Бессмертный избранный (СИ)

— Моя мать научила меня, а она была…

— Я знаю, кто твоя мать, — перебивает Фраксис, и в этот раз я это не спускаю ему с рук:

— Мама сталкивалась с этим так называемыми прорицателями. У Первозданного океана их полно, глядят в воду, видят каких-то чудовищ и рассказывают вот уже сотню Цветений о конце мира. Это все сказки. В Цветущей долине есть магия трав, воды, воздуха, крови и огня. Она же есть во всем известном мире. Есть и маги земли, правда, мама их никогда не видела. — Я сжимаю зубы. Я наверняка рассказываю ему то, что он и так знает — знает, если он маг. — Ты должен это знать. В Асморанте никто не учит… прорицанию.

— Видеть будущее магам не дано, — кивает Фраксис.

— Тогда почему я предназначена кому-то? И откуда ты знаешь? Этот человек сам пришел и сказал тебе, что у него есть на меня право? Можешь ему передать, что я снимаю с него все его обязательства. И у меня есть муж, хоть он думает, что я умерла.

Я киплю от злости. Прорицание, предсказание, пророчества. Мама еще девчонкой была как-то на ярмарке работников со своим отцом. И какая-то работница-маг, возомнив себя пророком, вдруг крикнула им вслед, что девочка проживет долгую жизнь, если отдаст свое сердце человеку, облеченному властью. Фиур города тут же приказал посадить нахалку в клетки, но мама запомнила эти слова и рассказала о них нам, когда мы подросли.

Мой отец — наместник Тмиру. В его власти целая земля, правда, теперь он не имеет наследников, и после его смерти Мланкину придется поломать голову над кандидатурой нового наместника. Мама любила его всем сердцем, и, рассказывая нам про тот день на ярмарке, не позволяла себе даже намекнуть на то, что выбрала его из-за брошенных тогда слов.

Я всего однажды робко заикнулась о том, что моя мать могла бы раскаяться и отречься от обетов, но Мланкин засмеялся и, хлопнув меня пониже поясницы, сказал, что я, видимо, совсем не знаю Сесамрин и еще глупее, чем кажусь.

В отряде, который был послан за ней, сначала умерли все лошади, потом передохли и люди. Слова моего мужа. Второй отряд потерялся в лесу, третий так и не собрали — травница из провинции уже успела навести на людей ужас. Сесамрин пропала из виду, но вряд ли приняла бы даже из рук дочери милость в обмен на раскаяние.

— Ты спишь со мной и ешь мою еду. Ты носишь моего сына, который будет сыном своего отца, а не внуком своей бабки. Ты отреклась от магии, Инетис, ты уже на моей стороне. Не понимаю, ты правда решила, что все это сделаешь и сможешь остаться собой? Идем в постель, надо выбить из тебя эти мысли.

Моя мать умерла, прожив всего сорок три Цветения. Пять из них она провела, скрываясь. Прорицание? Предназначение? Наверняка перед смертью мама вспомнила те слова. Что она чувствовала тогда?

— Эти шарлатаны дарят людям надежду, — говорю я. — А потом время ее отнимает. Это не магия, иначе мы бы чувствовали ее.

— Люди не могут видеть будущее, — кивает Фраксис. — Я не был у Первозданного океана, но слышал то же, что и ты. Эти маги даже зубы тсыя не носят. Знают, что могут нарушить клятву.

— Потому что все предсказания — ложь.

— Люди не могут предсказывать, — снова говорит Фраксис. — Но есть кое-кто, кто знает, что будет. Вот он может.

Я качаю головой.

— И кто же это? Не ему я, случайно, предназначена? — Меня утомляет это переливание из пустого в порожнее, да и о маме я сейчас думать не хочу. Я поднимаюсь и направляюсь к двери в сонные. — Я пойду отдохну.

— Инетис, ты предназначена человеку, но предназначение твое определил кое-кто другой, — говорит Фраксис.

Я оборачиваюсь.

— Я не собираюсь никому принадлежать. И не хочу больше слышать о предназначениях и всей этой чепухе. Хватит.

Я ухожу.

16. МАГ

Ветер разносит сплетенные с конь-травой волосы мертвеца, и улисы начинают пропадать из виду, как и их лошади. Я стою за деревьями, наблюдая, как маги выходят из леса — два, четыре, шесть. Все в зелено-желтых корсах, сливающихся с листвой, все почти одинаково бородаты и молчаливы. Они держат в руках кинжалы, у одного на руке — боевая перчатка.

Он подает остальным знак, и четверо сразу подхватывают вылетевшего из седла юношу на руки и тащат в лес.

Я крадусь вслед за ними, и мысли мои лихорадочно мечутся.

Нападение магов на мирных путников на Обводном тракте — прямое и открытое нарушение запрета. Нападение на мигриса и рабриса, и, возможно, наследника — еще и оскорбление. Мланкин прикажет свернуть им шеи, как цыплятам, если поймает.

Что могло заставить магов пойти на это?

Я оборачиваюсь только раз — увидеть, как ударом по крупу лошадь юноши отправляют прочь. Мигрис и рабрис уже возвращаются, и я слышу окрик Чормалы, но поздно. Я едва успеваю ступить на тропу за магами. Лес меняется, и дорога пропадает из виду бесследно. Мы где-то посреди чащи, и солнце уже клонится к закату. Маги волокут юношу бесцеремонно, даже грубо.

Похоже, они знают, куда идут.

Я достаю из кармана остатки мозильника и обмазываю себя с ног до головы. Теперь главное — не приблизиться к ним, чтобы они не услышали запаха. Уж магам-то он наверняка знаком.

Высокий коренастый бородач отдает тихие указания. Кажется, он здесь главный, остальные беспрекословно подчиняются ему. Мы движемся по тропе, и мне приходится прилагать все усилия, чтобы не отстать — даже с ношей маги идут быстро, торопливо, словно боясь не успеть.

Мы добираемся до прилепившейся к стволу огромного дерева лачужки. Постепенно опускается сумрак, хотя только что был день, но меня это не удивляет — мы в вековечном лесу, здесь время и место ведут себя как хотят.

Маги останавливаются, юношу просто бросают на землю. Я прячусь за стволом дерева, слушая разговоры. Мне не нравится то, что я слышу.

— Оставите его здесь под присмотром. Он не должен никуда выходить, главное — не позволяйте ему видеть женщин. — Бородач качает головой. — Он сказал: никаких женщин кроме предназначенной. Это понятно?

Он? Предназначенной?

— Это и правда тот, кто нам нужен? — спрашивает высокий худой маг писклявым голосом. — Это тот юноша, про которого сказано?

— Спросишь у него самого, когда вернется, — отрезает бородач. — Или, может, ты перестал верить ему?

Маг качает головой.

— Я верю. Я верю, Фраксис.

— Я не желаю слышать имен здесь. — Бородач склоняется над лежащим на земле юношей, потом поднимает голову и окидывает стоящих вокруг тяжелым взглядом. — Если он запомнит имена, он запомнит и слова. Несите его в дом. Уложите на кровать и не отходите ни на шаг.

— Как быть, если он проснется и захочет уйти?

— У вас есть веревки. Вы знаете, что с ними делать.

Юношу поднимают с земли и заносят в домик. Он такой крошечный, что я спрашиваю себя, как в нем могут поместиться пять человек. Но, как видно, внутри лачуга больше, чем кажется.

— Я ухожу и вернусь через несколько дней, — говорит Фраксис остальным. — У нас есть та, что возвысилась и пала. Есть тот, что потерял все, чтобы все обрести. Нам нужны тот, кто все отдал, и та, у которой нечего отнять. Мастер скоро приведет девушку, а я пока разузнаю все про четвертого.

— Ты сказал, что он — брат предназначенной, — говорит быстроглазый молодой маг. — Разве не так?

— Не я сказал, но так сказано.

— Да… сказано так, что брат предназначенной и есть тот, кто все отдал. Но ведь все знают, что он давно умер.

— Он не мог умереть. Его защитили от смерти. Он будет с нами, — говорит Фраксис. — И как только он будет с нами, колесо повернется.

Я не понимаю, о чем они говорят, но при этих словах на глаза опускается тьма. Я как будто воочию вижу перед собой картину: река, закатное солнце и огромное колесо в небе, вращающееся само собой. Нет, не само собой. На короткое мгновение из ниоткуда появляется женская рука, тонкая, серая — рука мертвеца. Она толкает это колесо, заставляя его вращаться быстрее.

Где-то плачет ребенок.

Гремят кости.

Открывается передо мной холодная бездна, из которой на меня глядит ярко-красным глазом серокрылая птица.

Я глубоко вдыхаю, возвращаясь к настоящему. В носу и под носом мокро, я оттираю рукавом — на нем кровь. Что это был за морок? Что это было за видение? Мне не знаком этот вид магии, я не знаю, что за силы могли вызвать такое.

— Мы доживем до дня, когда все свершится? — спрашивает тот же маг.

Фраксис пожимает плечами.

— Вы — молодые. Наверное, вы доживете. Я стану свидетелем начала — мне этого хватит.

Из домика выходят четверо. Они докладывают, что юноша уложен в постель и крепко связан.

— Не злоупотребляйте веревкой, — говорит Фраксис. — Он не простой пленник. Он — сын прекрасной Лилеин, вы ведь знаете это.

У дома остаются стеречь четверо. Фраксис забирает еще двоих и уходит. Я усаживаюсь у дерева и жду. Мне некуда идти — без дорожной травы по лесу и шагу не ступить. У магов в домике наверняка есть запасы, но мне туда еще нужно пробраться. Я обхожу дерево и осторожно заглядываю в открытое окно лачуги. Она и правда крошечная. Кровать, на которой лежит наследник, занимает всю комнату. Один из магов входит внутрь и начинает греметь посудой. Я вспоминаю, что не ел со вчерашнего дня — уже сутки, хоть время в лесу и прыгнуло вперед. Вокруг лачуги наверняка должны расти ягоды, да и овощи маги часто для себя сажают. Я обхожу небольшую поляну и натыкаюсь на куст чериса. Он густо усыпан сладкими ягодами, и даже мысль о том, что от него мне может стать плохо, меня не останавливает. Я собираю горсть и закидываю в рот. И еще одну.

В голове почти сразу начинает звенеть. Я набираю еще горсть и сую в карман — на случай, если лес изменится. Вернувшись на свое место за деревом, усаживаюсь у корней и слушаю разговоры магов, сторожащих дом. Вовремя. Один из них чувствует запах мозильника и начинает беспокоиться, а вместе с ним и я.

— Откуда здесь взяться чужаку? — спрашивает высокий маг, говоривший с Фраксисом. — Ты спятил? Об этой хижине и этой тропе знаем только мы, Фраксис да его Мастер.

Быстроглазый маг, однако, более осторожен. Он предлагает проверить поляну — глазами и магией. Вооружившись кинжалами, маги начинают обнюхивать все вокруг, бормоча каждый свое заклинание. Я не знаю, какую силу они призывают на помощь, но одно из заклятий вполне может сработать. Это вековечный лес, здесь магия изменчива, как ветер.

Я прижимаюсь к дереву, ухватившись за кору. Запах никуда не денется, его не унять заклятьями. Я смогу только спрятаться, скрыться — и то, если повезет. Под моими ладонями кора начинает подаваться, дерево слышит мои слова и подчиняется тому, кто владеет силой подчинять.

— Кора древесная, старая, древняя, прошу, расступись, укрой меня. Кора древесная, старая, древняя, прошу, расступись, укрой меня.

Мне в шею упирается кинжал, и я замолкаю.

— Молчи. Повернись.

Я разворачиваюсь и вижу перед собой лицо высокого мага. Его зрачки красны, как кровь. Кинжал прижимается к моей шее чуть сильнее.

— Кто ты?

— Я маг, — говорю я правду.

Нас тут же окружают остальные. На меня наставлены кинжалы, меня сверлят взглядами. Даже без пустоты в голове я не смог бы справиться с четырьмя магами сразу. Мне остается только отдаться на их милость.

— Где твой зуб, маг?

— Я порвал ремешок. Зуб в кармане. — На лицах магов — замешательство, хоть они и должны были предположить по запаху мозильника, что имеют дело с магом. — Как вы увидели меня?

— Я не вижу тебя, маг. — Настала моя очередь теряться. — Я чувствую твою кровь.

— Я чувствую твою воду, — говорит один из магов позади. — Твоя кожа покрыта потом, а изо рта пахнет черисом. Ты ел черис, маг?

— Да, ел. Я голоден, — говорю я. — Черис был лучше, чем ничего.

Они переглядываются, и я вижу по лицам, что мне хотят верить.

— Если ты скажешь, почему ты здесь, мы дадим тебе пищу.

Но это не так. Они скорее убьют меня, если узнают, что я следовал за ними от самого Обводного тракта. Я очень жалею сейчас, что не могу лгать.

— Я здесь из-за юноши, которого вы принесли с собой.

Снова обмен взглядами, и кинжал сильнее упирается мне в шею. Вот-вот пойдет кровь.

— Ты знаешь его?

— Да.

— Ты его друг?

— Нет.

Высокий маг отступает и опускает кинжал.

— Свяжите его. Пусть с ним говорит Фраксис.

— Почему ты не спросишь, враг ли я ему? — Это черис говорит за меня, но я не могу сдержаться.

Красные зрачки смотрят прямо на меня. Мне трудно поверить, что они меня не видят.

— Если я спрошу, и ты ответишь «да», мне придется убить тебя. Я не хочу этого делать. Не в вековечном лесу. Мы здесь не убиваем людей, даже тех, кто приходит не с миром.

Меня связывают и бросают возле кровати, на которой лежит бездыханный наследник. Положили бы куда-то еще, но места в домике просто нет. Как тут умещаются эти шестеро? Должно быть, спят стоя.

Пол земляной, холодный, и вскоре меня начинает бить дрожь. Я ворочаюсь с боку на бок, но все бесполезно. Руки и ноги уже скоро немеют, как и кончики ушей. Я стучу зубами, сжимаю и разжимаю кулаки, но холоду все равно. Он заползает под кожу, охватывает ледяным кольцом сердце, превращает пальцы в куски камня.

— Когда придет Фраксис? — спрашиваю я у высокого мага, когда тот заглядывает в сонную некоторое время спустя — проведать наследника.

Он не видит меня и потому смотрит немного мимо. Наследник еще под действием яда — лежит на спине и легко похрапывает. Я почти завидую — уж ему-то не холодно.

— Через несколько дней, — отвечает маг. — Тебе придется дождаться его. Только Фраксис может решить, что с тобой делать.

— Дайте мне одеяло, — прошу я. — Мне холодно.

— Тебе, может, еще горячего бульона принести? Одеял лишних нет. К ночи что-нибудь придумаем. — Он выходит, но останавливается на пороге и словно спохватывается. — И не называй больше имен. Тебе не разрешали их называть.

Вскоре маги, за исключением двоих, приставленных нас охранять, выходят из домика. Я слышу запах дыма и треск огня. Разговоров мало — подкинь хворост, сполосни котелок, несите лепешки. Кажется, они собираются вечерничать. Темнеет. Мне на земляном полу становится неуютно, от холода начинает болеть низ живота, а от веревок ноют руки и ноги. Во рту сухо, хочется пить, голод становится просто невыносимым. Я дважды порываюсь позвать кого-то — и дважды себя останавливаю. Я должен вытерпеть.

Опускается ночь, и луна Чевь выбирается из-за горизонта, чтобы уставиться своим серебристым глазом прямо в лицо лежащего на кровати наследника. Он беспокойно мечется на постели, пытаясь спрятаться от ее взгляда, но без толку.

Ему пора просыпаться. Яд боевой иглы уже должен растаять в его крови.

Я дремлю, устав дрожать, когда юноша начинает стонать, а потом резко охает и приходит в себя — отпускает сквозь зубы крепкое ругательство, дергается, пытается разорвать веревку, крякает от натуги. Светлые заплетенные в косу волосы свисают с низкой кровати почти мне на лицо.

— Не выйдет, — говорю я, и он замирает.

— Кто здесь?

— Ты пока не увидишь меня, — я хмыкаю. — Я маг. Тоже пленник, как и ты.

— Маг? — В голосе столько льда. Мне становится еще холоднее, хотя я и так уже совсем закоченел. — Где мы находимся? Что это за место?

Услышав голоса, в сонной тут же показываются двое. Они уже видят меня — действие мозильника постепенно проходит. Высокий маг разглядывает мое лицо так пристально, что становится не по себе.

— Ты кого-то напоминаешь мне, — говорит он.

— Как поймешь, кого, скажи, — отвечаю я едко. — Мне очень интересно.

— Кто вы и зачем схватили меня? — спрашивает наследник. — Вы знаете, на кого напали? Это был мигрис правителя. Вы совершили преступление, за которое ответите.

Лежа на кровати, связанный веревками, он еще и угрожает.

— Мы готовы отвечать перед твоим правителем, Серпетис, сын Дабина. — Они не называют его фиоарной, но обращаются все-таки уважительно. Как с тем, кто вполне вероятно может оказаться наследником. — Тебе никто не причинит вреда, это мы обещаем.

Если бы нас хотели убить — нас бы уже убили. Это точно.

— Вам лучше меня отпустить. У меня важное дело. Поручение правителя.

Высокий маг косится на меня.

— Поручение правителя для нас ничего не значит, Серпетис, сын Дабина, — говорит он. Я почти вижу, как в голове его кружатся мысли, и одна из них точно касается меня. Не из-за этого ли поручения я следовал за юношей? Маг отворачивается и говорит тем, кто стоит у входа в сонную позади него: — Поднимайте их. Усадите к костру. И развяжите. Пусть согреются и разомнутся. И дайте еды и воды. Если будет нужно — выведите в лес по нужде.

Нас развязывают, но перед этим поят каким-то отваром, состав которого я угадать не могу. Дымнохмырник и еще какие-то травы, мне не знакомые. Я бы и рад не пить, но маги заставляют проглотить и открыть рот, чтобы убедиться.

Отвар быстро начинает действовать. Мы становимся вялыми, я едва могу поднять руку и донести кусок мяса до рта. Нас кормят жаренной на огне кабаниной. Она жесткая, горьковатая, не очень приятная на вкус. Но маги уплетают за обе щеки — очевидно, это их привычная еда. В лесу вряд ли можно найти откормленную домашнюю свинку.

Я набиваю живот, а Серпетис пытается подняться и походить. Шатаясь, он бродит у костра под пристальным наблюдением магов. Взгляд его осоловелый после питья, но даже сквозь дурман в нем чувствуется злость.

— Зачем вам я? — спрашивает он, отхлебнув из поданной кем-то фляжки. Кашляет, плюется. — Что это?

— Брага, — говорит один из магов. — Поможет разогнать кровь. Пей.

Но Серпетис сжимает губы и отказывается сделать глоток, протягивает фляжку обратно.

— Нет. Ваши заколдованные зелья оставьте при себе. Мне они не нужны.

— В нем нет колдовства, это просто перебродивший сок, — говорит тот же маг.

— Забирайте или я вылью.

Фляжку передают мне. Я отпиваю, проглатываю кисло-сладкий напиток. В желудке этот глоток устраивает настоящую бурю. Поспешно сунув в рот кусок соленой лепешки, я пытаюсь умирить свое нутро. После пары болезненных спазмов становится легче.

Маги внимательно наблюдают за мной, но еще внимательнее они следят за Серпетисом.

— Я не собираюсь это пить, — говорит он, когда фляжку снова пытаются дать ему. — Я же сказал. Не стану.

Я заканчиваю трапезу и поднимаюсь. Пока можно, лучше подвигаться. При мысли о ночи на холодном полу меня охватывает дрожь, я вскидываю взгляд на бегущую по небу Чевь и думаю о том, что будет, когда вернется Фраксис. Дожить бы еще до дня, когда он вернется.

— Зачем я вам нужен? — спрашивает Серпетис. — Вы ведь не хотите убить меня, так зачем?

— Ты нужен не нам, — говорит быстроглазый маг. — Ты нужен тому, кто послал нас. Ты — тот, кто все потерял, чтобы все обрести, Серпетис, сын Дабина.

— Когда мигрис обо всем узнает, вас сожгут на костре, — говорит Серпетис. — Я позабочусь о том, чтобы ваши слова дошли до него. И до правителя тоже. Вы ведь знаете о том, что наказание за ваше преступление — даже не клетка. Это смерть.

— Ты можешь не оказаться наследником, Серпетис, сын Дабина, — говорит высокий маг. — Ты ведь не коснулся неутаимой печати. Ты еще не определен.

Лицо Серпетиса на мгновение искажается. Слова мага попали в цель. Я и сам думаю об этом, и именно потому я и отправился вслед за мигрисом, рабрисом и неопределенным наследником в это путешествие. Серпетис может быть похож на Лилеин, как две капли воды — но это может быть из-за дальнего родства, а вовсе не потому, что он — ребенок покойной син-фиры.

— Правитель защищает не только своих близких, но каждого жителя Асморанты.

В его словах так много убежденности, он так сильно им верит, что вера эта кажется почти фанатичной. Но я чувствую за этой уверенностью что-то еще. Как будто она — не просто вера. А способ защититься.

— Правитель-защитник приказал убить так много людей шесть Цветений назад, — говорит быстроглазый маг. Вокруг царит тишина, но я ощущаю молчаливую поддержку сидящих в круге у огня. Все эти маги — мои ровесники или старше, а значит, все они были свидетелями тех событий. И уж кому, как не им знать о милостях Мланкина. — Среди них были старики и совсем еще дети, юноши и девушки. Правитель сожжет этот лес вместе с тобой, Серпетис, когда узнает, что ты здесь. Ведь он прекрасно понимает, что наши тропы запутают его людей. Вековечный лес так просто тебя не отдаст — и магов не отдаст, поверь.

— Я сам прикажу выжечь этот лес, если стану правителем, — говорит Серпетис, повернувшись к нему. Остальные по-прежнему молчат, но теперь это враждебное молчание можно пощупать рукой. — За шесть Цветений вы отвыкли от власти и порядка. Правитель дал вам место, чтобы спокойно жить. Вы платите ему тем, что нарушаете его запреты.

Я вскидываю взгляд. Власть? Порядок? Этот уверенно говорящий юноша выбирался хоть раз в своей жизни за пределы родной деревни, не говоря уже о Шиниросе?

— Моя мать лечила людей всю свою жизнь, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Ей отрубили голову только за то, что она была магом и отказалась снимать с себя магический обет. Мой отец лишился всей своей семьи, он остался один на закате дней. Власть? Порядок? Порядок, который лишает тебя близких и родных?

Маги смотрят на меня — я чувствую кожей их взгляды. Они могли бы прервать меня, ведь я — чужак и пленник, но почему-то они позволяют мне говорить.

— Если бы твоя мать любила твоего отца, она бы отреклась от магии, как это сделала син-фира Инетис, — говорит Серпетис. — Она выбрала семью, отбросив в сторону гордость. В Шиниросе многие последовали ее примеру.

Перед глазами у меня темнеет. Инетис отреклась от магии и была проклята. Она попыталась спастись от проклятия, снова приняв обет — и умерла. Она пять Цветений спала в одной постели с человеком, отдавшим приказ убить нашу мать, и на шестое Цветение к ней в сонную вошел самый настоящий убийца.

— Не смей произносить ее имя! — Мой шепот подобен шипению углей, на которые плеснули водой. — Не смей говорить об Инетис!

Я вскакиваю на ноги и оказываюсь с Серпетисом лицом к лицу. Он немного выше меня и плечистее, но я не позволяю смотреть на себя сверху вниз.

— Ты и понятия не имеешь, что произошло на самом деле. Инетис умерла — ее настигло проклятие, которое Мланкин запретил снимать. Зная, что его жена умрет, а его сын останется без матери!.. Он обрек на смерть свою жену, когда понял, что без магии она умрет. Вот она — любовь Мланкина. Вот она — милость мудрого правителя Асморанты.

— Ты ведь ее брат, — говорит высокий маг. — Я понял, откуда мне знакомо твое лицо.

Я не отрываю взгляда от Серпетиса. На его лице — смятение и борьба, я вижу, как он пытается найти слова, которые могли бы опровергнуть сказанное мною. Но он не сможет. Потому что — я вижу это по его глазам — он знает, что я могу быть прав.

Слова мага доходят до меня, я поворачиваю голову. Остальные так и смотрят на меня, и в свете костра их лица темны, словно вылеплены из глины.

— Да, — говорю я, — я Цилиолис, брат Инетис, син-фиры Асморанты.

Быстроглазый маг выступает из тени. Подходит ближе и кладет руку мне на плечо — легко, уверенно, одобрительно.

— Твоя сестра не умерла, — произносит он четко, чтобы слова дошли до меня с первого раза. — Она жива, и вы скоро увидитесь с ней.

В груди как будто что-то трескается. Я забываю о Серпетисе, я застываю на месте и просто смотрю на мага, который только что вернул мне частичку сердца.

Этого не может быть, — говорит мне разум.

Маги не могут лгать, — опровергает сердце.

— Жива? — повторяю я.

Маг кивает.

— Фраксис спас ее. Она в вековечном лесу. Ты скоро увидишься с ней…

Он переводит взгляд на Серпетиса, который, покачиваясь, стоит рядом.

— И ты тоже.

17. ОТШЕЛЬНИЦА

На землю снова спустилась ночь. Мне холодно в клетке под пронизывающим насквозь ветром, но спрятаться негде. Остается только сжиматься в комок на полу и обхватывать себя руками, дрожа как осиновый лист.

Нас кормят — похлебка, которая снова проливается мне на одежду, кусок мяса, кусок лепешки. Ирксис по-прежнему ест жадно, как будто боится больше никогда не увидеть еды. Вечерничаем сегодня поздно, и охрана торопит нас, поглядывая на небо. Уже пора спускаться в яму. Солнце давно ушло, показалась на небе сероглазая Чевь.

— Жрите быстрее, там!

Я снова торопливо прячу за пазухой кусок лепешки, чтобы погрызть потом. Ирксис вылизывает плошку, и я отворачиваюсь. Он сегодня совсем не говорил со мной, все сидел и сидел на одном месте, глядя куда-то вдаль. Солдаты, не скрываясь, считали дни до момента, как он «окончательно тронется».

— Пару деньков и оклемался бы еще. Здоровый же мужик.

— Если бы в яму не спускали, может, и оклемался бы.

— Да какой оклемался. Землицы в головушку насыпало — не высыплешь. Разве что расколется, как кувшин.

Они гоготали, но Ирксису, похоже, было уже все равно. Раз или два он принимался что-то почти беззвучно бормотать, но быстро замолкал. Мне было не по себе рядом с ним.

У нас забирают плошки, дают воды. Подавший ковш солдат морщится, приблизившись ко мне. Я грязная, засохшая на одежде вчерашняя похлебка воняет кислым, волосы прилипли к голове. Мама учила меня опрятности с малолетства. В доме Мастера я следила за чистотой и порядком. Увидели бы они меня сейчас.

— Опускайте! — звучит команда.

Цепь начинает скрипеть. Темнота уже накрыла Шин, и за краем ямы меня встречает непроглядный мрак. Я слышу шепот чарозема, он настойчивый и быстрый, как будто хочет меня в чем-то убедить.

— Я вор, я вор! — выкрикивает Ирксис где-то наверху.

Солдаты весело гомонят.

Со стуком клетка опускается на дно ямы. Вокруг темно и сыро, и запах жуска мешает думать. Шепот все громче, и хотя я не могу видеть, я чувствую, как вокруг ямы осыпается земля.

Чарозем обступает клетку со всех сторон. Этот шорох земли ни с чем не спутать, этот стук мелких камешков о прутья не заглушить ни одним заклятьем. Я обкусываю с губ сухую корочку, закрывшую вчерашнюю рану, но крови мало — слишком мало, чтобы ее хватило для хорошей защиты.

А земля все сыпется. Скоро она погребет меня. Засыплет с головой. Я задохнусь…

ты задохнешься

…в этой яме. Я буду карабкаться наверх, буду кричать, но…

никто тебя не услышит

…никто меня не услышит.

Шепот чарозема вторит моим мыслям, и вскоре я начинаю путаться, где они, а где морок. Я снова пытаюсь сотворить заклятье, но чарозем уже не поддается мне. Я просовываю пальцы сквозь прутья решетки, но не могу дотянуться. В темноте прутья клетки скрипят и стонут, сопротивляясь напору магии. Еще немного — и клетка лопнет.

Ты задохнешься в этой яме. Никто тебя не услышит.

В соседней яме долго и глухо кричит Ирксис — и резко замолкает, как будто кто-то ухватил его за горло. Я замираю и прислушиваюсь, но слышу только тишину. Вдруг он умер? Вдруг чарозем все-таки достал его? Надо спешить, пока магия не овладела и мной.

Вчера чарозем узнал, на что я способна. Сегодня он мне такой возможности не дает. Я снова просовываю пальцы сквозь прутья, и земля смыкается на них самой мертвой хваткой. Я пытаюсь вырваться, но чарозем не пускает, сжимает пальцы каменными тисками и тянет на себя.

Я с трудом вырываюсь, прижимаю руку к груди. Шепот становится тише, но в нем я явственно различаю смех. Палец ноет, кончик его совсем холодный.

Ты задохнешься в этой яме. Никто тебя не услышит.

Я слышу эти слова и одновременно повторяю вслух. Поднявшись на ноги, я отступаю в центр клетки, за которой шорох осыпающейся земли все сильнее, все громче.

В отчаянии я кусаю палец. Но это только кажется, что кожу легко прокусить. Я кричу от боли, но не могу заставить себя сжать зубы достаточно сильно.

Вверху, внизу, вокруг меня — черная тьма. Она забирается ко мне под кожу, лезет в глаза, заставляет дрожать и замирать от ужаса. Мне кажется, что я уже по самую шею в мокрой рыхлой земле. Еще немного — и она набьется мне в рот и в нос, и я задохнусь.

Я шепчу слова защиты, прося ее у воздуха и воды. Плюю на ладонь снова и дую, одновременно приговаривая, прося — хотя не могу просить. Клетка трясется и дрожит под напором магии. Так сильно, что я едва держусь на ногах, но я боюсь хвататься за прутья, потому что моих пальцев тогда сможет коснуться чарозем.

Клетку швыряет в стену ямы, и я падаю. Перекатившись, тяну руки к прутьям, но не могу дотянуться — они где-то далеко, как будто за сотню мересов от меня.

Ты задохнешься в этой яме. Никто тебя не услышит.

Я, наконец, спохватываюсь. Нестриженными несколько дней ногтями я царапаю себя, почти сразу же ощущая запах крови. Еще и еще, пока рука не начинает пылать огнем, пока кончики пальцев не становятся липкими. Я торопливо размазываю слюну по руке, шепчу заветные слова, чувствуя, как щиплет раны грязь.

Клетка содрогается от нового удара. Магия захлестывает меня с головой, и вот я уже лежу на полу клетки с открытыми глазами, а сверху непрекращающимся потоком сыплется холодная земля.

— Кровь и вода теплы, земля холодна, как пришла одна, так ушла одна.

Земля набивается мне в рот, в нос, в уши, но я все повторяю и повторяю одни и те же слова.

— Кровь и воду мои, земля, прими, не друзья с тобой, но и не враги.

Клетка поднимается в воздух, и мне в лицо летит земля. Чарозему все равно, враг я или нет. Земля не имеет разума, как не имеет разума летящая в цель боевая игла. Она несет в себе яд, она может убить — но она никогда не задумается о том, кого должна лишить жизни.

С громким скрипом начинает сматываться цепь. Шепот превращается в разъяренный шип, и я понимаю, что это не морок — меня на самом деле поднимают. Но ведь еще ночь, и наверху я по-прежнему не вижу ничего, кроме темного неба. Цепь скрипит, клетка шатается, чарозем внизу беснуется, теряя добычу так рано.

Я испугана, но рада. Меня могут вытащить из ямы раньше только по приказу наместника, но я не знаю, смогу ли я продержаться до утра. Клетка показывается над краем ямы, и Чевь светит мне прямо в лицо. Она яркая, и вокруг светло, но в яме я ее не видела. Клетка застывает в воздухе, покачиваясь на скрипящей цепи. Из соседней ямы доносится хриплый стон Ирксиса.

— Нет. Нет!

— Приказ наместника, — говорит один из солдат, подходя ближе. — Вставай, за тобой пришли.

Я поднимаю голову, все еще дрожа от морока, и вижу у костра, возле которого охрана греется темной ночью, небольшой отряд. Это не те солдаты, что привели меня сюда, другие. Я вижу пустую двуколку, запряженную старой лошадью.

Приказ наместника. Но не помилование, потому как тогда меня сразу отпустили бы на свободу. Сердце сжимается, когда клетка со стуком опускается на край ямы. Солдаты подходят ближе, наставляют на меня друсы. Они не боятся ямы, но и не играют с ней — держатся поодаль, наблюдая и приглядывая друг за другом.

— Выходи.

Я поднимаюсь, отряхиваю с одежды невесть откуда взявшуюся землю. Рука от ладони до локтя покрыта длинными царапинами. Они уже вспухли, и кожа в этом месте горит огнем.

— Дайте мне воды, — прошу я, подходя к двери. — Пожалуйста, я хочу пить.

— Наместник тебя напоит, — огрызается солдат. — Ты теперь не наша забота. Выходи и вытяни вперед руки.

Дверь скрипит, открываясь, и я осторожно ступаю на твердую землю. Покачиваюсь, как будто за два дня в клетке я могла отвыкнуть ходить.

— Что приказал наместник?

Руки мне связывают у запястий. Солдаты наместника молча наставляют на меня друсы, указывая направление пути. Я оборачиваюсь и смотрю на пустую клетку и на цепь, уходящую в яму, где сидит Ирксис. Его не будут кормить, раз меня нет. Наместник не приказывал холить и лелеять вора. Но я ничего не могу сделать, даже магией.

— Какой приказ отдал наместник? — снова спрашиваю я.

— Садись в двуколку, маг, — отвечает мне самый молодой в отряде. Он почти мальчишка, и руки сжимают древко друса так сильно, что пальцы готовы сломаться. Он и говорит так же — сквозь зубы, выплевывая слова.

Я послушно забираюсь в двуколку. Ночь холодна, дует ветер, и в мгновение ока меня пробирает насквозь. Я не могу обхватить себя руками, чтобы согреться. До Шина недалеко, но путешествие покажется мне долгим. Я уже замерзла, а мы еще даже не отъехали.

— Что будет с Ирксисом? — спрашиваю я у солдат, оставшихся охранять клетки.

Тот же самый юноша наставляет на меня друс.

— Тебя не перевоспитал чарозем, маг? Почему ты открываешь свой поганый рот?

Я сжимаюсь от его взгляда и выражения лица. Он ненавидит магов. Он готов ударить меня древком, но в последний момент замирает и отводит друс.

— Едем. — Почему говорит только он? Неужели этот почти мальчишка здесь старший? Но остальные только молча кивают, и вскоре мы трогаемся.

Лошадь идет медленно, как будто нам некуда торопиться. Все молчат. Я решаюсь попросить воды, но мне никто не отвечает. Холодно, больно. Я подтягиваю колени к груди и пытаюсь хоть как-то согреться. До рассвета далеко, ночь темна, а наместник зачем-то приказал вытащить меня из клетки.

В воздухе пахнет жуском. Или этот запах уже впитался в мое тело и одежду. Мы въезжаем в город нескоро, но все это время я строю догадки, пытаясь хоть как-то отвлечься от жажды, боли в ране и холода.

Я не впервые не знаю, что меня ждет. Но я впервые — преступница, чья жизнь находится в чужих руках. И я очень хорошо знаю, что эти руки скорее ударят, чем приласкают.

Впереди огни — это светятся крайние дома Шина. Так непривычно видеть свет ночью. Мы в лесу всегда завешиваем окна шкурами. Ночная мошкара летит на человеческое тепло. Утром можно проснуться с окровавленным лицом, и это будет твоя собственная кровь. Кровесосы в лесу огромные, кусают больно, пьют много. Правда, во сне их укусов совсем не чувствуешь. А они пьют столько, что лопаются, разбрызгивая вокруг кровь — и на запах летят их собратья, и так до самого утра.

В Шине, похоже, совсем не боятся кровесосов. Или, может, они здесь не водятся?

По уже знакомой дороге мы подъезжаем к дому наместника. Меня бьет дрожь от холода и предчувствия, я сижу, опустив голову и стуча зубами. Зачем он вызвал меня среди ночи? Чтобы приговорить? Прогнать прочь? Убить на месте ударом друса?

Один из воинов идет внутрь, видимо, доложить наместнику. Я опускаю глаза и разглядываю свои связанные грязные руки, свой грязный корс. Свою грязную обувь. Один из воинов легко поднимает меня и ставит на землю. Я переступаю с ноги на ногу, пытаясь согреться, но спустя мгновение получаю чувствительный тычок древком друса в спину.

— Подними глаза, когда перед тобой наместник! — сквозь зубы шипит тот самый воин, что едва не ударил меня.

Я испуганно вскидываю голову. Наместник уже стоит передо мной, он приблизился так бесшумно, что я не услышала. Но это неудивительно. В моей голове еще стоит гул, еще шелестит злой шепот чарозема, потерявшего добычу. Его магия все еще чувствует меня.

— Это она? — спрашивает наместник, снова внимательно разглядывая мое лицо.

— Да, — слышу я знакомый голос. Из-за спины наместника показывается Мастер, и я делаю шаг навстречу, но меня хватают за плечо и заставляют остановиться.

— Куда собралась, маг? — шипит тот же воин.

— Полегче, Отамас, — говорит наместник, и плечо мое отпускают. — Девушка связана? Развяжите.

Воины беспрекословно повинуются. Я вытягиваю руки вперед. Веревку развязывают и заботливо сматывают, чтобы уложить на дно двуколки. Еще пригодится. Воины стоят рядом со мной, направив на меня друсы — и теперь они действительно готовы меня ударить.

Наместник переводит взгляд на Мастера, кивает ему.

— Я буду благодарен тебе, фиур, — говорит тот. — Сколько ночей ты провела в клетках, девочка?

— Д-две, — отвечаю я. — Если считать эт-ту.

Наместник качает головой. Его внимательный взгляд не отрывается от моего лица.

— Чарозем еще не добрался до тебя? У тебя сильная дочь, Велала. — Я впервые слышу имя своего Мастера, но стараюсь не показать удивления. Если я его дочь — я буду ею. Ради спасения буду кем угодно. Я не могу вернуться в клетки — чарозем зол на меня, он соберет все силы для того, чтобы со мной совладать. Мой разум не переживет эту ночь в яме.

— Девочка, благодари фиура Асклакина за великую милость, — говорит Мастер, и я послушно опускаюсь на одно колено, склоняя голову. По грязным щекам льются слезы, я не в силах их сдержать.

Все-таки свободна. Мой Мастер пришел за мной.

— Спасибо, фиур, — говорю я, вытирая слезы рукой. — Спасибо, я благодарна от всего сердца.

Я не смотрю на наместника, но я так близко к нему, что ощущаю тепло его тела. Его воду, которая вдруг откликается на мое присутствие легким движением, робким, как рассвет. Я замираю на месте, слезы текут по моему лицу — и вода наместника говорит с ними, говорит с моей водой.

Это родство, такое сильное, что мне кажется, у нас одна магия. Я чувствую, я знаю, но как, откуда?..

— Поднимись, девушка, — говорит наместник, и я послушно выпрямляюсь. Почувствовал ли он то же, что почувствовала я? Узкое лицо невозмутимо, но я ему не верю. Его магия откуда-то знает мою. Я сбита с толку. — Ты свободна. Я отдаю тебя твоему отцу под его слово. Больше никогда до конца запрета ты не должна покидать вековечный лес. Ты понимаешь это? Наказанием в следующий раз будет смерть.

— Я понимаю, фиур, — отвечаю я. — Отец не нарушит слова. Я не нарушу. Ты же знаешь, что маги не могут лгать.

Я упираюсь взглядом в шею наместника, но не верю своим глазам. Где его зуб? Где его магическая клятва? В первую нашу встречу на нем был корс с высоким воротом, но сейчас он одет в рубушу, и я вижу голую кожу шеи. На ней нет ремешка. Он не носит зуб тсыя, а значит, он отрекся от магии.

— Мы идем, дочка, — говорит Мастер. Протягивает руку и обнимает меня за плечи — жест настолько непривычный, что глупо застываю на месте, не зная, что делать. — Идем же. Нам пора домой.

— Возвращайтесь, — приказывает наместник своим людям. — Вы свою работу сделали.

Мастер не позволяет мне обернуться. Мы уходим прочь от дома наместника. За спиной я слышу голоса, глухой стук дерева о дерево, топот копыт. Мы проходим поворот, скрываемся от взора наместника за раскидистым деревом. Рука Мастера тут же сползает с моего плеча. Его голос звучит негромко, но настойчиво.

— Ты потеряла дорожную траву, девочка?

— Это был морок двоелуния, — говорю я, понурив голову. Щеки пылают от стыда. Если бы не моя невнимательность, ничего этого бы не случилось. Я поддалась мороку, я позволила себя зачаровать — и поплатилась за это. — Прости.

— А дивнотравье, что я тебе наказал собрать?

— Забрали солдаты, — говорю я, снова плача. — Прости. Прости меня.

Мастер молчит. Мы бредем по пустынной улице, пока не добираемся до рынка. Оттуда по другой дороге выходим из города и устремляемся на юг, к Обводному тракту.

Мастер молчит. Мне больно осознавать, что из-за меня мы не сможем сделать ритуал зарождения. Никогда — потому что до следующего двоелуния Мастер наверняка не доживет.

Я упустила единственную возможность научиться настоящей сильной магии. Но виновата только сама. Только сама.

— Как ты защищалась от чарозема? — спрашивает Мастер, когда мы уже идем по тракту. — Ты смогла применить магию?

Я рассказываю про заклятье, и он одобрительно кивает, отчего слезы снова катятся у меня по щекам.

— Не плачь, девочка, — говорит он раздраженно. Но говорит, а значит, мне не грозит наказание, и он продолжит меня учить. — Ты сделала глупость, и сама за нее расплатилась. Но ты применила то, чему научилась. Ты создала новое заклятье, сама — и оно сработало. Ты не так безнадежна, как я думал, хотя мои прошлые ученики были сильнее и начинали творить свою магию раньше.

— Чарозем сильнее меня, — говорю я.

— Он сильнее даже меня, девочка, — говорит Мастер. — Ты же не думала, что справишься с ним?

Мы идем дальше. Справа высится темной стеной лес, дорогая пуста, только где-то вдали горят костры — видимо, там лагерь воинов наместника, охраняющих тракт. Но нам туда не надо. Мы найдем нужную тропу раньше.

— Почему наместник… — начинаю я и замолкаю.

Мастер не подбадривает меня, и мне приходится решать самой, хочу ли я задавать этот вопрос.

— Я почувствовала магию, когда стояла рядом с наместником, — говорю я, все-таки набравшись смелости. — Но он не носит зуб.

— Он отказался от магии очень давно, — говорит Мастер, но не продолжает.

На языке вертится еще вопрос, но я молчу. По голосу Мастера ясно, что сейчас вести со мной разговоры он не готов. Я потеряла травы, которые должна была ему принести. Я попала в клетки. Мы пропустили двоелуние, которого ждали четыре Цветения.

— Не отставай, — говорит Мастер немного времени спустя.

Время сворачивать с тракта на тропу. Мастер достает из складок корса дорожную траву, значит, мы уже близко. Я стараюсь не отставать, чтобы не потеряться снова — если так случится, он меня точно выгонит.

Мы уже подходим к тропе, когда из-за деревьев нам навстречу показываются воины с друсами. Скорее всего, днем мы бы их заметили — чтобы не попасть под чары вековечного леса, им наверняка пришлось держаться совсем рядом с дорогой. Ночь сыграла им на руку. Блеск Чеви на железных остриях друсов кажется мне зловещим, и я невольно пододвигаюсь ближе к Мастеру.

— Куда-то торопитесь, путники? — Мне не нравится то, что я слышу в этом голосе. Это не просто вопрос. Воин знает, куда мы идем, и, мне кажется, он знает, кто мы. Очень хорошо, знает.

— Мы просто держим свой путь. Пропусти нас, — отвечает Мастер, останавливаясь.

Я замираю рядом. Воинов трое, и они смотрят на нас спокойно, почти равнодушно. Это пугает меня, потому что я не знаю, чего от них ждать.

— У меня приказ наместника проверять всех, кто входит в лес и покидает лес.

— Я только недавно попрощался с фиуром Асклакином, — говорит Мастер. — Он не стал задерживать нас, и ты не задерживай, воин.

Мастер говорит почти нараспев. Я стою рядом, я чувствую, как вокруг него начинает собираться магия. Он не говорит ни слова — ему это уже не нужно. Когда-нибудь я тоже дойду до такого мастерства. Или не дойду, если он умрет и не успеет меня выучить.

Я так не могу — мне нужны слова, моих мыслей магия не слушает. Я просто стою рядом и жду, что будет, и надеюсь, что воины опустят друсы и разрешат нам пройти.

— Ты слишком самонадеян, старик. — Воины переглядываются и чуть приподнимают друсы. — Покажи шею. Ты носишь на шее зубы тсыя?

В другое время Мастер не стал бы проявлять нетерпение. В другое время он показал бы зуб тсыя, рассказал бы воинам, кто он такой, откуда и зачем идет. Но сегодня он зол на меня и устал — ведь ему пришлось проделать долгий путь до Шина, а потом обратно, чтобы спасти нерадивую ученицу, не выполнившую его наказ.

Из леса неожиданно тянет ледяным холодом. От земли поднимается густой туман, он как живой — растекается под нашими ногами, чтобы взметнуться ввысь и окутать воинов плотным облаком.

— Я маг ветра и воды, я ношу на шее знак магической клятвы, — говорит Мастер, и его голос звучит с другой стороны, вовсе не там, где он стоит. Я знала, что маги ветра могут так, но никогда не видела вживую.

В ту сторону тут же летят три друса. Пущенные из тумана, они могли бы достать нас, если бы не уловка Мастера. Туман густо окутывает воинов, он следует за каждым их шагом. Ледяное дыхание леса становится все тяжелее, и вот уже я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, так мне холодно.

— Ты мертвец, старик! — доносится из тумана голос. — Ты мертвец, ты нарушил закон правителя!

— Я не причинил вам вреда, — говорит голос Мастера откуда-то с дороги. Воины несутся на голос — и туман следует за ними, не выпуская.

Я ощущаю на своей руке костлявые пальцы. Мастер хватает меня за локоть и тянет за собой, в обход мечущихся в тумане воинов. Мы едва не сталкиваемся, но потом ступаем на тропу — и уже спустя пару шагов оказываемся в глухом лесу далеко от дороги.

— Не отставай, — снова повторяет Мастер.

Он идет быстро, я едва поспеваю за ним. Мы будем дома уже скоро. Я уже представляю себе, как помоюсь в ручье, сменю одежду в усну на своей кровати, но Мастер неожиданно вторгается в мои мечты странными словами.

— В доме ты увидишь женщину, которая покажется тебе знакомой. Ее имя я знаю, но только она решит, готова ли ты его узнать.

Женщина? Новая ученица? Может, я все-таки ошиблась, и Мастер решил найти мне замену?

Мы приближаемся к домику. Я вижу, как через приоткрытое окно струится легкий дымок. Значит, огонь в очаге разведен. Это странно — видеть, что нас кто-то ждет. Мы с Мастером редко покидали домик вместе, а в гости друг к другу маги вековечного леса не ходят.

Мастер открывает дверь, и я вижу сидящего за столом мужчину — бородатого, осанистого, с хитроватым прищуром глаз.

— Ты вернулся, — говорит мужчина звучным голосом.

Он кажется мне знакомым, но одновременно я точно знаю, что никогда его не видела. Темные глаза пристально разглядывают меня, но не цепляются за шрам — просто скользят по лицу. Встретившись со мной взглядом, мужчина чуть заметно усмехается:

— Приветствую тебя, ученица. Мое имя Фраксис. Я не маг, но кое-что тоже умею, так что со мной не шути.

Я не знаю, что ответить. Наклоняю голову и смотрю на Мастера, который запирает дверь и взмахом руки отправляет меня в сонную.

— Приведи себя в порядок и ложись отдыхать. Ты валишься с ног, а запах от тебя, как от мертвой лошади. Постели себе на полу, девочка. Твое место отдано гостье.

— Да уж, пахнет от тебя отменно, — добавляет Фраксис, смеясь, и я заливаюсь краской до кончиков ушей.

— Где она была? — слышу я голос Фраксиса уже вслед.

— В клетках. Асклакин едва не убил ее, — отвечает Мастер, но голос его ровный, как будто ему все равно. — Стоит поблагодарить воинов за их длинные языки.

— У меня есть новости… — говорит он, но я закрываю дверь, и слова обрываются.

На моей кровати крепко спит худая черноволосая женщина. Я на ощупь беру одежду и чистую обувь и крадусь к двери, но у выхода оборачиваюсь, повинуясь какому-то странному чувству.

— Кто здесь? — спрашивает женщина дрожащим голосом.

— Не бойся, — отвечаю я. — Я ученица Мастера, который тебя приютил. А ты кто?

— Инетис, — говорит она так просто, словно это имя должно мне все объяснить. Но кроме того, что так зовут умершую правительницу Асморанты…

— Инетис? — повторяю я, вспоминая слова Мастера. Не может быть. Это не может быть она.

— Да. Это мое имя. А тебя как зовут?

Ученикам не пристало делиться со всем и каждым своими именами, но я слишком растеряна и сбита с толку, и устала. Прежде чем я успеваю себя остановить, губы произносят имя.

18. ВОИН

— Вставай, Серпетис, сын Дабина, — говорит голос над моей головой, и я открываю глаза. Это вчерашний маг, тот, что жаловался вечером у костра, как им плохо живется. Его лицо блестит в утреннем свете солнца, я замечаю на нем капли воды.

Я оглядываюсь вокруг. Все та же кровать, все те же стены. Того черноволосого мага, брата правительницы Инетис, в сонной нет. Вчера нас на руках затащили сюда и бросили: меня на кровать, его — на пол. Бесцеремонно, не дав даже одеял, чтобы укрыться от ночного холода. Я промерз до костей. Не хочется подниматься, но я заставляю себя, разминаю затекшие руки и ноги, переплетаю косу под внимательным взглядом мага.

Я мог бы броситься на него и придушить, ухватив за тощее горло, но что делать потом? Из вековечного леса одному мне не выбраться. Станут ли другие мне помогать? В этих местах, говорят, даже солнце всходит и заходит иначе. Я могу до конца жизни блуждать по лесу, если решусь ступить на тропу в одиночку.

— За моей спиной стоит человек, — говорит маг, очевидно, разгадав ход моих мыслей. — Он стреляет метко, Серпетис, сын Дабина. Ни ты, ни я не спрячемся от его боевой иглы. Советую вести себя смирно.

— Я не глуп, — говорю я.

— Желание обрести свободу — не глупость, — замечает маг и выходит из сонной, повернувшись ко мне спиной. Я слышу его голос: — Выходи наружу. Скоро вернется Фраксис. За ним послали, вам не придется долго ждать.

Солнце еще только показалось над верхушками деревьев. От костра к небу тянется тонкая струйка дыма. Рассевшиеся вокруг маги протягивают руки к этому дыму, согреваются, едят жаренный на углях фуфр. Сырыми эти крупные ягоды не раскусишь. Побыв в пламени, они становятся мягкими и вкусными. Мне подают пару испачканных золой ягод, я перекатываю их в ладонях, ощущая руками рвущееся из-под тонкой кожицы тепло.

Я замечаю черноволосого мага, Цилиолиса. Он и другой маг, молодой высокий парень с длинными усами, выходят из леса. Очевидно, ходили по нужде. Встретившись со мной глазами, Цилиолис отводит взгляд.

Мне дают место у костра, и я усаживаюсь в траву. Кто-то подносит фляжку с водой, кто-то предлагает еще фуфра. Цилиолис опускается на землю по другую сторону костра и сверлит меня взглядом.

Брат Инетис, правительницы Асморанты. Как вообще он оказался здесь и почему? Я пытаюсь припомнить в подробностях наш вчерашний разговор, но мне не удается. Та отрава, что была нам дана перед вечерней трапезой, затуманила голову. Все, что я помню — слова о том, что син-фира Инетис умерла. Или жива?

— Вы заметили, что мы больше не связываем вас, — говорит вчерашний маг. — Мы хотим, чтобы вы знали, что это не потому, что мы решили вас отпустить. Но Цилиолис наверняка захочет увидеть свою сестру. А ты, Серпетис, сын Дабина, не сможешь покинуть поляну. Скоро за вами придут. Потом ваши жизни и свобода будут зависеть только от вас самих.

— Если я сверну шею одному из твоих магов, — говорю я, — остальные согласятся меня отпустить?

— Некоторые заклятья можно накладывать и во сне, — говорит маг. — У тебя длинные волосы, Серпетис, сын Дабина.

Он показывает куда-то в сторону. Я поворачиваюсь, и ярость охватывает меня вспышкой пламени.

На кустах, там, где начинается ведущая с поляны тропинка, видны длинные белые пряди. Я гляжу в другую сторону. Там то же самое.

— Какое право вы имели меня трогать, — говорю я сквозь зубы, глядя прямо на мага. — Кто дал вам право применять ко мне вашу проклятую магию?

— Наша магия не проклята, — отвечает он, пока другие внимательно прислушиваются. — Прокляты те, кто отрекается от нее.

Цилиолис при этих словах дергает головой. В его взгляде я снова вижу ненависть — ко мне, к тем, кто поддерживает законы Мланкина. Но меня ему не за что ненавидеть. Он сказал, что его сестра умерла, потому что отказалась от магии. Ни я, ни правитель Асморанты тут ни при чем.

— Ты говорил вчера, что моя сестра жива, — подает он голос. — Это правда?

— Да, это так. Но больше ничего не спрашивай. Все будет сказано. Серпетис, сын Дабина, ты не навечно привязан к этой поляне. Ты уйдешь отсюда по своей воле. Это мы тебе обещаем.

Мы едим в тишине после этих слов. Во мне велико желание засунуть фуфр в глотку ближайшему магу и понаблюдать за тем, как он будет корчиться в муках, но я только вгрызаюсь в теплый плод и молчу. Они не связали меня сегодня. Значит, точно верят в свои силы. Они знают, кто я и обещали, что я уйду отсюда по своей воле.

Маги не лгут.

В памяти вспыхивает образ девушки со шрамом на лице. Мои раны? Я уже и забыл о них.

— Недавно меня лечил маг, — говорю я вслух то, о чем не хочу даже думать.

Все головы поворачиваются ко мне. В глазах магов удивление и интерес — и что-то еще, чего я не могу понять. Даже Цилиолис смотрит на меня.

— Она обещала мне не применять магию, но мои раны зажили быстрее, чем догорает свеча. — Я обвожу всех взглядом, стараясь не упустить из виду ни одного лица. — Вы научились лгать, маги?

Вчерашний маг качает головой. Бросает в кострище сухую кожицу съеденного фуфра. Молчит.

— Ты можешь дать мне ответ, маг? — обращаюсь я к нему прямо.

Мне нужен этот ответ. Нужен сейчас, когда я здесь, с ними, нужен в будущем, когда я стану — если стану правителем Цветущей долины и семи земель от неба до моря и до гор. Если маги научились лгать, мой правитель об этом узнает.

Я сжимаю руку в кулак, когда молчание затягивается.

— Расскажи нам об этом маге. Ты сказал «она». Это девушка?

— Сначала мне нужен ответ! — рычу я, вскакивая на ноги. — Если все ваши обещания ложь, тебе лучше бежать прямо сейчас, маг.

От меня шарахаются в стороны, несколько человек враз оказывается на ногах, губы шевелятся, начиная творить заклятия. Вчерашний маг размахивает руками, приказывая остальным прекратить. Цилиолис невозмутимо жует фуфр, он словно не слышит в моем голосе обещания смерти.

— Мы не лжем, — говорит маг, когда шепот заклинаний вокруг стихает. — Пусть молния ударит в это дерево, если я обманываю тебя.

Я смотрю в ту сторону, куда он указывает — долго, чтобы убедиться, что молния точно не ударит. Натыкаюсь взглядом на белые волосы, повисшие на кусте.

— Эта девушка была ученицей какого-то вашего мага, — говорю я медленно. — Она наложила мне повязки на раны. Говорила, что не пользуется магией.

Они все молча слушают, и я продолжаю:

— У меня была рана на плече. На животе — след от меча. И отравленная стрела воткнулась мне в спину. Это случилось в первые дни двоелуния. Теперь от моих ран не осталось и следа.

Маги переглядываются между собой, на их лицах замешательство. Они, как и я, знают, что такие раны быстро не заживают. Ядовитые стрелы несли в себе сильный яд. Он разъедал плоть, и вскоре она начинала вываливаться из раны, которая к тому времени набухала и причиняла невыносимую боль. Рана сочилась кровью и водой, и лекари часто делали разрезы крест-накрест, чтобы облегчить воде путь наружу. Обычно после таких ран оставались шрамы на всю жизнь. У меня тоже остался — пальцами я мог нащупать под лопаткой небольшой бугорок, но зажило все быстро, словно никакого яда и в помине не было.

— Покажи нам свои раны, Серпетис, — просит один из магов.

— Он готов был убить вас, чтобы выбраться отсюда, — подает голос от костра Цилиолис. — И еще вчера говорил о том, что не моргнув глазом сожжет вековечный лес, когда станет правителем Асморанты. А теперь вы слушаете его сказки.

— Никто не оценил твоего родства с Инетис, да? — огрызаюсь я.

— Мое родство хотя бы настоящее, — отвечает он в таком же тоне.

Я готов сорваться, но сдерживаю себя. Цилиолис прав… может оказаться прав. И пусть внутри меня сидит каменная уверенность, я могу ошибаться.

Я расстегиваю корс и вытаскиваю из-под пояса сокриса подол рубуши. На животе моем — лишь узкий след от удара. Края раны сошлись и срослись. Никакой красноты. Никакой боли. Я показываю плечо и спину. Маги оглядывают меня, не прикасаясь — но я ощущаю кожей их силу. Мне противна магия, противны их шепот и суетливость, но я понимаю, что кроме них ответы мне спросить не у кого.

— Мы никогда не видели такого, — говорит вчерашний маг, жестом прося меня опустить рубушу. — Скоро за вами придут. Может, Мастер знает.

— Так здесь есть магия или нет? — спрашиваю я в который раз.

— Мы не почувствовали ее запаха на твоей коже, Серпетис, сын Дабина, — говорит другой маг, коренастый и плечистый. Чем-то он напоминает мне отца. — И вчера, когда мы брали твои волосы, мы ее не заметили. Ты исцелился сам или ученица тебя исцелила — магии в этом не было.

— Но так быстро раны не заживают, ты прав, — кивает вчерашний маг.

— Они могли просто не почувствовать магию, хоть она и была, — замечает Цилиолис. Он уже поел и поднялся, оглядывая поляну. — Ты говоришь, что рану получил в дни двоелуния. В те дни магия другая, она не желтая и не белая, не принадлежит ни одной из лун и не подчиняется правилам кругов. Она особая. Та ученица могла не говорить заклятий. Она могла просто приложить нужную траву — и магия двоелуния дала бы ей силу.

Я не понимаю, о чем он, и это меня злит. Как и голос, в котором звучит насмешка.

— Цилиолис говорит правду, — кивает маг. — Но это не означает, что ученица тебе солгала. Она магию не использовала. Но ты был исцелен именно ею.

Находиться на поляне тягостно, но выхода нет. Заклятье на волосы действует — попытавшись приблизиться к тропе, я едва не завопил от резкой боли, пронзившей скальп. Показалось, что кто-то схватил меня сзади за волосы и дернул, каждую волосинку по отдельности, так что из глаз посыпались искры. Ощупав голову, я чувствую под пальцами кровь. Макушка болит, горит огнем.

— Что, решил проверить? — Цилиолис не балует меня отсутствием своего внимания. Он большую часть дня сидит у костра или бродит по поляне, впрочем, как и я.

К концу дня мы знаем каждый куст на поляне. Маги занимаются своими делами — носят воду из ближайшего ручья, подметают в лачуге пол, собирают какие-то растения.

— Не помню, чтобы я обязывался давать тебе отчет, — говорю я и вытираю окровавленные кончики пальцев о ближайший куст.

— А вот так лучше не делать, Серпетис, — говорит он. — Ты же среди магов. Заклятья на крови — самые сильные. Если кто-то захочет убить тебя, этого количества крови не хватит. Но сделать так, чтобы кровь не держалась в твоем теле — запросто. Хочешь, покажу, как это.

Я срываю испачканный лист с куста и поворачиваюсь к Цилиолису. Он ухмыляется. Машет рукой в сторону костра.

— Бросай в пепел, он еще горячий. Листок сгорит, а с ним и твоя кровь.

Он дал мне совет, но у меня нет желания благодарить. И я не благодарю. Просто молча бросаю лист в пепел и наблюдаю за тем, как он съеживается и тает.

До нас доносятся голоса магов, и спустя пару мгновений я понимаю, что доносятся они не из дома. Кто-то приближается к поляне из леса.

Голосов несколько, все мужские. Я понимаю вдруг, что вокруг меня одни мужчины, хотя некоторые маги за обеденной трапезой называли имена подруг или жен, обсуждая домашние дела. Они в этой лачуге не живут, а значит, собрались здесь из-за меня. Оставив семьи, чтобы… чтобы дать мне спокойно уйти, когда придет их предводитель, Фраксис?

— Вот видишь, ты и сам все понимаешь, — говорит Цилиолис. Он стоит у кострища и тоже смотрит на тлеющий лист. — Тебе так просто не уйти, Серпетис. Они напали на тебя не за тем, чтобы просто отпустить, когда ты оклемаешься.

— Я знаю, — говорю я.

— Попробуй сбежать. Я могу сорвать твои волосы с куста, и ты сможешь уйти. Правда, если останется хоть один, тебе сорвет половину скальпа. Но свобода того стоит. Ты расскажешь правителю о том, как маги напали на тебя. Он придет и сожжет этот лес, и ты, может, даже сам сможешь поднести к подлеску горящую головешку.

Я поднимаю взгляд.

— Мне не нужна твоя помощь, маг, — говорю я. — Совсем не нужна. Как и твои непрошеные советы. Я могу ненавидеть магов всем сердцем, но я верю, что они меня не обманули.

— Еще вчера ты сам был готов сжечь этот лес. Что изменилось?

Мы обмениваемся долгими взглядами. Цилиолис провоцирует меня. Вызывает во мне гнев и злость своими едкими словами. Но мой отец учил меня думать, а не чувствовать. И я беру себя в руки, хоть это и тяжело.

— Ты просто плохо знаешь меня, маг. — Я цежу последнее слово сквозь зубы.

Маги уже толпятся у края поляны, вглядываясь в лес. Голоса все громче, и вот уже на тропинке меж деревьев показываются люди. Впереди — бородач с лицом простака из детских присказок. За ним — маленький кудрявый мужчина в темно-коричневом плаще. Он кутается в него так, словно уже наступили Холода, хотя воздух уже прогрелся, и мне тепло.

За ним идут еще двое, и одного из них я знаю. Я едва удерживаюсь от шага навстречу, когда вижу перед собой того, о ком думал так много и так часто.

Нет. Обманываю себя. Не о нем я так часто думал, а о ней.

Этот высокий сухощавый старик мне точно знаком. Мастер, человек, который помог мне выбраться с края бездны. Я стою и смотрю на них, и он замечает мой взгляд, но смотрит на меня равнодушно, словно не узнавая.

— Фиоарна. — Тем не менее, он обращается ко мне так же, как обращался там, в домике у ручья. — Фиоарна.

Теперь его взгляд направлен на Цилиолиса. Ну конечно, он же сын наместника Тмиру. Только в отличие от меня, он все еще имеет право называться фиоарной. Я же уже нет.

— Мастер, — откликается Цилиолис. — Мне обещали, что я увижу свою сестру. Где она?

Он идет вперед к остановившимся у домика магам. Все столпились вокруг прибывших. Кудрявый мужчина ласково всех приветствует, но в ответных словах я слышу не просто теплоту — там почти обожание. Еще один Мастер?

Но корс и плащ мужчины распахнуты, и я не замечаю у него магического зуба. У остальных магов они есть, и даже Цилиолис при мне завязывал на шее порванный ремешок. Но кто он такой?

Я не тороплюсь идти вслед за Цилиолисом. Мне удобнее разглядывать их издали. Мастер поджимает губы, принимая приветствия, бородатый мужчина начинает быстро раздавать указания. Снова разводят огонь. У магов уже все готово: быстро ставят треногу на огонь, выносят из лачуги котелок, высыпают туда мелко нарезанное мясо и травы. Крошат чеснок и бросают сверху только что сорванные с ближайшего куста листья.

Мастера и его спутников приглашают к трапезе, и пока они едят, остальные стоят в стороне и почтительно молчат. Цилиолис стоит в стороне и терпеливо ждет, видимо, он знает, что так положено. Но я ждать не намерен.

Я подхожу к огню и обращаюсь к седовласому Мастеру. Я не знаю, кто среди них главный, но он — самый старший.

— Когда мне можно будет уйти?

Мой голос эхом разносится по поляне. Маги застывают на месте, не поворачивая голов, Мастер откладывает в сторону ложку, которой ел мясную похлебку, и смотрит на меня.

— Я думаю, что скоро, фиоарна.

— Думаешь? — Я приподнимаю брови, внутри меня все кипит. — Если маг не может сказать правду, он говорит «я думаю»?

Мастер пожимает плечами.

— Если маг не знает правды, должен ли он лгать? Ты здесь не пленник, Серпетис. Но ты не уйдешь, потому что не такова твоя судьба.

Если и есть что-то, что я презираю в магах больше, чем их пустословие, так это игры в провидцев. Любой ребенок в деревне скажет, что видеть будущее нельзя. Отец Мланкина и отец его отца сажали в клетки всех этих кликуш. В последнее время их было особенно много. Даже из соседних деревень иногда долетали вести об очередном пророке.

Мир погибнет во тьме.

Солнце больше не взойдет над этой землей.

Цветущая долина завянет и высохнет, и станет пустыней, а потом на берег хлынет океан и затопит землю до неба и до гор.

— Мою судьбу на вчера и сегодня определили эти люди, — обвожу я рукой магов у костра. — Они притащили меня сюда, связали и теперь сковали заклятьем. Если бы не ваши чары, меня бы не было здесь.

— Ты так сильно мечтаешь о встрече с правителем, Серпетис. — Это уже говорит не Мастер, а тот кудрявый мужчина в плаще. У него мягкий голос, чем-то похожий на женский, да и лицо безволосое, округлое, с ямочками на щеках. Я пытаюсь вглядеться пристальнее, и он мне это позволяет. С легкой улыбкой глядит на меня и почти не двигается. — Мигрис во весь опор скачет в Асму, чтобы рассказать о нападении. Но даже уйдя отсюда завтра, ты сможешь настигнуть его у ворот города. Мы покажем тебе тропу, если ты захочешь.

Он достает из складок плаща траву и бросает в костер. Пламя становится пурпурным, странным, и я отшатываюсь, заслоняясь рукой, когда оно вдруг устремляется к небу высоким столбом.

— Смотри в огонь, Серпетис, смотри в огонь, Цилиолис. Смотрите в огонь, дети одинокой матери.

Я пытаюсь отвести глаза, но неведомая сила мне не позволяет. Цилиолис вскидывает руки, чтобы закрыть лицо — и они застывают на полпути. Я и он освещены ярким красным светом, только мы, хотя рядом с нами стоят и сидят другие маги. Остальные теряются в неизвестно откуда взявшемся сумраке. Позади подкрадывается тьма, исчезают небо и земля, пропадают запахи и звуки.

Только пламя и мы остаемся во мраке.

И прекрасная женщина со смуглым лицом, неизвестно откуда взявшаяся рядом с нами. Она обнажена. Пышная грудь, округлые бедра, мягкий даже на вид живот. Большие раскосые глаза и маленький рот. Темные волнистые волосы, спускающиеся по спине до самой талии.

— Ты еще не насмотрелся? — спрашивает она звучным грудным голосом, и я понимаю, что женщина меня видит.

Я отрываю глаза от сочной груди и смотрю ей в глаза. Она улыбается, маленький язычок на мгновение показывается между зубами, когда женщина облизывает нижнюю губу. Еще никогда женщина не вела себя со мной так откровенно.

— Кто ты такая? — спрашивает Цилиолис, и, переведя на него взгляд, я вижу, что и он смотрит на женщину как завороженный.

Меня охватывает ревность, когда она мягко смеется, улыбаясь ему.

— Меня зовут Энефрет, — говорит женщина. Это имя идет ей. — Я ваша мать.

Мать? Пах словно окатывает холодной водой. Я всматриваюсь в смуглое лицо и неосознанно качаю головой. Или она безумная, или…

— Где мы находимся? — спрашивает Цилиолис. — Я узнаю это место. Но я никогда здесь не был.

Под нашими ногами уже не пустота. Мы стоим на песке у реки, неторопливо несущей мимо свои мутные воды. Закатное солнце освещает лицо женщины, делая его еще прекраснее. Ее черные глаза блестят, когда она отвечает:

— Вы за пределами Цветущей долины. Не бойтесь, я верну вас обратно, когда придет время. И я не безумна, Серпетис. Вы все узнаете в свое время.

Мне и так все понятно. Магия. Маги заколдовали нас, та брошенная в костер трава была волшебной. Я все еще стою у костра, а все это — и закат, и река, и женщина — лишь морок, наведенный магией. И она, как истинный маг, бормочет всю ту муть, что они обычно бормочут.

— Нет, Серпетис, это не морок, — качает Энефрет головой. — Смотри.

Она взмахивает рукой, и мы оказываемся посреди пепелища. Это моя родная деревня. Я узнаю щербатые стены домов, развалины кузницы, вижу разбросанные вокруг куски глиняных кувшинов и остатки орфусы, растоптанные копытами чужих лошадей. Все кажется таким настоящим, что я делаю шаг вперед — и тут же замираю, боясь, что морок рассеется.

Мне одновременно больно и радостно находиться здесь. Это мой дом, но что же стало с ним! Дома, в которых жило не одно поколение людей, разрушены. Животные убиты, поля наверняка вытоптаны.

— Будут и другие, — говорит женщина.

Цилиолис озирается по сторонам с ошеломленным видом. Я качаю головой и все-таки шагаю вперед. Проваливаюсь ногой в пепел. Слышу хруст, вдыхаю запах трав.

— С другого берега реки придут еще люди. Их будет больше, — говорит Энефрет, ласково глядя на меня. — Серпетис, мы на самом деле здесь, у тебя дома. Мы вернемся к костру, когда найдем то, что тебе нужно.

— Неутаимую печать, — говорит Цилиолис рядом. — Ты ведь о ней говоришь?

— Да, дети, — говорит Энефрет, и я морщусь от этого прозвища. — Я говорю о ней.

Я понемногу осознаю ее слова. Мы в деревне, там, где я вырос и в последний раз видел отца и мать. Я стою там, где еще недавно был дом травника, а через десяток шагов от нас лежит куча глины и соломы, которая была когда-то моим домом.

— Неутаимая печать здесь, Серпетис, — говорит женщина. — Забирай ее и идем. У нас нет времени, нам еще нужно навестить дом Цилиолиса.

— Ты — самая сильная из магов, которых я когда-либо видел, — говорит Цилиолис уже у меня за спиной.

Я быстро иду к развалинам своего дома. В глазах от ветра стоят слезы, сердце сжимается так, что больно дышать. Эта женщина — ненавистный мне маг, но она перенесла меня сюда. Она дала мне возможность сделать то, ради чего я сюда и направлялся. Я не знаю, с какой целью — уж явно не потому, что я ее сын, но я ей благодарен.

Быть может… Потом… Она перенесет меня к матери?

Я добираюсь до развалин и на мгновение замираю, ощущая в сердце невыносимую боль. Я жил здесь восемнадцать Цветений, я разбивал коленки об эти камни, я помогал матери доить круторогую корову, которая жила в этом хлеву, здесь отец учил меня владеть мечом и говорить, как благородный.

Посреди черепков и соломы лежит чудом уцелевший глиняный стаканчик для соли. Я присаживаюсь на корточки и поднимаю его с земли.

— Возьми его на память, Серпетис, — говорит Энефрет. Она и Цилиолис стоят чуть в отдалении, не нарушая моего права на прощание с домом. — Ты вряд ли вернешься сюда. Может быть, в старости.

Я поворачиваюсь к ней, и на ее лице столько сострадания, что, кажется, вот-вот польются слезы. Она протягивает руки, раскрывая объятья, но я не готов играть в ее игру. Я прячу стаканчик в карман корса и в растерянности гляжу по сторонам.

— Это твой дом? — спрашивает Цилиолис.

Я только молча киваю. Если он скажет хоть слово с усмешкой, я просто убью его.

Я пытаюсь сориентироваться, понять, где была дверь и с какой стороны мне нужно искать печать. Но вокруг столько воспоминаний, что я не могу думать ни о чем. Даже слова Энефрет кажутся мне просто словами, хотя она говорит о моем будущем.

Предопределяет его, хоть и не так резко, как маг у костра.

— У нас было одно окно, на восходной стороне, — бормочу я себе под нос. — Печать может быть или там, или у порога.

— Поторопись, Серпетис, — повторяет Энефрет. — Нам нужно спешить.

Неподалеку от меня валяется лопата с обгоревшим черенком. Это явно не отцовская, как она оказалась здесь, я не знаю. Я берусь за лопату и после первой же попытки вскопать землю натыкаюсь на что-то твердое. Это большой камень. Я готов отступить, но Энефрет говорит мне, что надо продолжать, и я подчиняюсь ее мягким словам.

Не знаю, почему.

Я обкапываю этот камень с трудом, вспотев и запыхавшись. Он огромный, и нам не поднять его даже вдвоем с Цилиолисом. Энефрет подходит ближе и, когда я уже готов позвать Цилиолиса на помощь, просит отойти.

Она наклоняется, и черные волосы жидкой рекой текут по ее спине. Она по-прежнему обнажена, но теперь ее нагота меня не трогает. Как будто так она и должна выглядеть…

Энефрет кладет руку на камень и замирает. Земля начинает расходиться в стороны, осыпаться, шуршать, шептать что-то тихое, но зловещее.

— Ты маг земли! — восклицает за спиной Цилиолис.

Земля расходится, и вскоре камень уже сидит в глубокой яме. Энефрет поднимается, не отпуская руки, и камень поднимается тоже. Он словно прилип к ее ладони. Энефрет взмахивает рукой, и камень размером в две моих головы легко улетает прочь. В образовавшейся яме я вижу железную шкатулку.

— Нет, — говорит Энефрет Цилиолису, пока я тянусь за шкатулкой. — Я не маг земли. Я ее создатель. Я бог.

19. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

— Пожалуйста, выпей моей крови, — говорит Уннатирь.

В глиняной чаше закручиваются вихрями маленькие водовороты, пляшет, растворяется в воде ярко-алая капля. Пальцы Унны покрыты рубчиками от бесчисленных уколов, и ей приходится несколько раз колоть зубом тсыя кожу, чтобы пошла кровь.

— Здесь повсюду моя кровь, — говорит она, обводя рукой вокруг. — Ты можешь отравиться. Пожалуйста, Инетис, выпей.

Я знаю, что так положено, но мне противно. Закрыв глаза, я беру чашку в руки и подношу к губам. Это всего лишь мой разум играет со мной, но мне кажется, я чувствую исходящий от воды терпкий запах. К горлу подступает тошнота, я качаю головой и отставляю чашу прочь.

— Нет. Прости, я пока не могу. Надо собраться с духом.

Она кивает и отворачивается к очагу, на котором кипит бульон из крабов-пискунов. Утром, пока я еще спала, Унна наловила их, разделала и теперь готовит нам трапезу.

— Куда ушли Мастер и Фраксис? — спрашиваю я. Вопрос так и вертится на языке, но я все ждала, что она сама скажет. Терпения мне не хватило.

— У Мастера есть дела в лесу, — коротко отвечает Унна. — О Фраксисе я не знаю. Я не видела его раньше.

Она снимает ложкой навар и стряхивает прямо в пламя. Огонь коротко трещит. Унна поворачивается к раскрытому окну и смотрит куда-то вдаль. Я замечаю вспухшие длинные царапины на ее руке.

Царапины от человеческих ногтей, идущие от локтя и до запястья. В свете пламени очага они кажутся почти черными.

Мастер и Фраксис говорили о ней в тот день. Клетки. Она была в клетках — и выжила, и не сошла с ума, хотя чарозем наверняка пытался овладеть ее разумом. Он всегда пытается.

— Мастер и Фраксис вернутся завтра, — говорит Унна, снова глядя на меня. Она замечает, что я гляжу на ее руку и быстро опускает рукав рубуши, прикрывая царапины. — Не смотри.

— Что случилось с тобой в клетках? — спрашиваю я.

— Не то, чего бы я хотела, — говорит она. — Что случилось с тобой, Инетис? Почему правительница Асморанты здесь, а не дома, с мужем и ребенком?

— Не то, чего бы я хотела, — говорю я.

— Выпей моей крови, — напоминает она.

Я подношу чашку к губам, послушно, как ученица. Запах как будто стал еще сильнее. Задержав дыхание, я одним глотком выпиваю воду с каплей крови отшельницы, мага крови и воды, ученицы Мастера, Уннатирь. Вода обжигает горло ледяным холодом, спускается в желудок — и мой живот пронзает сотней острых игл. Я сжимаюсь на лавке, обхватив себя руками и закрыв глаза. Прохладная рука ложится на мой лоб, голос Уннатирь быстро что-то шепчет, но мне не становится лучше. Я наклоняюсь и открываю рот, из которого обильно течет слюна.

Унна подставляет чашку мне под подбородок, гладит меня по голове.

— Сейчас пройдет. Кровь и вода по жилам текла, кровь налево, вода направо, кровь и вода жизнь несла, кровь не отрава. Кровь не отрава. Кровь не отрава.

Жжение в животе постепенно затихает, я могу дышать и могу открыть глаза. Унна убирает чашку, отставляет ее на стол и смотрит на меня, повторяя последние слова.

— Хорошо, Инетис. — Я киваю, когда боль отступает, и Унна замолкает. — Теперь все хорошо. Моя кровь не опасна для тебя.

Она снова возвращается к очагу, помешивает бульон. Берет из кучи у очага ягоду фуфра и начинает ее чистить, изредка морщась от боли в руке. Кожу наверняка тянет, я вижу, как царапины вспухают, а потом корочка на одной из них лопается, и наружу показывается капелька крови.

— Позволь, я сделаю, — говорю я. Я ношу ее одежду, ем и сплю в ее доме. Мне не хочется быть обязанной еще больше, если она заболеет потому что рана не сможет зажить. — Я умею.

Унна смотрит на меня и поднимается с корточек, чтобы молча отдать мне нож.

Я так давно не чистила фуфр, не резала морковь, не мочалила суповину. Как будто все это было в другой жизни, которую Инетис потеряла в тот день, когда вошла в сонную Мланкина шесть Цветений назад. Руки не сразу вспоминают, как правильно держать фуфр, и я пару раз чиркаю ножом по пальцу.

Унна не сидит, глядя на меня. Она занимается другими делами — подметает пол, проверяет связки трав в углах, заглядывает в стаканчик с солью, чтобы удостовериться, что ее достаточно.

Я забрасываю порезанный фуфр в бульон и добавляю длинные волокна суповины. По дому плывет запах, он напоминает мне запах супов, которые так часто готовила мама.

Это были не просто супы, а настоящие травяные отвары. От простуды, от черномора, от больных зубов, для глаз и для ноги, для силы и для быстроты ума. Папа смеялся, говорил, что мама готовит нас для похода через пустыню, не иначе. Мама тогда указывала на мои вечно покрытые синяками руки и спрашивала отца, устраивает ли его цыпленок вместо дочери.

— Инетис синюшна той самой благородной синевой, которую так любят в Шембучени, — говорил папа. — У тамошнего наместника растет сын…

— Я не пущу свою дочь к этим лягушкам болотным, — возражала мама. — Дышать вонью, жить в сырости? Нет уж. Инетис, доедай, я подолью тебе еще супу.

— Ты, кажется, из Шембучени? — спрашиваю я Унну, когда она заносит с улицы высохшее белье — и мою ночную одежду, увидев которую, я краснею.

Она кивает, складывая одежду в стопки на столе, который уже успела вымыть после утренней трапезы. Рубуша и корс Мастера, ее собственные рубуша и корс. Она складывает корс и задумчиво гладит ткань рукой, как будто что-то вспоминает.

— Да, — наконец, отвечает. — Родилась я там.

— Ты не была дома с тех пор, как стала ученицей?

Унна смотрит на меня и молча качает головой. Лучи солнца скользят по шраму, он кажется настоящей трещиной на ее приятном лице.

— А это откуда? — Я провожу пальцем по своему лицу.

— Ударилась. — Она пододвигает в мою сторону аккуратно сложенную ночную одежду. — Это твое. Пока ты будешь носить мою одежду. Мастер не сказал мне, как долго ты здесь пробудешь, поэтому я пойду пока устрою тебе постель. Я не могу постоянно спать на полу, будем меняться.

Я и не ждала оштанского полотна для постели, но слова Унны, прямые, как и ее взгляд, меня задевают.

— Я и не думала лишать тебя твоей кровати, — говорю я. — Я здесь не по своей воле, но Мастер сам пригласил меня.

— Может, он отдаст тебе свою сонную, — говорит Унна задумчиво. — Он в последнее время спит так мало.

Мы обе замираем, когда снаружи раздается громкий треск — как будто треснуло пополам большое дерево. Трещат ветки, шелестит листва, раздаются громкие голоса. Я смотрю на Унну, она напугана не меньше меня. Это вековечный лес, здесь не рубят деревья. Здесь не ходят чужаки. Здесь и свои ходят молча, потому что лес не любит пустых слов.

— Что это?

Унна только качает головой. Она напряжена, рука тянется к зубу тсыя, сжимает его.

— Оставайся здесь, Инетис, — говорит она, не глядя на меня, и выходит из дома. Я подхожу к окну и вижу, как она осторожно идет по поляне в направлении голосов. А они становятся все громче. Как будто сюда идет десяток людей, не меньше. Десяток вышедших на прогулку по вековечному лесу людей.

Я не понимаю, что происходит.

Оглянувшись на очаг, я вижу, что суп вот-вот убежит и зальет пламя. Я хватаю ложку и начинаю помешивать кипящее варево, гадая, что происходит снаружи. Я не знаю, что Унна намерена делать, я не знаю, как мы будем защищаться в случае опасности. Я перебираю в уме подходящие слова, бешено мешая ложкой суп, пока он не утихомиривается и не сдается.

Отбросив ложку, я выбегаю наружу, не собираясь сидеть и ждать, пока что-то случится. Унна стоит посреди поляны и глядит на восход. Я встаю рядом и тоже смотрю туда, где извилистая тропа петляет меж деревьев, уходя глубже в лес.

И не верю своим глазам. По тропе, той, что недавно привела нас с Фраксисом сюда, к поляне идут люди. Много людей с топорами, друсами и ухмылками на лицах — и они видят нас, смотрят в нашу сторону, машут нам руками. Они одеты не как воины, а как лесорубы, но в их облике есть что-то странное, в их шагах, нетвердых и коротких, в их хохоте и выкриках, разгоняющих мелких животных, в топорах, которые они держат в руках так, словно до этого никогда не держали.

— Этого не может быть, — говорит Унна. — Без дорожной травы в эту часть леса попасть нельзя.

Она стоит, в растерянности теребя подвешенный на ремешке зуб и глядя на приближающихся людей. За несколько десятков шагов до поляны тропа становится почти прямой, и нас уже хорошо видно. Я пересчитываю чужаков. Девять. Двое с друсами, остальные с топорами и веревками, и среди них ни одного, чье лицо внушило бы мне доверие.

— Красотки! — раздается жизнерадостный голос, и мы вздрагиваем. — Не хотите ли угостить усталых путников чем-нибудь вкусненьким? Что делают такие милашки посреди вековечного леса?

— Этого не может быть, — снова повторяет Унна. — Это какой-то морок, я не знаю, что это.

Она смотрит на меня.

— Ты их тоже видишь?

Друс со свистом прорезает воздух и вонзается в траву у ее ног. Унна вскрикивает и подпрыгивает от неожиданности, я хватаюсь за сердце, которое готово вырваться наружу через горло. Это не морок, потому что морок не способен тебя убить, каким бы правдоподобным он ни был.

Это люди. Вооруженные люди, которые вовсе не удивлены тем, что наткнулись на нас посреди вековечного леса. Как будто они знали, куда идут и кого встретят.

Я жду, что Унна что-то сделает, но она замерла, словно друс все-таки пригвоздил ее к земле. Мужчинам остается несколько шагов — и вот они уже на поляне. Подходят ближе, разглядывают нас, останавливаются, даже не пытаясь изобразить добрые намерения. А мы застыли, как истуканы, и просто не в силах сдвинуться с места.

Я прихожу в себя первой. Смотрю в глаза тому, кто остановился ближе всех, сжимаю губы и прищуриваюсь.

— Что нужно вам и вашим людям посреди леса? Это не ваше место.

Я говорю не как испуганная вторжением женщина, а как недовольная приходом незваных гостей хозяйка дома. И им это не нравится. Они пытаются нас окружить, обойти со всех сторон, но Унна стряхивает с себя оцепенение и приходит мне на помощь.

— Уходите, — говорит она, и я чувствую, как ее магия оживает, пробуждается ото сна, движется вокруг нас, переплетаясь с моей. — Уходите.

В грудь ей почти утыкается острие друса.

— Ты не напугаешь нас своими чарами, — говорит мужчина. — А вот я запросто проткну тебя насквозь. Мне все равно, в каком виде привезти вас в Шин, маги. Награду дают за мертвых и живых.

Я поворачиваю голову и смотрю на Унну, которая бледнеет как смерть. Шин? Эти люди пришли из Шина?

— Вас послал наместник, — говорит она спокойно, хотя голос дрожит. — Зачем?

— Это не твоя забота и не наша, — отвечает мужчина. — Отвечай, маг, и не вздумай мне врать. Ты видела человека с белыми волосами?

— Какого человека… — начинаю я, но Унна перебивает меня.

— Видела. — Она бледнеет еще сильнее, опущенные по бокам руки сжимаются в кулаки. — Я видела человека с белыми волосами в конце двоелуния, когда…

— Да нет же, маг, — перебивает ее все тот же мужчина так нетерпеливо, что это звучит как грубость. — Не чевьский круг, не двадцать Цветений назад. Вчера, сегодня, три дня назад ты видела человека с белыми волосами?

Унна качает головой, на ее лице такое облегчение, что оно не может не вызвать подозрений. И если его вижу я, глядя краем глаза и слыша краем уха, то его обязательно заметят те, кто смотрит Унне прямо в лицо.

— Ты знаешь, о ком мы говорим? — спрашивает мужчина, пристально вглядываясь в ее лицо. — Правда, маг? Отвечай!

Магия взметается вверх, окутывая Унну невидимым для немагов облаком. Она чувствует опасность, но солгать не может, хоть и отчаянно желает — я слышу это в ее дыхании, в голосе, в словах.

— Да, — говорит она. — Если вы говорите о человеке с белыми волосами и синими глазами, которого зовут Серпетис, то я его знаю.

Унна едва не плачет, рассказывая то, что предпочла бы скрыть. Глаза мужчин загораются, они явно рады услышанному. Это успех, на который они не рассчитывали. Удача, которая сама свалилась им в руки.

— И ты знаешь, где он?

— Его забрали слуги наместника, — говорит Унна. — Мы его вылечили, а слуги наместника его забрали. Больше я его не видела. Это правда, — добавляет она, когда мужчина качает головой. — Маги не лгут. И вы знаете это.

Он задает еще несколько вопросов, но Унна больше ничего не знает. И уйти бы этим мужчинам своей дорогой, но искушение слишком велико. Густой лес, оружие и две девушки без мужской защиты. Я чувствую их дыхание, чувствую воду, которая бурлит в их телах. Унна наверняка слышит, как тяжело стучит в сердцах чужаков горячая кровь.

Они не торопятся уходить, хотя она сказала им все, что могла сказать. Обступают нас плотным кольцом с улыбками, не предвещающими ничего хорошего.

— Что еще вам нужно? — спрашиваю я. — Идите своей дорогой, люди наместника. Мы ничем больше не сможем вам помочь.

— Будешь раскрывать рот, и разговор вести будем совсем по-другому.

— Не зли их, — тихо говорит Унна, но злость тут ни при чем. Это не она будоражит их мысли и заставляет глаза блестеть.

Это похоть.

Я еще раздумываю, когда по взмаху руки предводителя мужчины набрасываются на нас. Их девять, нас всего двое. Нас разделяют так ловко, что мы не успеваем коснуться друг друга — и обменяться родственной магией. Крик Унны эхом разносится по лесу и тут же обрывается звуком удара.

— Я невинна! — кричит она, пока ее тащат прочь от меня. — Пожалуйста, не надо! Я невинна!

Она сопротивляется изо всех сил, но это бесполезно. Только теряет силы. Только распаляет их, этих мужиков, которые магов и за людей-то не считают.

Все эти мысли проносятся у меня в голове, пока меня оттаскивают к другому краю поляны. Я не кричу и почти не вырываюсь. Я вижу, куда меня тащат — к воде, к ручью, от которого испуганно прыскают в разные стороны мелкие козявки.

— Ну а ты что? — скалится мне в лицо мужчина, задававший вопросы. — Что не кричишь? Привыкла магов обслуживать? Думаешь, легко отделаешься?

Они швыряют меня в траву. Крики Унны оглашают лес, но я молчу и даже не вскрикиваю, когда один из мужчин влепляет мне пощечину — просто чтобы не смотрела на него, чтобы понимала, кто здесь главный. После быстрого обмена репликами решают, что первым к делу приступит предводитель. Он подходит ко мне, на ходу развязывая пояс сокриса и не замечая, что лежу я волосами в холодной воде ручья. В воде, которая подчинится мне прямо сейчас, когда я скажу ей

убей их

— Вода принадлежит мне, — говорю я громко и вытягиваю вперед руку.

Ничего не происходит. В глазах мужчины появляется страх, словно он только что вспоминает, что собрался овладеть той, которая живет в вековечном лесу, на поляне посреди вековечного леса. Но вода спокойно течет мимо, и никто не падает на землю, корчась в судорогах, а значит

а теперь убей их

— Ну что, маг, сама снимешь сокрис или нам постараться?

Вокруг хохочут. Меня хватают за руки и за ноги, разводя их так широко, как только возможно. Унна уже не кричит, и я боюсь, что опоздала, но я не могу торопиться, потому что эта вода меня не знает, и она не привыкла подчиняться той, кто ей никогда не приказывал.

— Моя вода или нет, причини вред, — говорю я тихо, глядя мужчине в глаза, когда он наклоняется. Тянет руку к кушаку моей бруфы. — Причини вред.

— Закройте ей рот, — рявкает мужчина, и чья-то грязная рука зажимает мне рот.

В животе все сворачивается, тошнота такая сильная, что я боюсь, что меня вырвет прямо сейчас. Я дергаюсь, пытаясь убрать с губ потную мужскую руку, но вырваться не могу. Один за другим меня накрывают спазмы.

Только не это. Только не это, приди же в себя, Инетис, они же сейчас причинят девочке боль, они же сейчас вас обеих изнасилуют.

убей же их

Я чувствую, как ручей выбирается из берегов и течет под меня, пропитывая одежду, волосы, заставляя тело покрыться мурашками. Вода очень холодная, она холодна, как лед, но она пришла ко мне на помощь, и это главное.

С трудом дыша через нос, борясь с подступающей к горлу желчью, я изворачиваюсь и, резво повернув голову, на мгновение избавляюсь от закрывающей рот руки.

Мне достаточно просто плюнуть в воду. И перестать дышать, чтобы самой не попасть под действие чар.

Мужчина наваливается на меня, раздвигая мне ноги своим жестким коленом, и тут затекшая под меня вода становится самой отвратительной скользкой стоячей болотной водой в мире. Коричнево-зеленой жижей, в которую я погружаюсь почти полностью, в которой оказывается вместе со мной и тот, кто собрался овладеть мною. Но это еще не все. Вонь от нее поднимается такая, что если бы я не задержала дыхание, я бы прямо сейчас вывернулась наизнанку.

Гниль. Тина. Прожаренные на солнышке дохлые рыбы с разложившимися, съеденными шмису телами.

Они всплывают вокруг нас, они в моих волосах, под пальцами моего насильника, вокруг замерших от неожиданности мужчин.

Они не готовы к такому удару. Мужчины зеленеют лицами, бросаются врассыпную, окатывая себя и друг друга содержимым желудков. Тот, что лежал на мне, скользит, пытаясь встать, и падает прямо лицом в эту вонючую мерзость, когда я резко поджимаю ноги, лишая его опоры. Я поворачиваюсь и быстро ползу прочь на четвереньках. Я слышу, как его выворачивает наизнанку, но уже не смотрю, что будет дальше.

Я вскакиваю на ноги так быстро, как только могу. Бегу, распространяя вокруг себя зловонный запах, к другому концу поляны, где корчится под голым мужчиной обнаженная до пояса Унна. Вода следует за мной, ползет, чавкает, отвоевывая себе пространство, мешает мне двигаться.

Мужчины облегчают желудки у края поляны, они выведены из строя надолго. Но остальные замечают меня и один хватается за друс, и я тоже выдергиваю из земли забытый друс и сжимаю его в руке, тяжело и быстро дыша ртом, чтобы не чувствовать вони.

Я могла бы убить его. Но я боюсь смерти и крови, и боюсь пронзить друсом и Унну. Я призываю на себя воду ручья, я зову эту зловонную коричнево-зеленую жижу за собой, и она неохотно, но подчиняется мне.

Ползет к ним.

Поднимается по щиколотку.

Воняет гнилью и дохлятиной.

— Отпустите ее! Быстро!

Мои волосы заляпаны грязью, одежда тоже, сокрис то и дело сползает вниз. Мужчина замахивается. Если он метнет друс, мне не жить. Я мысленно прошу у Унны прощения и закрываю глаза, понимая, что выход тут только один.

Земля под нами становится мягкой, когда ее пропитывает вода. Мы погружаемся в болото по пояс, а Унна с насильником уходят с головой. Я надеюсь, она задержала дыхание. Я делаю глубокий вдох и опускаюсь в воду, которая сразу же скрывает меня от друса. Он пролетает мимо, древко чиркает по моей макушке.

Дно под моими руками противное и скользкое, и вода кажется грязной и тухлой, но я должна открыть глаза. Это не настоящее болото. Это вредная вода, морок, созданный магией леса и ручья. В ней может утонуть только тот, кто поддастся магии и поверит.

Я выдыхаю и открываю глаза. Белое тело Унны лежит на дне, она бьет ногами в попытке освободиться, но, похоже, ничего не получается. Я вижу ноги бегущих прочь мужчин, видимо, им тоже хочется избавиться от утренней трапезы поскорее.

Я глубоко вдыхаю и снова призываю воду. Теперь ее столько, что я могу встать на дно ногами и выпрямиться. Я отталкиваюсь и плыву к Унне, с трудом определяя направление в этой мутной зеленой воде. Я хватаю ее за волосы и тяну на себя, тяну сильно, причиняя боль, но у меня нет другого выхода.

Мужчина еще бьется в ее объятьях, но уже слабо. Я понимаю, что ошиблась, и что это ему нужна помощь, а не ей. Она в ужасе, но ей магия не страшна, а вот он сейчас наглотается воды и захлебнется, если она его не отпустит.

Я хватаю Унну за голову и заставляю посмотреть на себя.

— Отпусти его, — шепчу я одними губами. — Отпусти. Не убивай его.

Я касаюсь ее пальцев, сжимающих плечи мужчины. Смотрю в глаза, наполненные страхом, вижу, как в воде мерцает зеленоватым светом тонкий шрам, пересекающий ее лицо.

— Отпусти. Ты же убьешь его. Отпусти, отпусти.

Наконец, она кивает. Разжимает хватку, и я тут же тяну ее за волосы прочь. Унна хватает меня за руку, и в этот момент я говорю обратное присловье.

Вода уходит под землю.

Мы с Унной падаем на траву, мокрые, покрытые тиной и травой, облепленные грязью. Вокруг нас стонут, охают и пытаются подняться на ноги обессилевшие от тошноты, ошарашенные мужчины.

Унна плачет, закрывая низ живота руками. Сворачивается в клубочек на боку и сотрясается от рыданий, прижимая руки к лицу.

— Они обидели тебя? Он… успел? — Я с ужасом жду ответа, но к моему облегчению, она мотает головой.

Я поднимаюсь на ноги, не ощущая больше зловония морока. Его быстро разносит ветер, на поляне уже можно спокойно дышать. Подтягивая спадающую бруфу, я оглядываю поляну и нахожу взглядом того, кто пытался меня взять. Он, шатаясь, стоит на ногах, и тоже смотрит на меня. Наши взгляды встречаются.

— Убирайтесь, — говорю я. — Убирайтесь, или я все повторю.

Я не двигаюсь с места до тех пор, пока они не покидают поляну. Осыпая нас отборными ругательствами, клянясь привести сюда отряд солдат, который выжжет поляну дотла.

— Ты еще пожалеешь, что родилась на свет, маг, — говорит предводитель, последним ступая с поляны на тропу.

В следующее мгновение тропа оказывается пуста.

Сначала я не понимаю, в чем дело, но потом прояснившийся разум подсказывает мне разгадку.

Только безумец станет держать дорожную траву в кармане пропитанного водой корса.

— Бродите теперь по лесу до конца времен, — говорю я со злой улыбкой, глядя туда, где тропа скрывается за деревьями.

20. МАГ

Шкатулка кажется тяжелой. Серпетис с трудом достает ее из ямы, кряхтит, ставя на землю — и сразу отступает, как будто она раскалена, и он боится обжечься. Энефрет внимательно за ним наблюдает, ее взгляд светится одобрением, а на губах змеится легкая улыбка.

— Ты молодец, Серпетис, — говорит она своим мелодичным голосом. — Открой ее здесь. Тебе не нужно нести ее к костру. Печать внутри.

Пока Серпетис возится с железным замком, пытаясь открыть его без помощи ключа, я обдумываю сказанное Энефрет, слова, которые она сказала — и которые улетели на восход стайкой перепуганных птиц.

Серпетис не обратил на них внимания. Он как будто и не слышал, как будто пропустил мимо ушей. Но я запомнил и молчать не стану.

— Ты сказала, ты создатель, — говорю я, глядя, как Серпетис снова берется за лопату. — Что значит «бог»?

Она смотрит на меня и глубоко вздыхает. Соски ее грудей напрягаются, и я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как в паху вспыхивает пламя. Энефрет смеется, ее смех заглушает звонкий удар. Серпетис пытается сбить замок лопатой.

— Ты задаешь правильные вопросы, — говорит она. — Но ответы на них я дам тогда, когда вы соберетесь все вместе. Когда я решу, что пришла пора.

На лице Энефрет улыбка, но голос звучит тяжело, и слова подобны камням, падающим с гор во время камнепада. Она говорит, как благородная, но может ли быть благородной женщина, расхаживающая по миру голой?

— Мне не нужна одежда, — говорит Энефрет.

Дзынь! Дзынь!

— Моя природа не похожа на вашу, и потому мне не нужно защищать свое тело от ваших глаз. Ты не сможешь взять меня, Цилиолис. Даже если очень захочешь. — И она усмехается мне в лицо.

Дзынь. Дзынь!

Я чувствую, как горят щеки, но не намерен отводить взгляд. Я не был близок с женщиной ни разу в жизни, но откуда она знает об этом, а точнее, откуда я знаю, что она знает?

— Мне ведом весь этот мир, — говорит Энефрет, делая шаг ко мне. Она внимательно смотрит мне в глаза, ее губы приоткрываются, словно намекая на поцелуй. — Я знаю о твоем желании, Цили, я чувствую твои мысли. Я знаю, что творится у тебя на сердце.

Она касается моей груди своей нежной полной рукой. Поглаживает ткань корса смуглыми пальцами, заставляя сердце сбиться с положенного ритма. Внутри меня кровь превращается в жидкий огонь, она жжет меня, она затуманивает мысли, лишает рассудка.

Мне хочется коснуться ее, уложить на мягкую подушку пепла, прильнуть губами к ее губам. Касаться ее руками, целовать живот и пышные бедра. Погрузиться в ее плоть своей плотью.

Дзынь! Дзынь!

— Я обещаю твоему сердцу покой, — говорит она совсем не то, что я ожидал услышать. — Именно поэтому я и выбрала тебя, Цилиолис. Ты не знаешь, чего я тебя лишаю. Я дам тебе покой. Твоему телу, твоему сердцу, твоим мыслям.

Она касается моего лба, чресл и сердца, и от прикосновения мне становится жарко. По спине под корсом бегут мурашки, снаружи тело леденеет, но внутри меня пылает жар. Желание. Страсть. Похоть.

Мне казалось, Энефрет ниже меня, но сейчас она совсем близко, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Они черны, как уголь, в них полыхают искры и танцуют языки пламени. Я не могу отвести от нее взгляда, я не могу дышать, когда она так смотрит на меня.

— Поцелуй меня, — говорит она, кладя руку мне на затылок. — Поцелуй свою мать, Цилиолис. Поцелуй меня…

Дзы-ы-ы-нь!

— Получилось!

Голос Серпетиса полон ликования, и Энефрет отворачивается, отпуская меня. Я шатаюсь, голова идет кругом, в глазах темно. Что это было? Земля уплывает из-под ног, и мне приходится опуститься на колени, чтобы прийти в себя, чтобы снова научиться дышать и мыслить.

— Касайся неутаимой печати, Серпетис, — говорит голос Энефрет совсем близко. — Не бойся. Верь мне.

Я поднимаю голову, моргаю, чтобы прогнать туман. В руках Серпетиса — небольшой кусок домотканого сукна, скрепленный печатью. Он протягивает к ней руку, но пальцы его дрожат, и коснуться печати он не может. Боится. Любой бы боялся на его месте.

Отзовется печать на его кровь — значит, он наследник Асморанты, сын Мланкина, будущий владетель земель от неба до моря и до гор.

Не откликнется — значит, быть Серпетису владетелем развалин, хозяином пепла и дыма, и ветра, что гуляет над его деревней.

И он колеблется. Рука еле заметно дрожит над печатью, на лице — сомнение. Я надеюсь, что он — наследник. Я надеюсь, что шел за нужным человеком, что мое путешествие и мой плен были не напрасны.

— Не бойся, Серпетис, — говорит Энефрет, подходя к нему.

Я поднимаюсь с земли и вижу, как ее пальцы нежно касаются его занесенной над печатью руки. Энефрет кажется такой маленькой рядом с Серпетисом, хотя мгновение назад была намного выше меня. Маленькая женщина с темными глазами, красивая и такая хрупкая.

Меня вдруг пробивает молнией суеверный страх. Я никогда не видел такой магии. Я никогда не прикасался к чему-то, настолько наполненному силой. Ее пальцы дотронулись до моей груди легко, играючи, но ноги отказались меня держать, а магия теперь бурлит внутри, как в котелке на огне бурлит кипящая похлебка.

Он не отдергивает руку. Позволяет Энефрет сжать свои пальцы и поднести к печати.

Когда они касаются ее, печать вспыхивает ярким алым огнем и рассыпается в прах. Серпетис стоит и смотрит на свою руку в руке Энефрет и молчит. Затем поднимает взгляд и смотрит на нас, и на лице его написано неописуемое облегчение.

— Это значит, что я — наследник, — говорит он, переводя взгляд с Энефрет на меня.

Она кивает с улыбкой, протягивает руку и гладит Серпетиса по щеке. Он покорно позволяет.

— Ты — сын прекрасной Лилеин, — говорит Энефрет. — Сын Мланкина. Наследник Цветущей равнины. Серпетис, этот знак на твоих пальцах будет гореть огнем до конца чевьского круга. После он исчезнет, и ты ничем более не сможешь доказать своего родства с Мланкином.

Энефрет замолкает. Поднимает руку Серпетиса и поворачивает ее ладонью вверх.

Я никогда не видел такого раньше. Кончики пальцев Серпетиса, которыми он касался печати, светятся. Словно огонь тлеет внутри них, словно под кожей каждого пальца пылает маленький костер. Это тоже магия, и это теперь часть него. Ненадолго, до момента, как Черь сменит Чевь на небосклоне, но все же.

— Нам пора идти дальше, — говорит Энефрет и оглядывается на меня. — Цилиолис, мы возвращаемся в Тмиру.

И она закрывает глаза.

На мгновение становится темно, а потом свет возвращается, но все уже выглядит иначе. Колосящиеся поля, далекий лес на горизонте, высокая трава под ногами. Я знаю это место — здесь мы с Инетис бегали в детстве, играли, прятались в траве. Здесь искали травы и пробовали заклятья. Это мой дом, моя родина. Земля Тмиру, до которой от южной границы почти тысяча мересов. И мы прибыли сюда в мгновение ока.

— И тебе, и Серпетису не стоит показываться здесь, — говорит Энефрет так, словно продолжает незаконченный разговор. — Но тебе нужно кое-что сделать, прежде чем мы вернемся в лес.

Я все еще оглядываюсь вокруг, не веря глазам. Серпетис отрешен, он не отрывает взгляда от кончиков своих пальцев, и похоже, ему все равно, что говорит Энефрет. Но не мне.

— Ты войдешь в свой дом, — продолжает она, глядя на меня. — Ты пройдешь так, чтобы тебя не заметили. Тебе нужно забрать из дома покрывало Сесамрин, которым она укрывала вас в детстве. Твой отец хранит его в ее сонной. — На лице Энефрет проступает грусть. — Твоя мать — сильный маг, Цилиолис. Мне жаль, что так вышло, но ее магия поможет нам.

— В чем поможет?

Вопрос задаю не я. Это спрашивает Серпетис, и его лицо сейчас — это лицо Мланкина, уводящего мою сестру в сонную шесть Цветений назад.

— Ты помогла мне найти печать, Энефрет, — говорит он. — Я говорю тебе «спасибо», но до конца чевьского круга все меньше времени, и мне надо попасть в дом своего отца, пока я еще могу доказать, что я наследник.

Он делает шаг назад, не отводя от нас взгляда, и я знаю, что он скажет еще до того, как слова срываются с его губ.

— Я хочу уйти.

— Ты не можешь уйти, Серпетис, — говорит она.

— Ты не можешь меня задержать, — говорит он.

Энефрет делает шаг вперед, и я вижу, как она снова становится высокой. Выше меня, выше Серпетиса, выше самого высокого виденного мною человека. Вокруг становится темно, как будто вдруг настал вечер. С полей тянет холодом, лес угрожающе шумит в стороне, птицы с криком взлетают из травы.

Энефрет теперь по-настоящему огромна. Ее волосы стелятся черной рекой под ногами, на кончиках пальцев сверкает пламя, а лицо больше не привлекательно-смуглое — оно бледное, мертвенное, неживое.

— Ты не уйдешь сегодня, Серпетис, — говорит она, и от звука ее грудного голоса меня пробирает дрожь. — Твоя судьба связана с домом Мланкина, но не так, как ее связываешь ты. Я разрешу тебе уйти завтра и сама перенесу в Асмору, но сегодняшний день и эту ночь ты проведешь со мной.

Он смотрит на нее, и я вижу на его лице уже знакомое мне выражение. Это Серпетис — тот, что ненавидит магов и магию, тот, что признает меч и силу и не верит в заклятья и травы. Хотя как тут можно не верить?

— Я приказываю тебе отпустить меня, — говорит он. — Именем правителя Асморанты.

Энефрет смеется, голос эхом раскатывается по земле, заставляя ее задрожать.

— На этой земле и в этом мире приказываю я, — говорит она.

Взмах руки — и Серпетиса подхватывает поток воздуха. Он зависает над землей, и спустя мгновение из его груди вырывается крик боли. Корчась от боли, не в силах даже кричать, извиваясь в незримой хватке, Серпетис пытается вырваться — но из этой хватки вырываться бесполезно. Я вижу, как краснеет его лицо, как сжимаются зубы, как течет по коже пот. Энефрет молча наблюдает за ним, она ни разу не оглянулась в мою сторону.

Серпетиса выгибает дугой, суставы выворачиваются, я слышу хруст костей, которые готовы сломаться. Он, сын Мланкина, задыхается от боли. Так же, как задыхалась от боли его жена, моя Инетис. Я смотрю на его страдания и представляю себе боль и муки Инетис. Ее сжигаемое заживо внутренним огнем тело, ее страх и отчаяние, и надежду, которой Мланкин лишил ее, убив нашу мать.

Но боль Серпетиса не приносит мне удовольствия. Это его отец должен страдать, это он должен мучиться. Я готов сделать шаг и просить Энефрет отпустить его, но тут она резким взмахом руки сверху вниз прекращает пытку.

Серпетис мешком валится к ее ногам.

— Ты еще не понял, кто я, смертное создание, — говорит она, пока он кашляет и стонет, пытаясь прийти в себя. — Я могу превратить тебя в пыль одним движением руки. Ты будешь подчиняться мне или умрешь, Серпетис, сын Дабина. Выбирай сейчас. Мое терпение на исходе, а твои мысли так непроходимо глупы.

Она снова вытягивает вперед руку, и невидимая сила поднимает Серпетиса на ноги.

— Говори.

Он еще задыхается, и ему еще больно, и он запомнил мое молчание и то, что я не попытался ему помочь — я успеваю заметить это в его взгляде. Голос Серпетиса слаб, но слова хорошо различимы.

— Хорошо, Энефрет, — говорит он. — Ты сильнее. Ты можешь заставить меня подчиниться.

Она снова становится той соблазнительной женщиной, которой предстала пред нами у магического костра. Становится меньше, темнеет, сочувственно вздыхает. Берет Серпетиса рукой за подбородок и смотрит ему в глаза — долго, пристально.

— Мне не придется тебя заставлять, — говорит она. — Я не стану больше мучить тебя, Серпетис. Когда колесо повернется, твоя судьба настигнет тебя. И тогда ты все сделаешь сам.

Она поворачивается ко мне.

— Поторопись, Цилиолис. Возвращайся сразу же, и ни с кем не разговаривай.

Мысль о том, чтобы снова переступить порог родительского дома, кажется мне странной. Я не был там шесть Цветений, я ни разу не подходил к дому ближе, чем на мерес. Я знал, что мой отец жив и здоров, знал, что Тмиру по-прежнему находится в его власти, но не виделся с ним ни случайно, ни намеренно.

Я исчез сразу после того, как Инетис стала женой Мланкина. Уже потом меня настигли слухи о собственной смерти — якобы Цилиолис, сын наместника Тмиру, умер от какой-то болезни или от случайного удара друсом, или от очищающего огня. Я не знаю, кто их распустил, но слухи играли мне на руку. Мою мать искали пять долгих Цветений. Обо мне не почти не спрашивали. Просясь переночевать в какой-нибудь домик, я не всегда закрывал капюшоном или чарами лицо, но меня никогда не узнавали. Возможно, это были какие-то материнские чары. Может, мама пыталась защитить меня, того, кто остался верен магии и не предал ее, как предала Инетис.

Я подхожу к дому; он пуст и тих. Завешенные шкурами окна не пропускают света, в конюшне не фыркают лошади, на дворе не копошатся в грязи куры. Даже работников не видно, и это кажется мне странным.

Кажется, здесь недавно прошел дождь. Земля липнет к ногам, я оставляю четкие следы в темно-коричневой глине. Как же давно я здесь не был. Как же давно.

Остановившись у задней двери, я оглядываюсь по сторонам. Энефрет сказала, что меня никто не должен видеть, и мне нужно быть осторожным. Я открываю дверь, стараясь не шуметь, и захожу в темный коридор, полный воспоминаний.

Никто меня не встречает.

Мамина сонная — первая по правую руку. Я жду, пока глаза привыкнут к мраку, и замираю, когда вижу белесоватые очертания железного клинка в чьей-то руке. Кажется, я ошибся, и дом все-таки не пуст.

— Что забыл тут, чужак? — спрашивает мой отец, направляя клинок мне в сердце.

Я кляну себя. Если бы в дом наместника можно было вот так запросто проникать незамеченным, ни я, ни Инетис не дожили бы до конца своего первого Цветения. Но в доме нет работников, и его никто не охраняет. И внутри темно, как в колодце, и пахнет прошлым, которое не хочет уступать место будущему.

— Отец, — говорю я, и очертания клинка дрожат. — Это я, Цилиолис.

Я уже нарушил наказ Энефрет, позволив себя увидеть. И я просто не могу развернуться и уйти, когда отец смотрит на меня, спустя столько времени, столько дней страданий и горя.

— Цилиолис? — говорит он, не опуская клинка, и в голосе отчетливо звучит недоверие. — Мой сын умер много Цветений назад. Ты не можешь быть им. Кто ты, маг? Отвечай, или я проткну тебя, и твоя магия тебя не защитит.

Он не узнал моего голоса. Мой собственный отец считает меня мертвым… и только тут до меня доходит, почему в доме нет света, и окна завешены. Отец плачет по Инетис, по своей дочери, по син-фире Асморанты, которая отправилась в бездну четыре… пять дней назад? В своем путешествии я совсем потерял счет времени.

Мой отец лишился жены, сына и теперь дочери. В темноте коридора я смотрю на него, и глаза жгут слезы. Я не могу сказать ему, что Инетис жива. Я не могу дать ему надежду, потому что ее нет. Маги не могли мне солгать, но они могли ошибиться.

— Отец, — говорю я снова. — Это я. Я, твой сын.

Острие клинка упирается мне в грудь, заставляя замолчать.

— Выйди на свет, — говорит отец. — Открой дверь, чтобы я мог увидеть твое лицо и выйди из дома, в котором тебя не ждали.

Я нащупываю рукой дверь позади себя и толкаю ее, позволяя свету бегущего к закату солнца осветить коридор. Переступаю порог, не оглядываясь назад, выхожу на свет, не отрывая глаз от коридора и человека, стоящего там с оружием благородного в руке.

От увиденного у меня сжимается сердце.

Я не видел отца шесть Цветений. Он был молодым красивым мужчиной, властным, сильным, надменным. Стоящий передо мной старик просто не может быть наместником Тмиру. Он похож на халумни. Как будто не шесть Цветений прошло, в пятьдесят шесть. Седые волосы, глубокие борозды морщин на щеках, складки в углах рта. Только плечи по-прежнему расправлены, да рука, сжимающая клинок, не дрожит.

Он застывает на месте. Роняет меч и делает шаг ко мне, глядя на меня глазами, полными слез. Качает головой, словно не веря тому, что видит, тянет ко мне костлявую руку.

— Цили, — говорит он надтреснутым голосом. — Цили, сынок. Это ты. Ты жив, ты вернулся домой.

Я делаю шаг ему навстречу и обнимаю его. Прижимаю к себе, глажу по сухой спине, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Когда я успел перерасти своего отца, когда я успел стать мужчиной, а он — стариком?

— Инетис умерла, — говорит мне отец. — Ты знаешь? Мланкин убил ее, убил мою девочку. Он даже не сказал мне, что она больна. Известия принесли приехавшие на ярмарку работников фиуры. Я даже не знаю, что стало с ней. Не знаю, здоров ли мой внук, или мне вскоре ждать известий и о его смерти.

Я отстраняюсь и смотрю на него. По моему лицу текут слезы, но глаза отца сухи. Эти колодцы уже пересохли, это сердце уже выплакало все, что можно выплакать. Он смотрит на меня и кивает, и похлопывает меня по плечу, ободряя.

Отец, это я должен тебя ободрять, потому что я знаю то, чего не знаешь ты. Потому что я потерял Инетис, но могу снова ее обрести, а что будет с тобой, когда я уйду с Энефрет, взяв то, за чем пришел?

— Крепись, сынок, — говорит отец. — Мы потеряли наших женщин, но женщины слабы, и они всегда умирают раньше. Цветы всегда вянут рано в Цветущей долине. Всегда.

Мой отец — один из самых сильных людей в моей жизни.

Потеряв все, что любил, встретив того, кого считал мертвым, он внешне стал дряхлым стариком — но сохранил внутри стержень, который не позволил ему сломаться.

Мне хочется тоже иметь такой стержень. Быть сильным. Сказать ему, что я отомстил за смерть матери и спас Инетис от проклятия. Обещать вернуть сестру домой и выполнить это обещание.

Но я даже не смог заставить его узнать себя.

— Зайдем в дом, — говорит отец. — Нам есть, о чем поговорить. Нам есть, кого оплакать.