет раскрыть проход для ребенка.

Теперь уже краснею я.

— Мама иногда помогала людям и лошадям или коровам, которые долго не могли родить. Бужник появляется только в двоелуние, поэтому она старалась его беречь. Сейчас его не найти… Разве что у магов вековечного леса, если там еще остался кто-нибудь.

Она кусает губы, смотрит на меня, переводит взгляд на Л’Афалию.

— Похоже, Цили это и пытался сказать. Но я оставила одеяло в Асме, так что ничем уже не помочь.

— Сколько ты еще выдержишь без него? — спрашиваю я.

— Недолго, — отвечает за нее Л’Афалия. — Ребенок сидит, и он тоже недолго выдержишь. Я уже давно не слышу его сердце.

И я давно не вижу золотых всполохов на ее коже.

И как будто этих бед достаточно, на Шин идет огромное войско зеленокожих, о которых теперь уже доносят разведчики, выбежавшие в поле еще утром. Их донесения полны страха, и я разделяю этот страх.

Я оставляю Инетис и Л’Афалию одних на этот день и снова выхожу в коридор, и долго расхаживаю туда-сюда. Даже если я отправлюсь в путь прямо сейчас, смогу ли я вернуться в Шин до того, как она умрет? Смогу ли я вообще вернуться в Шин и будет ли он принадлежать Асморанте, когда я прибуду обратно?

Уже на следующее утро становится ясно, что пророчество Избранного оказалось правдой. Войска неприятеля окружили город и все продолжают прибывать. Их тысячи и десятки тысяч — спокойно перешедших Шиниру побережников, ведущих на поводках своих зеленых цепных собак.

Городу предстоит выдержать осаду, и даже Избранный не знает, чем она закончится. Он не знает даже того, будет ли жив к моменту, когда Шин покорится врагу… или все-таки отбросит его прочь, устояв под жестоким натиском.

49. ВОИН

На третий день родов Инетис уже не могла говорить и даже кричать. Л’Афалия выходила из сонной лишь за едой для нее и на все мои вопросы только качала головой. Нет, ребенок еще не готов родиться. Нет, она не знает, как облегчить боль — никто не знает. Остается надеяться только на сильное молодое тело Инетис, на то, что она справится и выдержит, и все-таки даст жизнь Избранному.

Я слышал, как Инетис звала Энефрет, слышал, как имя Инифи шептала Л’Афалия, виновато отводя взгляд. Они зовут ее, но она не приходит. Она не собирается помогать, не собирается облегчать Инетис ее участь — и все же они зовут ее, но потому ли, что верят в ее силу или потому что больше просто некого звать?

Раненых с линии укреплений все привозят и привозят. Мне приходится уступить свою постель воину с отрубленной рукой. Вокруг его раны к вечеру начинает расползаться уже знакомая мне чернота. Мази Унны и Цилиолиса на всех не хватает, и ее используют только на самых страшных ранах. Но раненых слишком много.

Я подумываю о том, чтобы возвратиться к укреплениям, но Инетис со слезами на глазах умоляет меня остаться.

— Если я умру, кто защитит ребенка? Кто у него останется, если я погибну?

И я не знаю, что с отцом. Вести о правителе пришли лишь раз, когда воины рассказали мне о гибели Барлиса и Асклакина — их обоих окружили и буквально разорвали на куски зеленокожие твари. Правитель жив и перебрался в центр города. Укрепления держатся из последних сил. Скоро падут и они, и тогда Шин захлестнет зеленая волна, и в этом наводнении погибнем мы все.

Я обещаю Инетис позаботиться о ней и Кмерлане, если потребуется. Обещаю собственноручно убить их, если зеленокожие нагрянут сюда, облегчить их смерть. Я клянусь клятвой, нарушить которую еще в прошлое Цветение мне не позволила бы магия. Но теперь эти клятвы — пустые слова.

Я провожу остаток дня, тренируясь с ножом, который держу в левой руке. Кажется, я все-таки смогу убить им человека — хотя бы ребенка. От этого немного, но спокойнее.

Кмерлан забивается в угол полной народу сонной и весь день сидит там, наблюдая за ранеными, которых становится все больше. Вскоре их начинают класть уже в коридоре, и те, чьи ранения не так тяжелы, уступают свои места тем, кому совсем худо. И таких много. Я знаю, что уже завтра здесь пройдется своей темной поступью смерть, и раненых станет меньше. А потом еще меньше, потому что лихорадка первыми расправится с теми, кому досталось больше, а потом доест и легкораненых. И даже тех, кого только царапнул кривой зуб зеленокожей твари, пришедшей из-за реки.

Раненые рассказывают о страшной бойне, которая закончилась прорывом обороны у северной стороны, возле дома фиура. Зеленокожих было много, они грызли, кусали и рвали на части, не замечая ни друсов в груди, ни мечей в животах. Их можно было остановить, только отрубив голову. В наступающих сумерках люди Асморанты бежали до первых домов, где укрылись от холода — но не укрылись от врага.

— Когда все закончилось, и мы вышли из дома, земля была желтая и зеленая от их крови. Мы тыкали в них друсами из окон, а они все лезли и лезли… Пока побережники не дали команду отступить.

— Они с ними? — спрашиваю я. — Идут сзади, как и тогда?

Воины кивают.

— Сначала спускают зеленых с цепи, как собак, — говорит один.

— А потом, когда они прорываются, то идут сами, — добавляет другой.

Я оглядываюсь на сонную Инетис, откуда не доносится ни звука. Ее магия могла бы убить их всех. Один миг — и Шину была бы дана передышка. И мы бы смогли подготовиться, смогли бы что-нибудь придумать, будь у нас время.

Время…

Закатное солнце заглядывает в окно, озаряя меня золотистыми лучами, и лицу становится жарко. Я отворачиваюсь, прикрыв глаза, но темнее не становится. Золотистое сияние лишь усиливается, наполняет собой воздух, заставляя кровь биться в жилах все быстрее.

Я уже знаю это сияние и этот жар.

Я вскакиваю на ноги вслед за встревоженными воинами, и сердце подпрыгивает к горлу, собираясь совершить головокружительный толчок и выскочить из груди. Глаза застит красный туман, и только благодаря тому, что я уже так хорошо изучил и коридор, и расположение сонных, я могу найти путь.

— Инетис! — я распахиваю дверь и падаю на колени, когда из носа начинает течь кровь. Магия пронзает меня сотней нагретых добела солнечных копий, сердце бьется так быстро, что я даже не могу вздохнуть. — Инетис, останови его! Останови!

Я не вижу ее, не вижу Л’Афалии рядом с ней — только нестерпимое сияние, только стук крови в ушах, становящийся все сильнее… сильнее…

Я слышу крик и падаю на пол, погружаясь в темно-красное марево.

Не знаю, сколько я лежу в нем, пока сердце не замедляется и не возвращается обратно в грудь. Я чувствую, как меня поднимают и укладывают на бок, как омывают ледяной водой лицо.

Я открываю глаза. На висках — тряпки, смоченные холодной с травами водой, у кровати — внимательная лекарка. Я вскакиваю, и она испуганно вскрикивает и пытается уложить меня обратно.

— С правительницей все хорошо?

Она кивает.

— С ней одна из целительниц.

Я спускаю с постели ноги и твердо ставлю их на пол. Как и в прошлый раз все кончилось сразу же, как погасло сияние, но меня тревожит эта вспышка и то, что она принесла.

Я заглядываю в сонную, где лежит и смотрит в потолок пустыми глазами Цилиолис. На какое-то мгновение я от души желаю, чтобы это был он, но сразу же корю себя за малодушие. Он страдает так же, как и его сестра. Он чувствует ту же боль.

Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в реку, и открываю дверь в сонную Инетис. Лекарка лежит на полу возле ее кровати без сознания, я вижу на ее ладони ярко-алый ожог. Л’Афалии нет нигде, и теперь меня никто не может удержать.

Я подскакиваю к Инетис и хватаю ее за плечи. Ладони словно погружаются в кипяток, но я успеваю встряхнуть ее достаточно сильно и ударить по щеке, чтобы заставить прийти в себя и закричать прямо в растерянное лицо:

— Где Л’Афалия? Где Л’Афалия, куда ты ее перенесла?!

На мой крик прибегают лекарки. Они быстро уносят потерявшую сознание женщину прочь и закрывают за собой дверь, не сказав мне ни слова. Кажется, они напуганы — так сильно, что даже не подумали о том, что оставляют рожающую женщину наедине с мужчиной. Я отмечаю это краем ума, когда поворачиваюсь к Инетис снова и смотрю в ее переливающееся золотыми всполохами лицо.

Она перенесла Л’Афалию, и теперь ее магию некому будет подавить, если она проснется. Руки горят, на ладонях вспухает красная, обожженная кожа — к Инетис нельзя прикоснуться уже сейчас, а что будет дальше?

— Ты умрешь, когда родишься, — говорю я, и мне все равно сейчас, слышит меня сама Инетис или нет. — Ты злишься не на тех, ты делаешь больно людям, которые хотят тебе помочь. Твоя мать умрет, если к ней нельзя будет прикоснуться. Ты умрешь. Сразу же после рождения умрешь, потому что сюда вот-вот нагрянут зеленокожие люди с мордами вместо лиц, и они убьют нас всех.

Я жду очень долго, но по телу Инетис только пробегает длинная судорога — и все. Мне никто не отвечает. Быть может, эта вспышка была последней, и ребенок и вправду уже умер, а скоро умрет и сама Инетис.

Проклятая Энефрет.

Проклятые зеленкожие.

Проклятая магия.

Я выхожу из сонной, оставляя Инетис одну, совсем одну впервые за три дня, и мне не жалко ее и не жаль того, кто сидит у нее внутри.

Воины снуют по коридору туда-сюда, кто-то выбегает наружу и тут же возвращается, и все они слушают — и слышат то, что слышу я, когда повинуюсь этой общей суматохе и выхожу на холод, в сумерки, заполненные гомоном голосов. Небо ясное и кажется черным. Чевь уже убывает и похожа на прилепленный на темное сукно кусок грязи. Она темного, почти серого цвета, как старое денежное кольцо, и едва разгоняет сгустившийся над домами мрак.

— Слышите? Слышите? — говорят голоса вокруг. — Слышите?

— Что происходит? Что происходит?

Вокруг начинают цыкать, шикать и всячески призывать к тишине. Наконец, она воцаряется. Я не слышу сначала ничего, но потом ветер с южной стороны доносит до меня крики. Но это не крики с укреплений, это как будто ближе.

— Они прорвались, — шепчет кто-то.

Но этого не может быть. Если зеленокожие прошли так далеко, это значит, что на юге стена пала окончательно, и Шин практически в руках врага — спустя всего три дня боя против войска Асморанты, спустя целых три дня мучений Инетис.

— Нам нужно готовиться, — говорит кто-то громко, чтобы его слышали в обоих домах. — Забивайте окна деревом. Не выходите на улицу одни. Нам нужно готовиться к бою!

Я возвращаюсь в дом, меня пробирает дрожь. Мне кажется, я слышу шелест незнакомой речи даже здесь, в стенах дома, где лекарки с бледными лицами готовятся к вечерним перевязкам.

И, как будто, привороженного, меня снова тянет в сонную, где рожает Инетис.

Очаг в ней еле горит, и одна из лекарок подкладывает орфусу, чтобы затопить пожарче. Похлебка на куже стоит нетронутой, кувшин с водой — тоже. Лицо Инетис кажется влажным, на ворот рубуши натекла вода.

— Я пыталась ее напоить… — начинает женщина.

— Что с правительницей? — перебиваю я.

— Она умирает, син-фиоарна, — отвечает женщина. По телу Инетис пробегает золотистая молния, следом — схватка, но сколько бы она ни длилась, правительница Асморанты не издает ни вздоха, ни стона. Наконец, тело ее расслабляется. — Я хотела бы поменять постель, но…

— Лучше к ней не прикасаться, — говорю я, и женщина кивает. — Оставьте ее. Я побуду здесь.

Она приподнимает брови, но от вопроса воздерживается. Я уже провел здесь так много времени, что о любых приличиях можно забыть. Я открываю пока еще не забитое окно, снова впуская в сонную холодный воздух, когда позади раздается голос:

— Она не слышит меня.

Я не оборачиваюсь, хотя руки сжимаются в кулаки.

— Она умирает. И ты умрешь вместе с ней.

— Она забирала у меня магию. — И он не об Инетис.

— Поэтому ты отправил ее прочь? А что тебе сделала Унна?

— Она жалела меня. Я отправил ее далеко отсюда. Я не хочу, чтобы она жалела меня.

Я поворачиваю голову и смотрю на Инетис. Она лежит спокойно и даже как-то умиротворенно. Вот только закрытые глаза светятся изнутри золотым, как будто из них хочет прорваться солнце.

— Зеленокожие могут прийти сюда, — говорю я. — Они убьют тебя.

— Я убью их сначала.

— Но тебе некому будет помочь потом. Ты останешься совсем один.

— Со мной будешь ты и Цилиолис.

Я качаю головой и ухмыляюсь ему, зная, что он меня не видит. Я? Нет. Если Инетис умрет, нам всем недолго останется, и судьба какого-то не рожденного ребенка — последнее, что будет меня волновать.

— Я ухожу, — говорю я. — Тебя не может коснуться ни один человек. Ты уже обжег мне руки, а мне еще нужно сражаться.

— Ты не можешь меня бросить, ты мой отец!

— Твоя мать сейчас при смерти, но тебя ее жизнь не беспокоит. А меня не беспокоит твоя.

Он долго молчит. Еще одна схватка — и Инетис как-то сдавленно вскрикивает, но глаз не открывает.

— Смотри же, отец, — говорит Избранный, и вокруг меня все исчезает.

Исчезают стены дома, исчезает снег и небо. Мы оказываемся в никогда и в нигде, несемся навстречу бесцветной пустоте, ибо даже тьма — уже не пустота. Я ничего не вижу, но я не слеп. Я ничего не слышу, но я не глух.

Я не чувствую времени, не знаю, сколько его прошло. День, Цветение, сотня Цветений?

Постепенно в пустоте проступают голоса и образы, рожденные снегом: серые птицы, которых уже видел вчера, несут в черных клювах белоснежные ветки каких-то неизвестных мне деревьев. Кроваво-красные камни — глаза птиц — смотрят на меня, клювы разеваются — и ветки летят вниз с огромной высоты.

Мы где-то высоко над Цветущей долиной. Я вижу под собой тонкую ленточку Шиниру, блестящую прозрачным ледяным одеянием, зелено-черный сожженный лес у ее берега, убегающую вдаль дорогу — Обводной тракт.

Я вижу идущие к Шину войска, вижу стоящие вокруг Шина войска, вижу войска, направившиеся дальше на север, в Асмору. Побережники привели с собой большой отряд зеленокожих. Я слышу их дыхание, чувствую его смрад — губительный для людей суши, отвратительный, полный заразы смрад.

— Темволд выводят их для охоты в океане, — говорит мне тонкий голос Инетис — Избранного. — Они живут в воде, редко выбираются на сушу, и темволд пришлось постараться, чтобы привести их сюда. Этих они растили пять Цветений. Они не живут долго и не выживут долго в снегу Асморанты, но Жизнь уже скоро начнется. Те из них, кто замерз на пути сюда, дадут жизнь шмису уже с первыми лучами солнца. В Асморанту придет мор, и Шиниросу придется несладко.

— Ты ведь можешь остановить их.

— Мне больно. Я не могу удержать в себе столько магии, я не могу справиться с ней. И моя мама не помогает мне. И ты мне не хочешь помочь. Почему я должен помогать вам?

— Если ты видишь так далеко, ты должен видеть и совсем близко, — говорю я. — Зеленокожие убьют всех вокруг тебя. Ты останешься здесь один, если не постараешься нам помочь. Мы не сможем тебя спасти, если умрем.

Я вижу кольцо воинов, окружившее Шин. У городских стен со всех сторон идет ожесточенная битва, но один отряд врага пробился с юга, сметя с лица земли палатки лекарей, и уже несется сюда, следуя за повозками, везущими в лекарский дом раненых. Они скоро будут здесь.

— Ты видишь их? — спрашиваю я. — Они идут сюда. Здесь нас только горстка раненых воинов, и нам их не удержать.

Избранный спускает нас вниз, и мы оказываемся над крышей дома, в котором сейчас находимся. С севера поднимается холодный ветер, и я знаю, что он предвещает беду.

— Твой отец сделал мне больно. Твой отец сделал больно маме. Это из-за него я теперь не могу справиться с магией. Я унесу маму отсюда, я не стану вам помогать.

— Куда ты перенес Унну? — спрашиваю я, и вдруг резкий удар отшвыривает меня на землю в сонной правительницы Асморанты.

Ее корчит от боли, но Инетис снова не кричит и не приходит в себя. Я вижу растекшуюся под ней лужу крови, слышу сбивающееся дыхание. Она борется за каждый вздох, но ее надолго не хватит.

Что убьет ее раньше — роды или клинок побережника?

— Маме плохо. Я заберу ее отсюда, и заберу тебя, чтобы ты нам помог, — говорит Инетис хриплым голосом. — И все останутся живы.

Если он перенесет нас в Асмору, я смогу сжечь одеяло — я надеюсь на то, что слова Цилиолиса правда — и помогу ему родиться. Но Инетис без Л’Афалии придет конец. И Шину придет конец. А через несколько дней войско побережников доберется до Асмы, и бой там будет очень короткий, потому что у Асморанты больше не останется ее воинов.

— Я не стану тебе помогать, если ты не поможешь мне.

Золотистые глаза Инетис открываются и широко смотрят на меня.

В дверь что-то громко бухает, и я слышу крики. Кажется, мое путешествие заняло много времени, я вдруг начинаю осознавать, что за окном уже снова темнеет, и что с улицы доносятся совсем не наши, не шиниросские голоса. Как будто в ответ на мои слова, шкура резко приподнимается, и я едва успеваю увернуться от руки с мечом, зубья которого жадно ощерились в надежде попить свежей крови.

Они уже здесь. Они уже пришли сюда.

Я бездумно хватаюсь за нож и вонзаю его в зеленую морду, заглянувшую следом, и жуткий вопль дает мне понять, что удар достиг цели. Нож снова входит в плоть, как в масло, но я не успеваю его вытащить — он остается там, в голове зеленокожей твари, которая визжит от боли и мечется снаружи. Но их там так много, и следующий удар мне отразить нечем. Я поворачиваюсь к кровати, где Инетис выгнулась дугой в следующей схватке, ищу глазами что-то, что можно использовать, как оружие, но почти сразу понимаю, что все бесполезно.

Это конец.

— Спасии-и-и-ите! — кричит кто-то совсем рядом. — Зеленокожие! Они идут! Они повсюду!

Я в растерянности бросаюсь к двери и прижимаюсь к ней спиной, хотя понимаю, что удержать ее долго вряд ли смогу. Зеленокожие в окне, зеленокожие за спиной, и, похоже, нам все-таки пришел конец.

— Помоги нам! — рычу я на Инетис. — Ведь ты же Избранный, ведь ты же можешь спасти нас всех! Инетис, приди же в себя, прикажи ему, ведь мы все здесь умрем!

Снаружи доносятся отчаянные крики лошадей и людей и звуки удара о плетеную дверь. Я выскакиваю из сонной только на мгновение. В мешанине тел и голосов так трудно найти то, что нужно, но я пробиваюсь в дальнюю сонную, хватаю за руку смертельно испуганного Кмерлана и тащу за собой. Я успеваю заметить навалившихся на наружную дверь лекарок и воинов. Они держат оборону, но долго все это не продлится… и они уже не надеются на Инетис так же, как уже не надеюсь на нее я.

О, мама. О, отец. Я надеюсь, все случится быстро. Я надеюсь, это будет удар мечом в сердце, лишающий жизни в одно мгновение.

— Мама! — плачет Кмерлан. — Мне страшно!

— Сядь на пол и закрой голову руками! — кричу я, толкая его в сонную, где в очередном приступе боли бьется его мать.

Плотнее прижавшись к двери, я закрываю глаза, готовясь встретить смерть. Стук в дверь просто не может быть настоящим. Кто стучит в дверь во время войны?

— Серпетис! — Мне чудится, или я слышу голос Л’Афалии? — Серпетис, открыть, это я!

Этого просто не может быть, но она кричит снова, и когда я открываю дверь, это на самом деле она — залитая чужой кровью, с рваной раной в боку, но все же живая и здесь. Я никогда еще не был так рад ее видеть.

— Там зеленокож! — рыдает Л’Афалия у меня на груди, и слезы льются ручьем по ее темному лицу. — Они убил моя лошадь! Убил моя красивыя лошадь! О, Кмерлана, ты тут!

Она бросается к нему и целует в лоб, а звуки смерти снаружи тем временем становятся все сильнее.

— Где ты была? — спрашиваю я, но она только мотает головой и кричит, когда в окно пролезает рука с мечом.

И еще одна.

И еще.

Руки с мечами шарят по стене, головы пытаются протиснуться в окно, и спустя короткое время я слышу, как истошно кричат девушки-лекарки.

— Прощай, Серпетис! — кричит Л’Афалия, обхватив Кмерлана руками. — Прощай!

Толчок в дверь заставляет меня упасть на колени. Я едва успею вскочить, как он повторяется, и теперь его сила отбрасывает меня на кровать, прямо на живот Инетис, и это прикосновение снова обжигает меня — сильно, так, что наверняка останется яркий, горящий след.

На мгновение передо мной оказывается лицо Инетис, и на этот раз на меня действительно смотрит она, а не Избранный.

— Помоги, — шепчу я.

Л’Афалия визжит, прижимаясь к стене, закрывая Кмерлана своим телом а я падаю и только успеваю заметить, как в сонную врывается пара смуглокожих воинов. Один подбегает к ней и заносит над ее головой меч…

Затем все заслоняет золотистый свет.

На этот раз в нем холод — смертный холод, уничтожающий все живое, замораживающий сердце, пробирающийся в кровь, заставляющий ее застыть льдом прямо в жилах. Я пытаюсь выдохнуть — но воздух замерз в груди. Я гляжу на свою руку, которую успел вытянуть вперед, заслоняясь от света — и вижу, как ее медленно начинает покрывать иней.

Сердце с пугающей плавностью совершает толчок, и свет пропадает так же внезапно, как и появился.

Я вижу склонившееся над собой зеленокожее лицо, и кричу, когда понимаю, что эти зубы готовы вонзиться мне в шею. Но зеленокожий застыл неподвижно и только смотрит на меня. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что с остальными случилось то же. Застыли. Замерли. Заледенели. Затихли.

И только Кмерлан скулит у стены, а Л’Афалия повторяет «темволд, темволд», обхватив его руками.

Ей вторит Инетис, корчась на постели в новой схватке.

— Больно, больно, больно!

Она спасла нас. Я нащупываю ее руку и сжимаю, принимая боль с благодарностью. Я жив. Мы живы.

— Я здесь, — говорю я ей слова, которые приходят откуда-то из темной глубины моего разума. — Я здесь, Инетис, я здесь.

И она пожимает мою руку в ответ.

Я поднимаюсь. Крики по-прежнему отдаются у меня в ушах, но теперь они другие. Я слышу звуки боя снаружи и внутри, но теперь и они другие.

Зеленые и смуглые фигуры застыли, готовые напасть — но им уже не суждено напасть никогда, не суждено больше убить ни одного человека.

— Я не смогла убить их, — говорит мне Инетис, когда я медленно подхожу к одной из фигур, той, что занесла меч над самой Инетис. — Я больше не хочу убивать…

Она не может, но я смогу.

Я поднимаю с пола выпавший из руки смуглокожего воина меч и приказываю Инетис, Л’Афалии и Избранному закрыть глаза.

Вскоре все оказывается кончено.

Все воины неприятеля — отсюда и насколько хватило глаз, замерзли. Они разлетаются на мелкие кусочки от единственного удара меча, и девушкам-лекаркам остается только собрать эту груду зелено-коричневого отвратительного снега и вынести из дома. Я приказываю сжечь эти останки, предать огню эту заразную плоть, не разбирая, зеленую ли или смуглую. Я помню слова Избранного о том, что весной из погребенных под снегом тел полезут шмису. Я приказываю передать всем, разнести по Асморанте весть о том, что тела врагов надлежит сжигать, чтобы Цветущую долину не постиг страшный мор.

Но я знаю, что слова Избранного сбудутся. Я знаю.

Когда серебристо-медная от доплеснувшей до неба крови Чевь озаряет своим сиянием Шин, который сегодня благодаря милости правительницы мог спать спокойно, мы: я, Цилиолис, Инетис, Л’Афалия и Кмерлан, переносимся в Асмору.

Настало время Избранного.

50. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Запах тлеющих трав наполняет воздух. Я открываю глаза. Боль ушла. Впервые за долгое время она действительно ушла, а не притаилась, не спряталась в темном углу, чтобы выскочить исподтишка в миг, когда я буду к ней не готова.

Я смотрю по сторонам, и сонная кажется мне странно знакомой. Моя кровать. Мой сын рядом. Где-то плачет ребенок, и этот плач одновременно наполняет сердце радостью и грустью.

— Ты в Асморе, Инетис, — слышу я мягкий голос. Это Елалальте, целительница Мланкина. — У тебя родился ребенок, родился Избранный, которого мы так долго ждали.

Откуда она знает? Почему она называет меня по имени? Я поворачиваю голову и вижу всех: Цилиолиса, Серпетиса, Л’Афалию. Они смотрят на женщину, держащую на руках маленький плачущий сверток. Я ошиблась, это не Елалальте. Это Энефрет, и она пришла, чтобы забрать у меня моего ребенка.

Я протягиваю руки, но сразу же роняю их на постель. Нет. Я не хочу видеть его, не хочу брать на руки того, кто с рождения мне не принадлежит. Но слезы текут по моим щекам, и слова срываются с губ сами собой:

— Оставь его мне. Не забирай у меня ребенка, пожалуйста.

— У тебя есть другой ребенок, — говорит Энефрет. — Сколько раз ты вспомнила о нем, пока была в Шине, Инетис?

Я смотрю на Кмерлана, прижавшегося к Л’Афалии, которая нежно поглаживает его голову своей рукой. Он здесь, он жив. Все хорошо. С ним была Л’Афалия, я не бросила его, я взяла его с собой, когда бежала из Асморы.

— Л’Афалия здесь, чтобы заботиться об Избранном, а не чтобы заменить Кмерлану мать, — говорит Энефрет, качая головой. Она пришла, чтобы упрекать меня? После того, как заставила меня выносить и родить ребенка, который мне был не нужен?

Но теперь он нужен мне, и я хочу увидеть его личико и взять его на руки. И я хнычу:

— Дай мне подержать его. Пожалуйста. В последний раз.

— Без Уннатирь мы не сможем уехать, — говорит Цилиолис. — Ты еще сможешь подержать его.

Его голос — как сухой шип надломленной тростинки, которую колышет ветер. Я смотрю на него: Цили бледен, губы сливаются по цвету с лицом. Я вспоминаю то видение перед ударом магии, несущиеся под нами поля, стену, палатки целителей у края укреплений, сметенные зеленокожими, растоптанные ими по пути в город.

— Глея погибла, — говорю я. Тут же спохватываюсь, когда он отворачивается от меня к окну. — Ох. Цили, прости. Прости, я не хотела.

Энефрет протягивает мне ребенка, и все мысли тут же исчезают. Сверток кажется маленьким, таким маленьким, что мне почти не верится в то, что в нем может быть что-то настоящее, живое. Мои слабые руки едва способны его удержать. Я откидываюсь на подушку и кладу ребенка себе на грудь, откидывая с головки ткань.

Я вижу красное от крика личико и темные волосики. Ребенок чихает, раскрыв маленький беззубый рот, и я улыбаюсь.

— Он похож на тебя, — говорит Энефрет, и в ее голосе тоже улыбка. Разве похож? Он уродлив, как все маленькие дети.

Ребенок открывает глаза, и я вижу перед собой темную ночную синеву. Ту же, что вижу в глазах Серпетиса, когда встречаюсь с ним взглядом. Я оглаживаю пухлые щеки мальчика, позволяю ему ухватить себя за палец, потянуть его в рот.

— Я твоя мама, — говорю я, и сердце так остро колет от осознания правды этих слов, что я ахаю. По лицу льются слезы, и я сама не знаю, в чем их причина. — Я твоя мама.

Синие глаза блуждают по моему лицу, в темных больших зрачках пляшет отсвет пламени. Я снова касаюсь пальцами щеки ребенка, и он поворачивает голову и чмокает, вытягивая губы. Он голоден.

— Мне нужно его покормить, — говорю я.

— Инетис, — начинает Серпетис. — Тебе нужно кое-что знать.

Я почти не замечаю их, я хочу поскорее приложить ребенка к груди.

— Выйдите, — прошу я. — Я хочу его покормить.

— Инетис. Ты заметила, что он слеп? — спрашивает Серпетис, и я замираю и так сильно сжимаю ребенка в руках, что он кряхтит и снова плачет. Энефрет забирает его, и я покорно ей это позволяю. Взгляд Серпетиса устремлен прямо на меня, и он повторяет: Ты заметила?..

Но я уже качаю головой, отмахиваюсь от его слов, закрываюсь до самой макушки одеялом.

— Ты лжешь! — кричу я. — Мой ребенок не может быть слепым! Не может! Отдай мне его обратно, верни его!

Я срываю с себя одеяло и соскакиваю на пол в приступе какого-то зверского безумия. На мне только тонкая рубуша, едва закрывающая колени, но мне все равно. Я готова подскочить к Энефрет, готова вонзить ногти в ее лицо, готова царапать ее собственные глаза, пока она не скажет мне, что это неправда.

— Мама! — вскрикивает Кмерлан.

— Уведи его! — рявкает Серпетис.

Л’Афалия быстро кивает и, со страхом глядя на меня, уводит моего старшего сына прочь.

Цили ухватывает меня за руки и пытается вернуть на постель. Но мне нужно еще раз посмотреть в глаза ребенку, я хочу посмотреть в их темную синь и сказать Серпетису и им всем, что они неправы. Он видит. Все дети сначала смотрят так, блуждают глазами, но потом учатся узнавать и смотреть, и мой ребенок, мой сын тоже, обязательно тоже научится.

Но они не пускают меня.

— Да дайте же вы мне моего ребенка! — кричу я, захлебываясь рыданиями.

Энефрет без слов отодвигает Цилиолиса в сторону и протягивает мне сверток. Я хватаю его и прикладываю его к груди и смотрю в синие глаза, замирая от нового укола в сердце. Это мой ребенок. Я его мама. Я его мама, хоть и не хотела его, хоть и не ждала, хоть и должна ненавидеть.

— Я поговорю с ней, — говорит Энефрет мужчинам. — Серпетис, нам нужна Унна и поскорее. Отправь кого-нибудь за ней в дом ее отца. Она там.

— Что делать мне? — спрашивает Цилиолис.

Она смотрит на него.

— Поправляйся. Путешествие будет долгим.

Энефрет усаживается на край кровати, и, пока я кормлю ребенка, молчит и лишь изредка касается меня пальцами, с которых слетают почти неощутимые золотистые всполохи.

— Это поможет тебе поправиться побыстрее. Твои внутренние раны скоро заживут. Но из-за долгих родов ты больше не сможешь иметь детей, Инетис, прости. Этот ребенок — твой последний.

Ребенок сосет грудь, сжимает пальчики в кулаки, и я смотрю на него и не хочу пока думать о том, что будет дальше. Но придется. Придется совсем скоро, ведь если враг разгромлен, это значит, Мланкин вернется в Асмору, и тогда мне придется сделать то, что я ему обещала. Уйти из Асморы, забрать Кмерлана и уйти. Прожить два Цветения до возвращения Унны и Цилиолиса, позволить Серпетису разорвать брачные узы, связавшие меня и его отца, а потом стать вдовой при живом муже и навсегда забыть о том, что я когда-то звалась син-фирой и правительницей.

— Почему он… — я сглатываю, но все-таки выговариваю это слово, — слеп?

— Твоему ребенку не нужны глаза, он будет видеть с помощью магии, — говорит она, успокаивающе поглаживая меня по плечу. — Не бойся, Инетис, никто и не заметит, что он ничего не видит. Унна и Цили помогут ему.

— Куда они пойдут? — всхлипываю я. — Зачем им вообще уходить? Почему им нельзя остаться?

Энефрет качает головой.

— Цилиолис и Унна должны рассказать миру об Избранном. Они должны добраться до самого сердца мира и вернуться обратно. Это их участь, которую я определила. И будет так.

— Но я еще его увижу? — спрашиваю я.

Она кивает. Ребенок довольно сосет грудь — самый обычный мальчик, мой сын, шепчу себе я — и кажется, даже не подозревает о том, что станет самым могущественным магом этого мира. Мне и самой трудно это себе представить. Но если Энефрет так сказала, значит, я доживу и увижу.

— Он вернется к тебе, — говорит Энефрет. — Он не забудет тебя за эти два Цветения, я тебе обещаю. Он будет любить тебя.

Я наклоняюсь и касаюсь губами вспотевшего от усилий — мальчик так усердно ест — лобика. Ребенку нужно имя, и я в растерянности начинаю перебирать имена, которые перебирали когда-то мы с Мланкином, когда ждали Кмерлана. Тогда он решил, какое имя дать сыну. Но этот мальчик только мой. Серпетису он не нужен, он для него — только напоминание о том, что хочется поскорее забыть.

Я думаю о своем отце, и имя само приходит и срывается с моих губ, когда я с улыбкой шепчу его:

— Эза.

— Эзарис, — повторяет Энефрет. — Хорошее тмирунское имя. Мне нравится.

— Здравствуй, Эза, — говорю я ребенку, и он выпускает из крошечного рта сосок и говорит отчетливое «а».

— Положи-ка пока его на постель, — говорит Энефрет, когда ребенок выпускает сосок изо рта и мирно закрывает глаза. Кажется, он засыпает уже через миг. — Он растет быстро, Инетис, и уже через несколько дней сможет сидеть. Через два Цветения к тебе вернется юноша, и я хочу, чтобы ты знала: убить его будут пытаться не единожды, и быть может, даже при тебе и люди, которых ты знаешь. Но тебе не стоит переживать. Эза бессмертен. Твой сын запомнит тебя и пронесет память о тебе через вечность. Ты запомнишься как мать Бессмертного Избранного, Инетис, дочь Эзы из Тмиру и Сесамрин.

Я кладу ребенка на постель, и он тут же открывает глаза, распихивает пеленки и тащит ногу себе в рот.

— Он… обычный, — говорю я Энефрет, и она кивает.

— Он лишен магии, и он только что родился, разве что растет чуть быстрее других детей. Он самый обычный ребенок. На ближайшие два Цветения это так. А теперь помолчи.

Энефрет закрывает глаза, и следующие ее слова разносятся по всему дому. По всей Асморе. По всей Асморанте. Плывут по воздуху, как звон вестной чаши, несут, разносят по миру весть о рождении Избранного.

Ее голосом говорят женщины и дети. Ее слова повторяют старики и молодые воины, мечущиеся на постелях в лихорадке. Она касается каждого, проникает в его сердце, зарождает в нем золотистую искру, которая будет постепенно расти и расти, пока имя Энефрет или Инифри или кто знает как еще ее назовут не станет известно всему миру.

— Вы — мои дети, — говорит она. — Избранный, рожденный правительницей Асморанты — мой суженый и брат, отец и муж, сын и внук. Его магия будет хранить вас и защищать, его сила будет питать ваши поля и наполнять рыбой ваши реки. Великое испытание послала я вашему миру, забрав у него магию, но магия эта никуда не делась. Она вернется в Избранном. Она вернется.

Она улыбается, и я вижу, как раны на телах воинов Асморанты очищаются от черноты. Она улыбается, и снежная буря превращает в пыль застывшие навсегда фигуры зеленокожих по всей Асморанте. Она улыбается, и впервые за много дней воздух в Цветущей долине наполняется ароматом приближающейся Жизни.

И каждый, где бы он ни был, знает, что этим Асморанта обязана Энефрет.

Теперь все знают о ней. Теперь каждый будет знать.

— Тот, кто попытается причинить Избранному вред, умрет, — говорит Энефрет, улыбаясь. — Потому что без Избранного умрет весь ваш мир, сгинет в темноте истинной ночи, которая настает через два Цветения, и ни днем позже или раньше. Готовьтесь. Устрашитесь. Поверьте.

Она смотрит на меня, на ребенка, и поднимается.

— Я буду поблизости, Инетис. Если я тебе нужна, просто позови. В эти дни до прибытия Унны я буду рядом с вами. Я тебя не оставлю.

— Что за истинная ночь, о которой ты говорила? — спрашиваю я. Слова Энефрет пронзают меня ужасом, который не проходит даже теперь, в свете дня и ее улыбки.

— Ты увидишь ее, Инетис. Все увидят.

Она исчезает так же быстро, как и появилась.

Я беру Эзу на руки. Он куксится и плачет, когда я пытаюсь завернуть его ноги в пеленку. Ему не нравится быть несвободным. Откинув шкуру, в сонную входит Елалальте — на сей раз это на самом деле она. Она склоняет голову, прося дозволения заговорить, и я разрешаю. Она тоже слышала Энефрет, ее взгляд полон благоговения и лишь мельком задевает ребенка, как будто она боится на него взглянуть.

— Люди волнуются, син-фира, — говорит она. — Син-фиоарна просил меня спросить, не хочешь ли ты выйти к ним и успокоить. Он ждет тебя у входа.

Серпетис не решился войти сюда. Отцовских чувств он явно не испытывает, но я и не жду их и не хочу. Это будет только мой ребенок. Только мой сын. Только мой.

— Я выйду, — говорю я. — Сейчас. Скажи людям и син-фиоарне, что сейчас я выйду и все им расскажу.

Постепенно меня затапливает осознание — настоящее осознание того, что происходит. Я, Инетис, дочь тмирунского наместника, нелюбимая жена нисфиура Асморанты — мать самого великого мага в мире. Думала ли я об этом, лежа на постели, мучаясь в лихорадке, превращающей мою кровь в пепел? Могла ли я представить что-то подобное, очнувшись в повозке на пути в вековечный лес? Может, все это были испытания, посланные мне Энефрет? Может, мне нужно было потерять все, чтобы обрести его — моего Эзу, моего бессмертного сына.

Я закутываю Эзу в пеленку, а потом еще в одну, игнорируя его возмущенный писк, надеваю теплый корс и штаны-сокрис. После рождения Кмерлана я лежала в постели почти четыре дня, слишком слабая, чтобы вставать и ходить по дому. Но с Эзой все не так. Я чувствую себя сильной, здоровой. Как будто и не было тех страшных трехдневных схваток, как будто и не родился ребенок меньше дня назад.

С ним все иначе.

Я беру Эзу на руки. По моему указанию Елалальте поднимает шкуру, и я выхожу из сонной и гордо прохожу по короткому коридору пути до двери, за которой меня ждет мой народ.

51. ОТШЕЛЬНИЦА

Мама ставит передо мной плошку с кашей и садится за стол напротив. Ее лицо с кожей, которая кажется зеленоватой из-за постоянной сырости, так не похоже на лицо человека, которого я оставила здесь шесть Цветений назад, когда ушла учиться к Мастеру.

Болота быстро едят людей. Шембучень — цветущий край, но цветут в ней совсем не полевые цветы. Сырая земля родит грибы и ползнь, червей-шмису и мох. С болотной стороны вековечного леса в него нет входа. Трясина затягивает, засасывает неосторожного путника так быстро, что он не успевает даже понять, что случилось.

Так и вышло с моим отцом два Цветения назад.

— Умер легко, — говорит мама. — Умер как уснул. Пока мы с Шыбертисом схватились за крюки, он уже глубоко был. Вытащили — как спит, только вся кожа зеленая. Ползнь уже успел обвить. Это он быстро.

Я киваю. Я знаю, как быстро умирают те, кто попадает в объятья болот. Для шембученца это — хорошая смерть, уйти без возврата, не породить шмису. Я знаю, что мать опустила отца обратно, когда убедилась, что он умер, и что теперь болота уже съели его целиком, не оставив и косточки. Теперь мой отец — само болото. А болото — сам отец.

— Так ты, говоришь, знаешь про эту Энефрет, — говорит она снова, и я снова киваю.

Я уже рассказывала о ней, но мама все равно как будто мне не верит, как не верила и тогда, когда я прибежала к ней с окровавленным, рассеченным лицом, крича, что не помню, откуда взялась эта рана. Как будто для нее то, что я не маг, означает, что я всегда лгу. Но я даже сейчас не могу заставить себя соврать, хоть и молчу о том, что творится глубоко в сердце.

— И потому мне надо вернуться, мам. Я должна быть рядом с Избранным сейчас. Наверное, он перенес меня сюда, чтобы я увиделась с тобой перед уходом.

Я не помню боли, не помню своих криков, разбудивших маму и заставивших его подумать, что в дом вломились воры или обезумевшая от шмису соседка. Я очнулась на своей постели, с уже остывшими брикетами орфусы под пятками, не понимая, где я и как сюда попала.

Воспоминания вернулись сразу, но легче не стало.

Я оказалась здесь, потому что не нужна? Золотое колесо под грудью светится в темноте, но я оказалась далеко от Инетис и Цилиолиса, хотя раньше не смогла бы покинуть Шин.

Мне нужно вернуться, чтобы узнать это. Я не могу остаться здесь и ждать, придет ли кто-то за мной — Серпетис, шепчет сердце, Серпетис — или нет. Но я не говорю маме о своих сомнениях. Ни к чему, не поймет она, а если узнает о том, что ее дочь, простая шембученка не из благородного семейства, влюбилась в наследника Асморанты, то, скорее всего, даже осудит.

— Как скажешь, Унны, — говорит она, называя меня детским именем. — Ты совсем уже взрослая стала, хоть и зря училась, выходит. Но нянька при младенце син-фиры — вовсе уж и неплохая работа. Я рада, что ты нашла свое место.

— Может, ты поедешь со мной, мама? — спрашиваю я, кладя свою руку на ее. — Правительница не откажет тебе. На войну много людей ушло, в городе пусто, тебе найдется место. Да и что ты здесь будешь делать одна?

Без мужчины в болотах выжить тяжело. Я уже отвыкла от этой давящей грудь сырости, от этого еле уловимого даже в Холода запаха плесени, доносящегося от болот. Я не хочу оставлять ее здесь одну, но знаю, что она не уйдет. Она не знает другой жизни. А я не уверена, что мы с ней свидимся снова, и потому все медлю и не трогаюсь с места, хотя надо бы уехать еще вчера. Или позавчера. Или пять дней назад, когда было намного теплее и после слов Энефрет в Шембучень пришли сухие, не по времени, ветра. Тогда я вытащила из дома всю одежду и жарила ее на солнышке, поворачивая то одним боком, то другим. Счищала зелень с дома, отдирала от крыши толстый мох там, где его было слишком много. Я делала то, что делала бы любая другая шембученка в дни перед началом Жизни, но сердце мое и думы моим были в Асморе. Были с теми, кто стал мне ближе Мастера, хоть и провел со мной не шесть Цветений, как он, а всего лишь три круга Холодов.

— Ну что я там буду делать? Ты ведь все равно уходишь, разве нет? — Мама прищуривается, словно пытается подловить меня на лжи. — Или уже передумала?

— Не передумала, мам. Но мне было бы спокойнее, если бы ты была там, а не здесь.

После трапезы мама отправляется спать. Я с радостью даю ей отдых, а сама отправляюсь на ручей, чьи воды текут так быстро, что в них не успевает завестись ползнь, и мою посуду в ледяной воде.

Восходящее солнце греет спину. Кажется, Жизнь уже совсем скоро, вот-вот начнется ее первый — черьский — круг. В Цветущей долине Холодам не дают много времени. Торопятся скорее изгнать лед из костей.

Топот копыт по деревенской улице привлекает мое внимание. Я поднимаюсь с корточек с плошкой в руке и оборачиваюсь, разглядывая раннего путника.

Это чужак. На нем зимний корс, лошадь фыркает, выдувая из ноздрей сырой воздух, путник оглядывается по сторонам. Ищет дом фиура, он чуть дальше от нас, он проскакал мимо. Я уже готова окликнуть, сказать, чтобы он возвращался, но тут с головы всадника слетает капюшон, и белоснежная коса вырывается из-под него на свободу. Наши взгляды встречаются, и синь глаз обдает меня таким жаром, что я почти отпрыгиваю от ручья и роняю на землю недомытую плошку.

Это Серпетис.

Я так рада его видеть, что забываю об осторожности. Я кладу плошки на землю рядом с упавшей, обтираю руки о передник и иду как завороженная Серпетису навстречу, а он спрыгивает с лошади и смотрит на меня с выражением, понять которое мне не под силу.

Как будто он страшно сожалеет о том, что должен будет сделать или сказать.

Как будто он рад меня видеть так же сильно, как и я его.

Как будто…

Страх обдает меня морозной волной, и я спотыкаюсь и останавливаюсь на полушаге, сжав мокрые руки и изо всех сил пытаясь разгадать, что же скрывается за этой безбрежной синью глаз.

— Ты жив, — наконец, выдавливаю я.

Серпетис кивает и все-таки делает шаг вперед, протягивая мне руки. Облегчение мое так велико, что я почти падаю в его объятья, а потом поднимаю голову и смотрю на него с улыбкой, которая наверняка превращает мое лицо в расколотую пополам глиняную маску. Я тут же пытаюсь отвернуться, спрятать ее, но Серпетис не позволяет.

— Не отворачивайся от меня, — говорит он, нетерпеливо откидывая с моей головы капюшон корса, наклоняясь и обхватывая ладонями мое лицо. — Я же знаю твое лицо, Унна. Я же так хорошо его знаю.

Серпетис целует меня, и я отвечаю ему так горячо, что, кажется, под ногами плавится снег. Мы отрываемся друг от друга только когда становится нечем дышать, и я прижимаюсь к нему, а потом просто утыкаюсь лицом в его пропахший морозом и солнцем корс и обнимаю так долго, как он мне позволяет.

«Я же знаю твое лицо, Унна». От этих слов мне хочется плакать и смеяться одновременно.

Я люблю его. В этот самый миг, обнимая Серпетиса, я признаюсь себе в этой любви, срывая все заслоны, сдавая врагу — этому непрошеному чувству — свои собственные укрепления. Я говорю это его сердцу, бьющемуся под корсом у моего уха, дрожащим шепотом, который он не услышит.

Я люблю его, и он жив.

Я не разрешала себе думать о том, что он тоже может погибнуть. Я отбрасывала в сторону мысли о метке Энефрет, исчезнувшей с его тела, о том, что в ее планы он больше не входит. Я должна была верить в то, что он останется жив, не погибнет, не окажется в числе тех, кто отдал свою жизнь за Асморанту — хоть долг наследника, воина и мужчины состоит именно в этом.

И он выжил.

— Что с Кмерланом? С Л’Афалией? — спохватываюсь я, отстраняясь.

— Инетис родила, — говорит Серпетис то, о чем я уже знаю. Его пальцы бездумно гладят мои волосы. Он никогда еще не позволял себе так надолго оставаться со мной рядом, никогда еще не говорил со мной так — искренне, как будто даже не подбирая слов. — Она назвала его Эзарис, дала ему тмирунское имя. Л’Афалия и Кмерлан живы. Л’Афалия была ранена, но поправляется. Цилиолис тоже…

Он отводит взгляд, и жесткая складка залегает в уголках губ, делая его похожим на отца.

— Мне нужно напоить коня и дать ему отдых, — говорит Серпетис. — Мы четыре дня скакали без отдыха. Я боялся, что ты уедешь в Асмору сама, и мы разминемся с тобой.

Он снова целует меня.

— Дом фиура вон там, через три дома от нас, — говорю я, когда снова могу дышать. — А мой вот, совсем рядом.

Я заставляю себя разжать руки и отпустить его. Сделать шаг назад и криво улыбнуться, хотя больше всего на свете мне отчего-то хочется плакать.

— Тебе нужно собираться в путь, — говорит Серпетис, не улыбаясь в ответ. — Мы должны отправиться обратно уже завтра. Асмора ждет. Избранный ждет.

Лошадь снова фыркает.

— Мне нужно его накормить, — говорит Серпетис, и я киваю. — Я приду к вам вечером на трапезу.

— Я буду ждать, — говорю я.

Он оставляет меня одну у холодного ручья, рядом с недомытыми плошками, со сладкой горечью поцелуя на губах. Я с трудом заставляю себя вымыть посуду, как положено, потереть шероховатым камнем, чтобы отскрести остатки еды — если на плошке останется хоть крошка, уже завтра все в кухне будет зеленым, — сполоснуть, оглядеть, снова сполоснуть.

В доме я расставляю плошки, подметаю пол в кухне, загодя начинаю готовить вечернюю трапезу, но мысли все крутятся вокруг Серпетиса. Я укладываюсь на дневной сон, но думы мои беспорядочно перескакивают с одного на другое, и перед глазами все синее от синевы глаз, а на губах горит прикосновение губ.

Ярко-красное солнце уже касается краем горизонта где-то за болотами, когда я открываю глаза. В голове тяжело и гулко бьет молот. Я вскакиваю и привожу себя в порядок, умывшись водой из стоящего на куже кувшина, и уже готова бежать в кухню, когда слышу раздающиеся с улицы голоса.

Это моя мама и Серпетис. Мне надо бы выйти из дома и не подслушивать, но я впервые в жизни делаю то, чего не позволил бы себе настоящий маг. Я остаюсь на месте. Прислонившись к стене, я слушаю их голоса и речи, которые предназначены не мне.

— У нее некрасивое лицо, но сердце вроде бы доброе, воин, — говорит моя мать. — Ты, я вижу, хороший человек, верю, что не обидишь ее. Отец умер недавно, благословить некому, так что… Прими мое благословение, и пусть дорога будет легка.

— Я не обижу ее, — говорит Серпетис. — Я выполняю наказ правительницы, син-фиры Инетис. Я отвечаю за Уннатирь головой.

— Хорошо, это хорошо, — говорит мама. — А что нянькой станет — это дело ее, работа не самая худшая, я уже ей говорила. С ее лицом жениха не найти. Тем более теперь. Наши парни тоже ушли воевать. Все ли вернутся?

Я чувствую, как обдает лицо жар, как дергает от этих ласковых и таких правдиво-жестоких слов шрам. Это не просто царапинка, которую можно не замечать — я слишком хорошо знаю, я слишком часто вижу свое отражение в воде. На самом ли деле Серпетису все равно, или я просто услышала то, что хотела? Правда ли его чувства, или я сама придумала себе все из-за пары поцелуев украдкой?

— Вернутся многие, — уверенно говорит Серпетис. — Правительница поразила магией неприятельское войско. Много полегло, но много и уцелело. Вернутся ваши парни. И Уннатирь вернется, это я вам обещаю.

— Да об ее возвращении я и не пекусь, — говорит мама. — Ей там, в Асморе, лучше. Чего на болотах ждать? Она всегда слабенькая была, я потому и отправила ее к Мастеру, в лес. Не выжила бы она здесь, одна, без мужчины. У нас, на болотах, женщины должны быть сильными. — Она вздыхает. — Ну, не стой же у двери, пройди внутрь. Унны уже приготовила трапезу. Сейчас разогрею кашу.

Они заходят в дом, и голоса раздаются уже в кухне. Я с трудом заставляю себя оторваться от стены и выйти к ним, на ходу заплетая растрепанные после сна волосы в косу. Я чувствую себя так, как будто что-то украла, как будто взяла чужое, не предназначенное для меня, хотя ничего тайного и не услышала. Это все клятвы магов. Это все страх сказать ложь и сделать что-то плохое, который остался в моей крови, успокаиваю я себя. Ничего не случится.

Мама уже поставила на стол котелок с кашей и чисто вымытые мною плошки. Она кивает мне, приглашая за стол, и Серпетис улыбается краем губ, когда замечает мое смущение.

— Мам, давай я сама, — говорю я, но она не принимает мою помощь.

— Садись-ка. Я все сделаю. Ты и так у меня молодец. Весь дом отскребла за эти дни.

Плошки наполнены, и ложка стучит о котелок, собирая остатки каши, но зависает в воздухе, когда Серпетис достает из поясной сумки стопку денежных колец и кладет на стол.

Мы с мамой краснеем обе. Денег много, и на них можно безбедно жить долгое время, но ни я, ни она не привыкли принимать милости просто так. Я гляжу на маму. Она — на Серпетиса, и уже протягивает руку, чтобы отодвинуть кольца, как он накрывает ее пальцы своими.

— Прими.

— Не стоит, воин, — говорит она. — Я рассказала тебе о своей жизни не за тем, чтобы попросить о милостыне воин. Мы не бедствуем здесь. Болота не только край смерти, но и край жизни тоже.

— Это плата, положенная твоей дочери за время, что она провела с правительницей, — говорит Серпетис. — Я отдаю ее тебе по желанию самой син-фиры, она передала эти деньги для родителей Уннатирь. Это награда за то, что твоя дочь была с ней рядом. Пожалуйста, прими ее.

Мама колеблется, но ее быстрый брошенный на меня взгляд говорит мне о том, что слова ей пришлись по душе. Серпетис убирает руку, и мама с легким кивком забирает деньги и вешает на пустой крюк на стене.

— Благодарность син-фиры я приму, — говорит она, подбрасывая в очаг орфусу. В кухне становится все темнее. А я и забыла, как темно бывает в Шембучени ночами. Все из-за маленьких окон, которые почти не пропускают свет. В нашей кухне так они вообще наглухо забиты камнями, чтобы не пропускать гниль. — Давайте вечерничать. Каша стынет.

Мы не касаемся друг друга этим вечером, просто говорим. Не о себе — об Избранном, об Энефрет, о Инетис. Серпетис только раз позволяет себе спрятать свое лицо в тени — когда говорит о Цилиолисе, которого боль мучила так же, как и меня.

Словно пытается скрыть в темноте свои чувства.

Я рассказываю ему о том, как оказалась в краю болот. Я кричала так, что перебудила всю деревню. Люди думали, кого-то заживо жрут шмису, кинулись мне на помощь с крюками и огнем… Я проснулась уже у себя дома, в собственной кровати. Тогда я и поняла, что ребенок не просто ударил меня магией, а отправил домой, намеренно, перенеся точно туда, куда хотел.

Мы говорим еще долго, и когда Серпетис уходит, я чувствую себя как никогда растерянной, сбитой с толку, счастливой, спокойной, встревоженной…

Целый вихрь чувств не дает мне спать этой ночью. А утром мы отправляемся в путь.

Это самые странные четыре дня в моей жизни. Это самые странные ночи, под тоненьким серпом серебряной луны, в пустых домах, поставленных вдоль тракта для путников, таких, как мы — рядом с дорогами шембученцы не селятся, держатся ближе к болотам. Пару раз мы натыкаемся в этих домиках на путешественников, идущих из Асморы в Шембучень, но те две ночи, что мы провели только вдвоем, я буду хранить в своем сердце как самые счастливые.

Ничто не заставит меня пожалеть о них.

Все эти ночи я плохо сплю из-за мыслей. Я просыпаюсь во тьме много раз, открывая глаза посреди полного неясных и страшных образов сна, и каждый раз, протянув руку, я могу нащупать руку Серпетиса, лежащего на соседней узкой кровати, произнести его имя и услышать в ответ свое.

Каждый раз.

В ту последнюю ночь мы едва не становимся любовниками. Ветер воет за окнами, как безумец, и я вдруг понимаю, что уже завтрашней ночью, проснувшись и протянув руку, я не смогу дотянуться до его руки. При свете пламени ярко горящего очага я сама целую Серпетиса, я прижимаюсь к нему и говорю ему о своей любви, и его руки вдруг оказываются такими горячими, а дыхание таким тяжелым, а губы клеймят меня поцелуями, полными темного пламени, и называют меня единственной…

Еще немного — и мы бы упали в эту бездну. Еще один миг — и я была бы готова забыть о наказе Энефрет, и только он удерживает нас на краю — не я, не застенчивая девушка из Шембучени с располовиненным лицом, а он, шепча проклятья вперемешку со словами любви и отстраняя меня прочь, хотя пальцы никак не желают подчиниться, разжаться, отпустить.

Я не нахожу в себе сил уйти. Я слушаю его рваное дыхание и тяжело и быстро стучащее сердце и остаюсь в его объятьях всю ночь, до самого утра.

Я не готова его отпустить, говорю я себе, входя в дом правителя Асморанты.

Я не готова его отпустить, повторяю я, глядя в лицо Энефрет, говорящей о том, что уже завтра нам предстоит отправиться в далекий и непростой путь.

Я не готова его отпустить, но я отпускаю.

52. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Я рада видеть Уннатирь, и она рада видеть меня, хоть и таит в глаза грусть. Она не отходит от ребенка весь день, постоянно берет его на руки, улыбается, разговаривает с ним. Эза принимает ее сразу, будто давнюю знакомую. К вечеру он уже держит голову и переворачивается на живот, с интересом обзирая окружающий его мир. Мне кажется, к завтрашнему утру он начнет сидеть.

Сердце ноет оттого, что я должна с ним расстаться. Это всего на два Цветения, убеждаю я себя, но тысяча дней — это так много. Так много для матери, которая успела полюбить своего сына.

Мланкин заглянул ко мне лишь однажды, волоча за собой перебитую ногу. Обведя взглядом сонную, лишь на мгновение задержал взгляд на ребенке, лишь легким кивком поблагодарил меня за то, что я родила здесь — ведь это значит, что он станет великим, Энефрет обещала.

Но я не хотела. Если бы не это одеяло… Если бы, если бы.

Л’Афалия приводит Кмерлана. Ему понравился Эза, а Эзе, похоже, понравился он. Он долго гулит, глядя на брата, тянет к нему руки. Кмерлан смеется и долго играет с ним на моей постели, пока мы с Л’Афалией и Унной собираем все необходимое в дорогу.

Мланкин дал одну из повозок, слишком маленькую для того, чтобы перевозить воинов, но подходящую для двоих путешественников и ребенка. Тяжеловоз, который ее повезет, поистине огромен. Я глажу его холодную морду и кормлю морковью.

Вези хорошо. Храни моего мальчика. Не сбейся с пути.

Серпетис и Унна после возвращения почти не говорят, но их взгляды… я надеюсь, Мланкин не видит этого, я надеюсь, он не знает. Серпетис тем же вечером уезжает по наказу правителя в Хазоир, и Унна рыдает в углу моей сонной, и Эза плачет вместе с ней, разевая маленький рот, в котором уже прорезался один острый зуб. Ему не нравится грудь, он требует другой еды, и уже вечером девушка из кухни приносит мне приготовленную для него кашу. Ее он уплетает с удовольствием, улыбается, когда я говорю ему, какой он хороший мальчик.

Вечером я заглядываю в повозку, проверить, все ли уложено. Цилиолис отыскал где-то корытце, поставил его в углу поближе к маленькому переносному очажку. Под сиденьем — брикеты орфусы, под другим сиденьем — ведро для воды, котелок. Повозка крошечная, из-за очажка в ней совсем негде развернуться. Но внутри тепло, и ветер не задувает, и я довольна.

— Вот мы с тобой завтра покатаемся на лошадке, — говорит Унна Эзе на моих руках, и он молча слушает и смотрит на нее своими темными глазами. Мне кажется, он не верит этой напускной веселости в ее словах, как не верит моей. Он знает ложь, чувствует ее, потому что лицо хоть и может обмануть слепого, но голос нет.

— Идемте в дом, — говорю я, ежась от холодного ветра. Оттепель, насланная Энефрет, кончилась, и с северной стороны снова потянуло льдом.

Наступает ночь, последняя ночь перед путешествием, и я хочу провести ее с сыном. Мы собираемся все вместе в моей сонной. Как будто прощальная трапеза — я прошу принести еду сюда — как будто прощальные разговоры. Эза лежит на постели и задирает ноги, которые с хохотом ловит Кмерлан, Л’Афалия штопает какую-то свою одежду, зорко оценивая расстояние от головы ребенка до края постели, Цилиолис задумчиво высасывает из кости сердцевину. Еда вкусна, в сонной тепло, но никто не решается завести серьезного разговора, и мы просто изредка обмениваемся ничего не значащими словами.

Как будто боимся говорить о прощании.

Губы Унны дрожат всякий раз, когда она смотрит на Эзу, ловит на себе взгляд его темных синих глаз.

— К концу черьского круга мы доберемся до границы пустынь, — говорит она. — Потом свернем за восход и пройдем по краю Северных земель, зацепим Глиняную пустошь и Каменный водопад.

— И берег океана, — говорит Цилиолис. — Если там есть жизнь, мы ее увидим. Всегда хотел узнать…

Он ловит мой взгляд и обрывает себя. Я вовсе не так впечатлена приключением, как он.

Пустыни бесплодны. Северные земли холодны, народ оёкто, который живет там, жесток и не любит чужаков. Глиняная пустошь обросла легендами, одна страшнее другой. Каменный водопад… край охотников на людей, край вырывающихся из земли огненных рек, так говорят… Океан рождает жизнь, это знает каждый, но что за создания бродят по его берегу? Быть может, они еще хуже зеленокожих. Быть может, они напрыгнут на коня всей стаей, вцепятся гнилыми зубами в его шею и повалят на землю, чтобы растерзать.

— Мама, смотри, смотри! — кричит Кмерлан, и мы все поворачиваем головы. Он держит Эзу за руки, и тот, кряхтя и довольно улыбаясь, пытается сидеть.

— Слишком рана, слишком рана, отпустит! — ворчит Л’Афалия. — Крива спина у ребенка будет.

Но Эза лукаво ей улыбается, и она не может удержаться от ответной улыбки. Как же я буду жить без нее еще два Цветения?

Унна тоже улыбается, и только Цилиолис остается серьезным, снова и снова перекладывая свитки в ящичке, который дала ему Энефрет. Каждый из них длиной сотню шагов, на каждом из них будет записана история Эзы — история мира, который они увидят и покажут ему. Эти истории Эза прочтет, пробежав по свиткам пальцами, когда научится понимать и вернет себе магию. Цилиолису предстоит стать его цветописцем — странное слово, которое будет означать тех, кто Цветение за Цветением, сотня за новой сотней будет писать для слепого Избранного истории о далеких и близких землях.

Цили станет первым из них и самым знаменитым. Энефрет обещала сохранить его имя в вечности, так же как мое, Унны, Эзы… Только Серпетис канет во тьму времени, не оставив после себя следа. После нашей смерти — моей, Мланкина, Кмерлана, его детей — только Эза будет знать имя своего отца и помнить его, храня неназванным, произнося в глубине своего сердца.

Я снова смотрю на Унну при мысли о Серпетисе, и она горько улыбается уголками губ в ответ на этот взгляд. Как будто прочла в моем разуме, как будто коснулась его своим. Она не верит в то, что Серпетис дождется ее, я чувствую это. Я не хотела бы видеть, но видела их последний момент наедине, в темном коридоре перед тем, как Серпетис заметил меня, отстранился и вышел в ночь, чтобы уже через мгновение вслед за Чормалой-мигрисом промчаться мимо окна на слепяще-черном коне.

Я видела, как при звуке закрывшейся двери Унна вздрогнула, замерла, застыла… как будто ждала, что она откроется снова, чтобы впустить его обратно. Я не слышала слов, не я видела глаз. Я видела только его целомудренный поцелуй — в лоб, словно благословение.

— Прощай, — сказала она в темноту, и я скрылась в проходе, не готовая ее разубеждать.

Два Цветения — ровно столько понадобится наследнику, чтобы стать нисфиуром. Для меня это будут два Цветения неволи, прежде чем Серпетис возьмет в свои руки власть и освободит меня и Мланкина от уз, которые в тягость нам обоим. Я не сижу без дела, дожидаясь, я тоже собираю свои вещи. На следующей повозке я отправляюсь в Тмиру, забрав с собой Кмерлана. Я не намерена больше оставаться в доме, где не нужна. Я хочу обнять отца, рассказать ему об Эзе, всплакнуть на маминой постели. Цили сказал, в доме все осталось так же, как при ней. Когда я приеду, мне будет, чем заняться.

Они уходят далеко за полночь. Кмерлан засыпает прямо на постели, обняв Эзу, и я осторожно снимаю с него корс и сокрис и укрываю одеялом. Он только утыкается Эзе в макушку и сопит. Эза даже не просыпается.

Я ложусь с ними рядом, но не сплю еще долго, слушая ровное дыхание, глядя по голове то одного, то другого.

Это долгая ночь, и в то же время такая короткая. Утром у входа нас уже ждет крытая повозка, запряженная лениво жующим тающий снег тяжеловозом. Уже загружены по приказу Мланкина плотно набитые сеном мешки, еда, вода. На тяжеловозе Унна, Цили и Эза доберутся до границы Асморанты, закатного края Северного Алманэфрета. Дальше придется отправиться с караваном кочевников верхом. К тому времени Эза, наверное, уже будет ходить или даже бегать.

Край бесконечной пустыни, северные земли, бесплодная равнина Глиняной пустоши, Каменный водопад, Цветущая долина. Круг, который должен начаться и закончиться здесь, в Асморе, в доме правителя земли от неба до моря и до гор.

Цили заботливо укладывает под сиденье ящичек, в котором лежат туго свернутые свитки. Энефрет сказала, что листья, из которых сделаны свитки, не горят в огне и не тонут в воде. Им не страшно солнце, не страшны жуки-листоеды. Они будут лежать нетленными много Цветений. Я трогаю лист, он кажется почти прозрачным, одновременно хрупким и очень прочным.

— Ножом не разрежешь, я пробовал, — говорит Цили.

Я подаю Унне теплый корс для Цили, теплый корс для нее самой. Вчера мы не стали выносить их сюда, чтобы не выстудить, ведь очажок в повозке затопили только сегодня, и ткань в моих руках еще хранит домашнее тепло.

— Семя брошено, но взойдет ли росток веры — зависит от вас, — говорит Энефрет, стоя рядом с нами у повозки. Она держит Эзу на руках, но он недоволен и хнычет. Он только что поел и хочет спать, и все норовит упасть головой ей на грудь.

— Ну потерпи еще немного, сынок, — говорю я ему. — Скоро поспишь в тепле.

Но он капризничает и ерзает у Энефрет на руках, пока она говорит напутственное слово.

— Все войны и болезни, все великие деяния и ошибки, все кровавые бойни и чудеса, — говорит Энефрет нараспев. — Все это вы должны будете занести в свитки, записать для тех, кто придет после. Старый мир будет забыт уже скоро. В новом мире с вами будет Избранный, а после того, как вы умрете, только Эза и будет помнить о том, что было раньше.

— Кха, — говорит Эза, словно понимая, о чем речь. И хоть пока это только видимость, уже скоро он действительно поймет.

Нас провожают взглядами, но подойти никто не решается. Слишком грозным было послание Энефрет, слишком недоверчивы те, кто никогда не знал жизни без магии. И хоть она и здесь — живое свидетельство того, что то послание всему миру было правдой, не все готовы принять ее сразу.

Придется Эзе постараться.

Унна первой забирается в повозку, принимает у Энефрет ребенка. Я тут же забираю его назад, целую в щечку, в ручки, в глаза, и все-таки отдаю ей.

Оттираю набежавшие слезы и прошу Цили и Унну быть поосторожнее. Л’Афалия обнимает хмурого Кмерлана, долго не отпускает его. Наконец, тоже забирается в повозку, закрыв за собой дверцу, чтобы не выхолодило внутри.

Я прощаюсь с Цили, он целует меня в мокрую щеку.

— Я присмотрю за ним. Я обещаю тебе.

— Я знаю, — говорю я. — Я знаю, что вы вернетесь, но все равно…

— Ты дождешься нас, и все будет хорошо, — говорит Цили мягко. — Энефрет не нарушает слова.

Цили уже готов взобраться на козлы, когда мы оба замечаем повозку, подъезжающую к дому со стороны восходной улицы. Повозка останавливается почти рядом с нами, и подбежавший мальчишка из работников Мланкина открывает примерзшую дверь, едва не свалившись на землю от сильного рывка.

— Кто это? — спрашивает Цили, но я только качаю головой. Мне неведомо.

Но я тут же все понимаю, когда из повозки появляется девушка. Она невыразимо прекрасна, как солнце, как снег, как молодая листва. Ее яркие карие глаза отливают медом, а волосы спускаются по плечам пышной золотистой волной. Она оглядывается вокруг, но ни наследника, ни правителя на улице нет. Я уже готова окликнуть ее, когда из дома выходит — почти выбегает советник правителя, старик Шудла.

Он подхватывает гостью под руку и ведет в дом.

— Кто это? — спрашивает Цили.

— Алманэфретка, — коротко говорю я. Вижу его непонимающий взгляд, но не могу удержаться. — Долго же добиралась.

Им пора трогаться, но Цили медлит, как будто все же ждет, что я объясню. Красота девушки как молния, она бьет в мужчин даже с расстояния. Шудла, кажется, потерял дар речи, вся охрана просто стоит с открытыми ртами, и он тоже не может отвести от девушки глаз, пока она не исчезает за дверью.

Я оглядываюсь на Энефрет, но ее уже нет с нами. Только мы вдвоем на пустой улице перед домом правителя. Только правительница и маг, которого покинула магия. Только ненужная жена и цветописец.

— Мланкин хотел взять новую жену, — говорю я. — Видимо, он послал за ней, когда решил, что я умерла. Раз я жива, ему придется ждать два Цветения, пока Серпетис не станет нисфиуром и не разорвет наш союз.

— И она все эти два Цветения будет ждать? — Цили качает головой.

— Не будет, поверь. — Я криво улыбаюсь. — Не вышло с отцом, так выйдет с сыном. Думаю, Мланкин женит Серпетиса, чтобы не потерять союзников. Не захочет портить отношения с Алманэфретом, отправляя девушку назад.

И поскольку Серпетис не глуп и тоже понимает все выгоды этого союза, он женится. Брак с шембученкой сделает его простолюдином — лишит благородства и права на власть, передав это право Кмерлану. Брак с благородной алманэфреткой позволит сделать связь между владениями сильнее. Алманэфретские территории огромны, и эти земли нельзя отпускать, особенно теперь, когда столько воинов полегло на защите Шинироса.

Цилиолис оглядывается назад, словно боится, что Унна услышит, хотя дверца уже закрыта. Он похлопывает меня по плечу, снова смотрит туда, куда ушла девушка, вздыхает и забирается на козлы. Пора трогаться в путь.

— Отцу скажи… — он замолкает. — Скажи, что я люблю его и обязательно вернусь.

Цили больше не тратит времени. Дождавшись моего кивка, он трогает поводья, и тяжеловоз тянет повозку прочь так легко, словно она ничего не весит. Я провожаю их взглядом, пока они не скрываются из виду, потом поплотнее запахиваю на груди корс и захожу в дом.

Мне недолго приходится ждать вестей о них.

Все громче и громче, все яснее и яснее раздается в Асморанте голос, вещающий о чудесном ребенке, рожденном правительницей. Все ярче и ярче горит пламя слепых глаз Эзы, зажженное рукой Энефрет.

Мы слышим о маге, который едва умеет говорить, но уже творит чары, подвластные во времена до запрета разве что сильнейшим.

Мы узнаем о пустыне, которая зацвела в тот день, когда на белый песок ступила нога этого мага.

Жизнь в океане покоряется его голосу, звери Каменного водопада выходят навстречу из своих нор, чтобы поприветствовать Избранного, бездна Глиняной пустоши начинает петь в ответ на его зов.

Сидя в отцовском доме за шитьем, я слышу все это своим сердцем и улыбаюсь отцу, который так же горд своим внуком, как и я — своим сыном, хотя мне все еще странно осознавать, что все эти разговоры — о нем.

Два Цветения пролетают подобно каравану зимних птиц, оставляя за собой мертвые тела и опустевшие селения, в которые больше никто никогда не вернется.

Настигший Асморанту мор страшен, он проходит по Цветущей долине диким зверем, выгрызая гнилыми зубами целые деревни, обращая в бесплодные земли некогда плодородные края. Шин почти опустел, и новому фиуру, назначенному после смерти Асклакина, приходится просить владетеля о помощи. В Хазоире поля в то Цветение даже не засеяли — было некому вспахать, и они заросли сорняками. Голодные оборванные путники бредут в Асмору в надежде на кров, но когда мор приходит и туда, разбегаются прочь, как крысы из горящей избы.

В наш дом тоже приходит болезнь. Мои руки и лицо покрываются язвами, из которых сочится зеленая светящаяся — как шмису — вода. Мы выживаем только благодаря маминым запасам трав. Я обкладываю нас связками дивнотравья, в надежде, что хоть что-то подействует, засовываю ее в рукава Кмерлану, стараясь не прикасаться к его коже. И что-то на самом деле действует, и язвы становятся все меньше, а потом исчезают, оставив после себя круглые рябинки — напоминание о болезни, которое останется на теле до конца жизни.

К концу второго Цветения мы остаемся втроем. Работники разбегаются, кто куда, мертвая скотина лежит в хлевах, поедаемая шмису и невыносимо смердящая, так, что от запаха слезятся глаза. Пока мы с отцом болели, подох весь скот. Я беру лопату и копаю большую яму прямо за хлевом, и мы с отцом перетаскиваем, надрываясь, лошадей и свиней в эту яму, закладываем хворостом и поджигаем, слушая, как в яме пищат и лопаются зеленые черви. Кмерлан, слабый от голода, но здоровый, помогает нам.

Это страшное время. Многие отчаиваются, многие пытаются храбриться. В отцовский дом идут люди, они спрашивают меня о том, когда же появится Эза, когда же кончится эта череда накрывших Асморанту бед. Я прошу их ждать и надеяться, хоть с каждым днем надежды в людях все меньше.

Но и самих дней остается все меньше.

В последний чевьский круг Холодов я возвращаюсь в Асму, недавно потерявшую очередную свою син-фиру — жена Серпетиса умерла в первые же дни после прихода мора, родив хилого, слабого ребенка, который не прожил и черьского круга. Я хочу разрубить, наконец, узел, который связывает меня и Мланкина. Я хочу встретить своего взрослого сына, который вот-вот должен вернуться, чтобы провести в доме правителя последние дни перед тем, как покинуть его, уже навсегда.

Два Цветения ожидания и надежды прошли так медленно и так быстро.

Наконец все кончится. А может, только начнется?

53. МАГ

«116.1. И в день возвращения Его в родной край все зимние птицы слетелись к дому отца Его, чье имя останется неназванным в цветописи этой, чтобы восславить Его и коснуться Его света. Его отец вышел навстречу и глаза их встретились, и узнали друг друга, как узнает друг друга магия отца и сына.

1116.2. И вышла навстречу Его мать. Она была так же прекрасна, как в день, когда Он родился, и даже следы, которые оставила на ней болезнь, не заставили эту красоту померкнуть. Она обняла Его и долго плакала, и Эза обнимал ее и тоже плакал, и плакали зимние птицы, потому что весь мир грустил, когда Он грустил.

1116.3. И когда они разомкнули объятья свои, Эза взял мать Свою за руки и коснулся язв на ее руках поцелуями, и опустился перед ней на колени, обняв ее и прижавшись лицом к животу, что выносил Его, и вся язвы исчезли с его матери, и стала она здоровой.

1116.4. И вошли они в дом отца Его, и Уннатирь, звавшаяся Унныфирью, и Л’Афалия, именуемая акрай Бессмертного Избранного, плакали и обнимали брата Его, Кмерлана, который тоже плакал и говорил, что рад видеть их. И Эза остановился и улыбнулся ему, и тоже встал перед ним на колени, чтобы обнять и прижать к себе брата, сына Его матери.

1116.5. Был праздник. Вся Асма славила имя Эзы, когда вынес он на улицу большой стол и заставил его яствами, которые приготовила Его мать к возвращению Его, и люди, угощавшиеся яствами этими, выздоравливали уже в этот же день от болезней своих, и славили имя Эзы, и приходили к нему еще люди, и всех он угощал от щедрот своих, и каждый исцелялся и говорил о Нем.

1116.6. И Мланкин, правитель Цветущей долины, нисфиур Асморанты и отец брата Его, приказал раздавать еду всем, кто хочет и сколько хотят, и еда со стола Эзы не кончалась, сколько бы ее ни ели. За два дня накормил он десять сотен, за два следующих дня — еще десять сотен, и каждый поевший исцелялся и славил его.

…

1118.1. И через день Эза собрал Уннатирь, именуемую также Унныфирью, и цветописца своего, Цилиолиса, и отправился с ними в Шембучень, и осушил земли ее, чтобы вымерли все шмису, населяющие ее. И все шмису побежали в болото свое, спасаясь от великой силы Его, и остались там, потому как запретил Он им покидать место свое без веления Его.

1118.2. И все люди шли к Нему, и каждого Он исцелял, подавая лепешку и чашу вина, и говоря: «Будь здоров». Глаза Его светились белым светом, когда говорил Он.

1119.1. И еще через день Эза собрал Уннатирь, именуемую также Унныфирью, и цветописца своего, Цилиолиса, и отправился с ними в Шин шиниросский, где восстановил разрушенную стену и сделал ее еще крепче, чем была. И так же исцелял Он рукой и яствами, и так же народ славил Его дела.

1119.2. И прибежала к нему в Шине женщина, и стала кричать, браня Его, что не пришел Он вчера, когда дитя ее было живо и плакало в своей колыбели. Говорила она ему проклятья и плескала на него злостью своей, но Эза только смотрел на нее и молчал, и слезы текли по лицу Его. Подошел Он к женщине этой и взял ее за руки и просил прощения, потому что не смог спасти дитя Ее. И все плакали вместе с ней.

…

1125.1. И еще через день Эза собрал Уннатирь, именуемую также Унныфирью, и цветописца своего, Цилиолиса, и вернулся с ними в Асмору, где ждала мать Его. И просил он цветописца своего наутро встать пораньше, до восхода солнца, чтобы встретить с ним истинную ночь.

1125.2. И только цветописец знал о том, что свершится, и сердце его трепетало, и мука была в нем смертная.

1126.1. И стала истинная тьма.

1126.2. И затмила тьма солнце прежде, чем взошло оно, и подул ветер, и объял всех страх и ужас и потряс кости их.

1126.3. И раздался во тьме голос Его, из тысячи голосов сотканный, и засветились глаза старцев белым светом во тьме по всему миру, и сказал Он: Я — Эза.

1126.4. Я Бессмертный избранный. Я сын Энефрет и Матери моей.

1126.5. Я — тот, кто живет во тьме, но несет свет. Я тот, кто родился в смерти, но несет жизнь. Готовы ли вы признать Меня? Готовы ли вы принять Мою власть, дар и милость Мою?

1126.6. И сотни, тысячи голосов наполнили воздух, и каждый говорил, что готов. И дрожащий цветописец Его, Цилиолис, пал на колени вместе с остальными, и говорил, что готов, и голос его сливался с другими в одно.

1126.7. И стал истинный свет.

1126.8. И стал день истинного света считаться первым днем Избранного, и все снова славили Его и радовались милости Его».

— Цилиолис! — Я слышу голос Унны и укладываю свиток в ящичек, который, поднявшись с пола, беру с собой. Это последний, больше здесь не осталось ни одного.

Унна заглядывает в сонную, приподняв шкуру, и я киваю ей, давая знать, что все готово. Оглядываюсь вокруг в последний раз, подхватываю ящичек под мышку и выхожу.

Открытая повозка загружена, все ждут только меня. Кмерлан выходит из дома вместе со мной, чтобы проститься — это теперь его обязанность, а правитель еще слишком слаб и не может долго быть на ногах, хоть Эза и исцелил его. Он прощается с Серпетисом почти сердечно, хоть и не успел полюбить его. Обнимает Унну, кивает мне, дает горсть денежных колец в дорогу.

Син-фиоарна, лебезят работники. Еще недавно так лебезили только перед Серпетисом, но теперь он для них — равный, лишенный благородства, и они задевают его плечом, проходя мимо с вещами, и даже не наклоняют головы. Теперь его словно не замечают, как не замечают и его жену, Унну, хоть и знают ее в лицо и отзываются о ней с благоговением — как о той, что была рядом с Эзой. Но эти двое, кажется, тоже не замечают никого вокруг — кроме друг друга.

Я до сих пор не верю, что Серпетис отказался от своей крови, отдал Асморанту в руки своего брата, сделал выбор, который лишил его будущего, власти, благородства. Хотела ли такой участи для своего сына прекрасная Лилеин? К этому ли готовили его все испытания? Он едва не лишился руки в бою и все еще не может держать в руке меч, но син-фиоарне не обязательно быть великим воином.

И мне все еще кажется, что все можно исправить.

Но Эза не вмешался, и Энефрет только засмеялась, явившись в Асмору в день, когда Серпетис принял решение отречься от наследства, чтобы быть с той, кто владеет его сердцем. Избранный дал им благословение как раз перед тем, как исчез, отправившись на другой конец мира, где у него есть дела. Он не изменил традиций Асморанты для Унны и своего отца. А значит, так надо.

— Все сделано, благородный, — говорит мне работник, и я киваю. Пора трогаться. Пора оставить Асмору, как оставила ее Инетис, как оставила ее Л’Афалия, примкнувшая к правительнице Асморанты в ее добровольном изгнании. Не знаю, вернусь ли я сюда, увижу ли этот дом еще раз? Не знаю. Энефрет свела нас вместе, но теперь дороги снова разводят нас в разные стороны.

— Неужели ты не жалеешь? — в который раз спрашиваю я Серпетиса.

Он провожает взглядом последнего исчезнувшего в доме уличного. Пожимает плечами и берет Унну за руку, помогая ей усесться в повозку.

— Энефрет предлагала мне власть и любовь красивейшей из женщин, — говорит он. — Но я выбрал процветание, так что жалеть теперь ни к чему.

Унна краснеет, когда он смотрит на нее и целует ее пальцы, поднеся к губам.

— И я не жалею.

Я тоже не жалею о том, что оставляю Асмору. Наш путь лежит в Шинирос. Новый цветописец родился там, и мне нужно будет его отыскать, показать ему свитки, передать ему их, один за другим, в целости и сохранности, научить его читать и писать, чтобы однажды он продолжил рассказывать историю Бессмертного Избранного вместо меня.

Я запрыгиваю в повозку, Серпетис трогает, и вскоре дом правителя остается позади.

ЭПИЛОГ

Над болотами стоит туман. Стелется дымкой по стоячей воде, закрывает от путников тропинку, не пускает в вековечный лес. Садится солнце, и вот уже скоро на помощь туману придет тьма. И лишь болотные огни, светящиеся тела мертвых шмису, будут предупреждать о том, что впереди ждет топь.

Женщина, стоящая на краю тропы, кажется, совсем не боится ни тумана, ни тьмы. Ее глаза не отрываются от огоньков деревни, притулившейся на краю болот, она ждет, рассеивая вокруг себя еле заметные чары призыва, те, что может почувствовать только опытный маг.