Бессмертный избранный (СИ)

Удалившись от деревни на расстояние нескольких полетов стрелы, я замечаю впереди, у берега, остатки чьего-то костра. Мысль об огне и тепле заставляет меня поежиться и обхватить себя за плечи руками. Мне нужен огонь, мне нужна еда, мне нужен отдых. Я решаю воспользоваться этим кострищем и улечься спать у разведенного огня. Ночные твари боятся пламени. Оно их отпугнет.

Возле берега я нахожу заросли дудуков, с помощью острого зуба срезаю стебли, призываю на себя воду из них, заставляя высохнуть. Теперь они готовы стать кормом для огненного зверя. Я укладываю стебли в кучу на угли и с помощью камня и зуба высекаю искру. Она попадает на сухие стебли и заставляет их вспыхнуть. Огонь жадно набрасывается на дудуки, я подкладываю еще и еще. Наконец, пламя разгорается. Из стебля и своего волоса я делаю удочку, а из червя, найденного в мокрой земле — наживку. Вскоре на огне жарится пара рыбешек.

Я допиваю воду из фляжки и наполняю ее речной водой. Зуб тсыя и несколько слов очищают воду от грязи. Рыба готова, и я достаю ее из огня и, обжигая пальцы, начинаю вечерничать. Тьма сгущается вокруг пламени, словно обступая костер. Солнце уходит за горизонт, и сумрак выныривает из реки, оглядывается вокруг и потом почти лениво вползает на берег. Шепот бегущей мимо воды становится чуть громче в тишине, убаюкивает, навевает сон. Я доедаю последнюю рыбину и швыряю кости в огонь, чтобы не привлекать объедками ночную живность. А она уже бродит, правда, пока не решается подойти ближе к огню. Я слышу, как кто-то ворчит поблизости, как шуршит под тяжелыми лапами сухая трава.

Зубом тсыя я колю палец и выжимаю из крошечной ранки каплю крови. Капаю на палец воду из фляжки, чтобы две сущности, которыми я имею силу управлять, смешались, стали сильнее.

— Кровь и вода, защита моя. Кровь и вода, защита моя.

Я опускаю палец в горлышко фляжки и разбалтываю кровь в воде. Поднявшись, наливаю воду в ладонь и разбрызгиваю вокруг костра, продолжая еле слышно проговаривать заклинание. Я слышу, как во мраке кто-то фыркает, и понимаю, что, должно быть плеснула водой в какое-то животное. Заклятье это безопасное, но неприятное. Живность будет держаться поодаль от огня. На брызги лучше не наступать — лапы будут гореть, словно намазанные огненным рапу.

Мне даже не во что закутаться. Приходится лечь прямо так, на голую землю. Свернувшись в клубок у костра, я вглядываюсь в неприветливую реку. Равнодушно катятся мимо меня ее быстрые воды. Усталые ноги понемногу перестают зудеть и болеть, и я засыпаю мертвым сном.

6. ВОИН

Рана к вечеру начинает болеть, и после прогулки в город я возвращаюсь в выделенную мне комнату, где, улегшись на кровать, проваливаюсь в сон без сновидений. Просыпаюсь я от прикосновения нежных женских пальчиков к своей голой груди. Это Нуталея. Она забралась в мою постель, улеглась рядом и водит пальцами по моей груди, сосредоточенно вычерчивая на коже какие-то узоры.

Уже темно, и очаг не горит, а луны еще не взошли, и я больше догадываюсь, чем на самом деле вижу, что это она. Ее прикосновения торопливы и легки, а тело, прижимающееся к моему, кажется горячим, как нагретый солнцем камень.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Она поднимает голову и глядит мне в глаза, а потом наклоняется и целует то место, которого только что касалась пальцами. У нее влажные губы и после поцелуя на коже остается след.

— Асклакин стар. А ты горяч и молод. Знаешь, каково это — быть вынужденной жить со стариком? — Она снова наклоняется и проводит по коже языком. — Ты так горяч, Серпетис…

Я ухватываю ее за плечи и сажусь на постели, заставляя и ее сесть. Глаза Нуталеи полузакрыты, она тяжело дышит, грудь в вырезе сонного платья вздымается. Тонкое оштанское полотно прилегает к телу, и я чувствую жар ее кожи. Это не страсть, это что-то другое. Я внимательно вглядываюсь в нее, а она замирает в моих объятьях, глядя на меня томным взглядом. Темные глаза кажутся черными. Они поблескивают в темноте.

— Нуталея, тебе нужно уйти, — говорю я.

Она протягивает руки и обхватывает меня за шею. Ее губы скользят по моей щеке, она тянется к моим губам, но я отталкиваю ее. Схватив ее руки в свои, я поднимаюсь, заставляя ее остаться сидеть. Она не сопротивляется, только тихо смеется.

— Я не уйду. Я не уйду, Серпетис, и ты не хочешь, чтобы я ушла.

Я отпускаю ее руки, и Нуталея легким движением сбрасывает с себя платье. Нагое тело кажется смуглым в темноте комнаты. Красивая упругая грудь просит прикосновений и поцелуев, волосы струятся по плечам. Нуталея встает и платье падает к ее ногам, обнажая самое сокровенное.

— Не отталкивай меня, Серпетис. Ты уйдешь и все забудешь, но я буду помнить эту ночь, когда буду ложиться спать в сонной наместника. Я обречена жить с этим гнилым трухлявым пнем. Не отталкивай меня. Позволь мне побыть с тобой, позволь доставить тебе радость. Позволь мне почувствовать жизнь.

Она подходит ко мне и берет в свои ладони мою руку. Голос звучит томно, почти лениво. Лицо ее оказывается совсем близко. Нуталея кладет мою руку себе на грудь, глядя мне прямо в глаза.

— Пожалуйста.

Ее кожа так горяча. Словно опалена южным солнцем. Словно Нуталея горит, сгорает изнутри. Моя рука сама обхватывает ее грудь, и она придвигается еще ближе, поднимая лицо для поцелуя.

— Пожалуйста, Серпетис.

Ее призыв звучит почти отчаянно. Мысль о том, что это прекрасное нежное тело согревает постель старика Асклакина кажется мне отвратительной. Я скольжу рукой вниз, туда, где сходятся бедра прекрасной Нуталеи, и рука моя замирает на полпути.

Она уже еле дышит, губы приоткрыты, из груди готов вырваться стон. Еще мгновение — и я повалю ее на постель и овладею. И я готов это сделать, но только не здесь. В доме наместника, которому я обязан кровом, в доме человека, который отдал мне комнату своего сына, я — не мужчина, и она — не женщина.

Я сын погибшего фиура, а она — любовница владетеля Шинироса.

Я убираю руку и отступаю, с неохотой, не отрывая взгляда от лица Нуталеи, но отступаю. Усилие многого мне стоит, но я не стану тем, кто под крышей гостеприимного хозяина попирает все законы этого самого гостеприимства. Нуталея ждет, замерев на месте. Очевидно, она думает, что я собираюсь раздеться, но когда я наклоняюсь и поднимаю с пола ее платье, все понимает.

Она стремительно шагает вперед и падает мне на грудь.

— Нет! Пожалуйста, Серпетис. — Ее руки цепляются за мои плечи, глаза глядят с мольбой, с отчаянием. — Пожалуйста. Поцелуй меня. Приласкай меня. Овладей мной.

Я качаю головой и мягко отстраняю ее от себя. Она прекрасна в своей страсти, она — одна из самых красивых девушек, виденных мною в жизни. Но она принадлежит наместнику земель, а ему принадлежит земля, которой владел мой отец. И ради памяти моего отца, ради памяти честного человека, я обязан сохранить достоинство.

— Тебе лучше уйти. Асклакин будет искать тебя.

— Он спит, он сегодня выпил много вина, — торопливо и горячо шепчет она. — Мигрис прибудет только утром, и у нас впереди вся ночь, Серпетис, Серпетис…

Но я уже справился с первым безумным порывом. Я даю ей в руки платье и прошу одеться и покинуть комнату. Нуталея стоит, держа в руках одежду, смотрит на меня, и губы ее дрожат. Я отворачиваюсь и иду в другой конец комнаты, где на столе стоит чаша с водой для умывания. Холодная вода освежает кожу и приводит в порядок мысли. Я вижу на столе доску с едой и чувствую прилив голода. Но сначала надо разжечь очаг. В комнате прохладно, а к утру станет еще холоднее.

— Ты мне нравишься, Серпетис, — говорит Нуталея. Я поворачиваю голову и вижу, что она так и стоит голая с платьем в руках. — И я тебе нравлюсь, я же заметила.

— Тебе лучше не испытывать мое терпение, Нуталея, — говорю я. — Возвращайся к себе. Тебе не стоит находиться здесь.

Уложив в очаге несколько брикетов орфусы, как называют в наших краях спрессованный высушенный помет скота, которым топят печи в домах от северной оконечности Каменного водопада до самого Первозданного океана, я нащупываю за очагом огниво и кремень и развожу огонь. Орфуса разгорается не сразу, но дает много тепла. Я опускаю шкуру, закрывая окно, и наконец слышу шаги.

Нуталея, полностью одетая, если этот полупрозрачный наряд можно назвать одеждой, проходит мимо меня к двери. Она замирает на мгновение, словно ожидая, что я передумаю. Мы встречаемся глазами, и я наклоняю голову в знак прощания. Сверкающая слеза сползает по ее щеке, она тоже кивает и молча выскальзывает за дверь.

Подкрепившись, я снимаю с себя чужую одежду и снова забираюсь под одеяло. Мигриса задержали на границе Шинироса какие-то дела, и присланный в Шин скороход донес Асклакину уже вечером, что ждать высокопоставленного гостя сегодня не стоит. Наместник на радостях напился вина и, вернувшись из города, я застал его мертвецки пьяным.

Я ворочаюсь в постели, но сон не идет, потому что мигрис должен прибыть рано утром, и он привезет известия от самого правителя, и мысли мои постоянно кружатся вокруг этого утра и этих известий. Я думаю о своей бедной матери, которая, должно быть, не знает даже, жив ее сын или нет. Я и сам не знаю, уцелела она в той схватке или разделила участь отца. Мне остается только надеяться.

Я намерен дождаться мигриса и отправиться на юг с отрядом Асклакина — он уже пообещал мне крепких работников, которые помогут восстановить дома и даже останутся на первое время, пока в деревню не придут новые работники, которых отберу на ярмарке уже я. Разбойники разграбили мою деревню, но Асклакин не намерен отказываться от земли, которая по-прежнему принадлежит ему — и мне, как наследнику фиура Дабина. Я собираюсь продолжить дело отца. Я уже вызнал на рынке цены и знаю, во сколько обойдется хороший кузнец или травник. Но ни один работник не пойдет туда, где вместо домов — развалины и пепел, а вместо живых — покойники. Асклакин сказал, сельчан предали вековечному лесу. Я был у него в долгу еще и за это. Его солдаты вовсе не были обязаны становиться еще и проводниками. Мало, кому хочется возиться с чужими мертвецами. Но наместник отдал приказ и позаботился о тех, кто проливал кровь за его землю.

Отец не зря ценил Асклакина. Каким бы гнилым внутри ни был этот старик, титул наместника он заслужил. Мой отец редко ошибался в людях, и по здравому размышлению я понимаю, что поступил правильно, когда отправил Нуталею восвояси. Отплатить за дела наместника черной неблагодарностью означало бы подвести отца, мать, означало бы унизить память тех, чьи разлагающиеся на солнце тела собирали по частям и тащили в лес солдаты Асклакина, выполняя его приказ.

Мигрис наверняка поедет со мной вместе. Он должен будет оценить урон, нанесенный разбойниками, и подсчитать, сколько средств нисфиур Мланкин должен будет выделить для восстановления деревни. Быть может, какую-то часть он привезет с собой. Я надеюсь. Впереди конец Цветения, скоро наступят Холода, и деревня к тому времени должна быть построена. Люди должны вернуться домой до того, как землю укроет снег. Мы должны успеть наполнить амбары зерном, а хлева — скотиной.

Золотые руки Демерелис очень бы нам пригодились.

Познания Хмилкина в травах спасли немало жизней — без магии спасли, без этого проклятого колдовства. Я вспоминаю голос отшельницы, ее склоненную голову и песню, которую она напевала себе под нос, накладывая на мою рану повязку. Нуталея сказала, рана под лопаткой затянулась. Отрава, которую несла в себе стрела, могла убить меня. Я выворачиваю руку, пытаясь нащупать на спине шрам. Не сразу, но пальцы находят его — еле заметный бугорок, затянувшийся новой кожей. Я ощупываю его, надавливаю. Боли нет. Кожа вокруг не кажется горячей. Отшельница и в самом деле спасла меня… или это сделал я, выдернув стрелу из раны сразу же, как скрылся от преследователей под сенью леса?

Мне легче думать, что я сам. И хоть она сказала, что в травах ее не было магии, и хоть я знаю, что лгать она не могла, я не могу не признать, что эта глубокая рана зажила слишком быстро. Хмилкин знал травы и умел лечить, но я никогда не видел, чтобы такие раны заживали за несколько дней, даже если он постоянно менял повязки и промывал их.

Я скриплю зубами. А что, если эти проклятые маги научились лгать и не терять свою магическую силу? Что, если эта девка с разрезанным лицом просто соврала мне, чтобы не навлекать на себя беду?

Мой долг и моя обязанность рассказать обо всем Мланкину. Я передам через мигриса свои сомнения, и владетель обязательно прислушается к ним. Ненависть нисфиура к магам может посоперничать с моей, и я это знаю. Отец боготворил правителя, и ненавидел магов так же сильно, как и он — и я ненавижу их едва ли не сильнее.

Я снимаю повязку с раны на животе и оглядываю и ее тоже. Ровные края уже срастаются, но здесь все кажется таким, каким и должно быть. Я возвращаю повязку на место и со вздохом укладываюсь обратно в постель. Мне обязательно нужно обо всем рассказать мигрису. В вековечном лесу вот уже шесть Цветений маги творят, что хотят.

Я почти засыпаю, но донесшийся с улицы резкий окрик заставляет меня открыть глаза и сесть на постели. Я слышу перестук копыт, кто-то выплевывает ругательство. Спустя короткое время плетеная дверь дома открывается, и я слышу торопливые шаги и голоса дозорных.

По деревянному полу дробью рассыпается топот, голоса становятся громче. Я быстро одеваюсь и выглядываю в коридор. Вовремя — из своей сонной выходит заспанный наместник. Всклокоченные волосы, красное лицо — в свете плошки он кажется совсем дряхлым стариком. Незваные гости хорошо одеты и вооружены. Я их не знаю, но Асклакину, похоже, знакомы оба: и высокий мужчина возраста моего отца, с длинными усами, и мужчина чуть постарше, с обветренным лицом, на котором в неровном свете буграми и рытвинами проступают шрамы от черномора. Я видел такие шрамы в деревне. Последняя вспышка пять десятков Цветений назад унесла много жизней по всему Шиниросу.

— Чормала-мигрис, — Асклакин кладет руку на шею и уважительно наклоняет голову, коснувшись подбородком руки. — С прибытием.

Усатый мужчина кивает ему и кладет руку на плечо рябого, и тот едва заметно вздрагивает. Посчитав, что подслушивать будет неблагородно, я выхожу из сонной и кланяюсь мигрису, которого вижу в первый раз.

— Чормала-мигрис.

Тот поворачивает голову и мою сторону и тоже кивает. Рябой разглядывает меня, не говоря ни слова, а мигрис не собирается его представлять, так что мне остается только отвести взгляд и посмотреть на Асклакина. Он кажется недовольным тем, что я присутствую при встрече. От него разит вином и жареным мясом, и наверняка высокопоставленный гость это замечает. Одежда не мятая, но облик неряшливый. Не совсем подходящее время выбрал мигрис для приезда.

Асклакин громко зовет кухонную. Чормала не отказывается от приглашения перекусить после долгой дороги, и его рябой спутник даже причмокивает губами, когда наместник называет блюда, которым собирается их потчевать. Мы дожидаемся, пока женщина разводит в кухне огонь, и все перебираемся туда. Пока она подогревает кашу и мясо, пока режет и обжаривает на толстой железной доске грибы, мы сидим молча. Я слышу за дверью шаги и легкие окрики, видимо, сонные торопятся принести воду и развести огонь в комнатах, где останутся ночевать гости. За окном чернеет ночь, до утра еще далеко. Мигрис и его спутник не кажутся усталыми, они внимательно на меня смотрят и ждут, пока кухонная уйдет.

Асклакин просит вина и выпивает чашку залпом, чтобы немного прийти в себя. Я усаживаюсь на лавку рядом с ним, гости — напротив. Кислый запах пота от одежды наместника ест ноздри. Я радуюсь, когда грибы начинают жариться, и их аромат перебивает эту вонь.

Наконец, кухонная накладывает гостям и мне кашу с грибами и мясом — Асклакин отказывается, вместо этого просит еще вина — и уходит. Наместник снова залпом осушает чашку и поднимает голову, откидывая со лба волосы. Глаза его чуть заметно блестят в свете очага, но взгляд стал ясным, а речь обрела внятность.

— Приступай к еде, Чормала-мигрис. Сонные уже готовят воду для тебя, после еды смоешь дорожную пыль. Мы не ждали тебя раньше рассвета

Очень осторожно, словно боясь отравиться, мигрис пробует кашу. Подносит к губам, втягивает аккуратными ноздрями аромат, неторопливо кладет в рот. Кажется, яство его устраивает. Он задумчиво кивает и в два счета расправляется с едой. Я стараюсь не отставать. В каше чувствуется вкус грибов, мясо отменно прожарено и хорошо посолено. Теплая еда навевает на меня сон, но на этот раз я решаю задержаться и послушать разговор мигриса и наместника, ведь он касается меня и моей судьбы.

— Ты — наследник фиура Дабина, — говорит мигрис, кроша в пальцах толстую сладкую лепешку — угощение, которое кухонная подала к вину. — Как тебя зовут?

— Серпетис, — отвечаю я.

— На вашу деревню напали маги, Серпетис?

— Да, — снова отвечаю я. Глаза у мигриса темные, умные и цепкие; взгляд словно проникает в сердце. Мой ответ заставляет его задумчиво перевести взгляд на наместника. — Это были разбойники, но им помогали маги. Они заставили сбеситься наших лошадей. У них были заговоренные стрелы…

— Сколько тебе лет, Серпетис? — Мигрис не отводит взгляда от лица Асклакина, и тот медленно кивает, словно соглашается с вопросом.

— Восемнадцать Цветений. Исполнилось три чевьских круга назад.

— Кроме тебя в семье есть дети?

— Нет. — Я не понимаю вопросов мигриса, но отвечаю вежливо и полно. — В моей семье я был единственным ребенком. Мать никогда не отличалась здоровьем.

Я вздыхаю.

— Я бы хотел узнать о ее судьбе, мигрис. Она наверняка переживает обо мне.

— Узнаешь. Без всяких сомнений узнаешь, и уже утром.

Я вскидываю на него взгляд, одновременно испытывая восторг и удивление. Асклакин отправлял кого-то в деревню, где нашли временное пристанище мои земляки? Или это мигрис уже озаботился? Может, потому он так и торопился — не хотел пропустить возвращение скорохода?

— Как прошло путешествие, Чормала-мигрис? — спрашивает Асклакин. — Спокойно ли на дорогах Шинироса?

Мигрис смеется в усы, отхлебывает вино. Его рябой спутник все еще ест, неторопливо смакует кашу, разделяет трезубцем волокна мяса, аккуратно насаживает и отправляет в рот кусочки грибов. К вину не притрагивается, хоть и не отказался, когда кухонная поднесла кувшин. Мне кажется все более странным этот человек и его присутствие рядом с мигрисом. Асклакин не спросил его имени, Чормала-мигрис не назвал, но в сердце у меня ясное чувство — мне кажется, наместник знает, кто это, знает — но не хочет говорить до поры до времени.

И почему мне кажется, что это знание связано со мной.

— Шиниросские дороги — самые сверкающие дороги во всей Асморанте, — говорит мигрис. — Столько воинов с друсами я не видел со времен расправы над магами.

Я вспоминаю свои размышления, но пока молчу. У меня еще будет время поделиться с мигрисом этими догадками, пока я хочу послушать, что он скажет.

— Ты ехал по Обводному тракту, — тонкие губы наместника кривятся в улыбке. — Маги иногда выходят погреть на солнышке свои старые кости. Мои ребята с друсами следят, чтобы они не перегрелись.

— Да, у вас лесок под боком, — замечает мигрис.

Лесок. Только житель Асморы может позволить себе так пренебрежительно отзываться о вековечном лесе.

— Мы чтим запрет, — говорит Асклакин, тоже принимаясь за лепешку. Слова его звучит невнятно — рот набит тестом.

— Скорее, отрабатываете те огромные деньги, что посылает вам Мланкин, — замечает мигрис. — Мне показалось, что воинов на дороге уж слишком много. Прошло уже шесть Цветений. Быть может, в следующий раз я проеду по Обводному тракту с менее благородной целью.

— Как угодно, — вежливо отзывается наместник. — Часть воинов можно было бы отослать в другое место. Например, на южную границу, к Шиниру. Там защита всяко нужна больше.

— Считаешь, маги уже не так опасны, как раньше?

Асклакин пожимает плечами, бросая в мою сторону быстрый взгляд. Не знаю, заметил ли его мигрис, но знаю, о чем подумал наместник. О старике-маге, который не убил забредшего на запретную территорию чужака. О воинах, которые вошли в вековечный лес и вернулись обратно целыми и невредимыми.

В Шиниросе шесть Цветений назад творилось то же, что и в других землях Цветущей равнины. Костры, массовые казни, пытки до отречения. Мланкин отдал приказ, и ему подчинялись. Мастера, не пожелавшие отказаться от магического дара, были согнаны на главную площадь города и сожжены на огромном костре. Асклакин не присутствовал на сожжении — у наместника оказался слабый желудок. Дым от костра был такой, что многие решили, что в городе пожар.

Ученики и те из Мастеров, кто не хотел расставаться и с жизнью, и с магическим знанием, нашли спасение в лесу. Позже по указу Мланкина туда согнали и других магов. Инетис, вторая жена нисфиура, понесла, и после рождения сына Кмерлана в качестве милости своему народу он заменил указ об убийстве магов на указ об изгнании.

Та отшельница могла убить меня, могла бросить меня у реки. Она показалась чуть старше меня, Цветений двадцать, наверное, но в памяти ее воспоминания о том ужасе наверняка остались живы. Она рискнула собой и своим Мастером и спасла меня.

Я сжимаю в руке трезубец и поспешно кладу его на стол, пока не сломал. Мысль о ране, которая зажила как по мановению волшебства, снова преследует меня.

— Магов нельзя оставлять без присмотра, — говорит Асклакин. — И пока я жив, на тракте будут стоять воины. Если только Мланкин не отменит и этого указа после возвращения своего наследника.

Мигрис смотрит на меня, выражение его глаз странное.

— А ты как относишься к магии, фиоарна?

— В моей деревне магов нет, — говорю я. — Отец подчинился приказу правителя. И я тоже ему подчиняюсь.

— Горяч, — это прозвучало бы как оскорбление, если бы не одобрительный смешок. — Я знал Дабина-фиура. Хороший был человек, один из самых преданных слуг правителя.

Мигрис выпивает вино и со стуком ставит чашку на стол, словно припечатывая. Я чувствую, что разговор пора завершать, и поднимаюсь. Поблагодарив наместника и гостя за приятную трапезу, я выхожу в коридор. Мигрис, похоже, не намерен сегодня говорить о делах, а меня пытается увлечь в свои объятья сон. Подъем предстоит ранний, нет смысла сидеть и слушать болтовню.

Я добираюсь до постели и валюсь на нее. В голове, как в тумане. Вино и усталость делают свое дело, и я засыпаю. На этот раз меня никто не будит.

7. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Я проспала два дня. Два дня, две ночи и еще почти целый день я лежала на своей постели сотрясаемая дрожью, от которой лязгали во рту зубы. Пот лил с меня градом, сонные едва успевали менять простыни и обтирать мое тело сухими тряпками.

Я много пила. Выпивала залпом по целому кувшину воды, просила еще, снова выпивала, пугая Сминис. Она боялась, что я лопну. Боялась, что на смену иссушающей огненной лихорадке пришла другая, еще более страшная. Водная смерть — заклятье, которое свело с ума одного из правителей Асморанты много Цветений назад. Говорят, было оно сделано обезумевшей от любви к нисфиуру девушкой — ученицей Мастера — она бесследно пропала сразу же после смерти правителя, как канула в воду.

В Асморе помнят эту историю, ее рассказала мне старая Сминис. И я вспоминаю ее сейчас, под вечер третьего дня, лежа в мокрой от пота постели и слушая, как за окном лают собаки.

Я думаю, что моя история тоже останется в людской памяти.

Зуб тсыя я держу под кроватью. В небольшое пространство между ложем и полом вряд ли сунется кто-то из сонных. Если сунется — мне конец. А я ведь еще только начинаю жить.

Я дожидаюсь, пока Сминис уходит, что-то ворча себе под нос, и поднимаю руку, внимательно разглядывая уже еле заметное пятнышко крови в центре ладони. Почти прошло, еще день — и никто не сможет его разглядеть.

Я сделала то, что должна была сделать. Я уколола себя острым зубом и снова дала магический обет, поклявшись клятвой крови. Я не знала, сработает это или нет, ведь никто и никогда не клялся в верности магии этой клятвой. Клятва крови — самый сильный обет, который только может принести маг. Нарушить его нельзя. А значит, и отречься от магии теперь нельзя. Я хочу верить, что Мланкин не заставит меня это сделать, когда я скажу ему, что спасла свою жизнь такой ценой.

Я закрываю глаза, понимая, что просто утешаю себя.

Он не простит мне. Он никогда не простит.

Сминис приносит еду. Она словно чувствует, когда я прихожу в себя. Снова картошка и лук, и мясные шарики. Но на этот раз я могу поесть. Хочу и могу.

Она замечает мой взгляд и улыбается довольной и счастливой улыбкой.

— Фиуро, как хорошо видеть твои глаза открытыми! Старая Сминис принесла еды. — Она быстро ставит доску, трезубцем разрезает мясные шарики, толчет картошку. Усадив меня и подложив под спину подушку, она снова усмехается и подает мне хлеб. Рот наполняется слюной. С трудом я поднимаю руку и подношу кусочек хлеба ко рту — с трудом, но делаю это сама. Еще два дня назад Сминис приходилось кормить меня с рук. Зубы болят, но я терплю эту боль. Мое тело медленно возвращается к жизни. Боль означает, что я буду жить.

Сминис подает мне плошку с мясом и трезубец. Она помогает мне поддерживать плошку у самого рта, пока я трясущейся рукой подцепляю кусочки мяса. Оно кажется мне самой вкусной едой в жизни. Я съедаю пару шариков, картофелину и стебелек лука. Сминис расплывается в улыбке.

— Вот молодец, фиуро, вот молодец. Теперь все будет хорошо, все будет хорошо.

Я старательно прожевываю картофелину и уже готова приняться за следующий кусочек мяса, когда в коридоре раздаются решительные и громкие шаги, и появляется мой муж. Он одет в траурное платье, волосы заплетены в косу, на лице одновременно — удивление и ярость. Старая Сминис поспешно забирает у меня плошку, отставляет доску прочь и выходит из сонной. Я стараюсь не отводить от лица Мланкина взгляда. Чуть приподняв брови, они подходит ближе и внимательно вглядывается в мое лицо.

— Мне сказали, ты пошла на поправку, Инетис. — Его цепкий взор скользит по мокрым простыням, по плошкам на доске с едой, снова возвращается к моему лицу. Мланкин удивлен и зол. — Я рад.

— Я тоже рада, — говорю я. Мой голос впервые за несколько дней звучит так, как должен.

Мланкин подходит совсем близко и склоняется надо мной, заглядывая в глаза. Я знаю, что за вопрос он хочет задать. От родового проклятия нет спасения. От огненной лихорадки меня мог спасти только маг, потому как причина ее — магия. Такие болезни не проходят сами собой. Я иду на поправку, а значит, мне кто-то помог.

— Ты нарушила запрет на магию, — говорит он. — Или это сделал кто-то другой.

Я молчу, собираясь с силами для ответа. Мланкин не спрашивает, он утверждает. Я вижу, как раздуваются его ноздри, как темнеет взгляд.

— Это сделала я сама, — говорю я.

Он отшатывается от меня, словно я вдруг превратилась в нечто уродливое. Отходит в сторону — прямая спина, решительная походка. Разворачивается ко мне лицом, качая головой.

— Инетис, зачем. Зачем ты это сделала. Ты, правительница, должна подчиняться слову своего правителя первой. Ты должна была умереть, но не нарушить закона.

Его слова жестоки, и, хоть я и была к ним готова, они бьют меня. Цили говорил мне, что так и будет, я знала, что так и будет, но все же я была женой Мланкина, я выносила и родила его ребенка, я отреклась от магии по первому его слову. И разве я не заслужила права бороться за собственную жизнь?

И я спрашиваю у него то, что должна спросить:

— Что теперь будет?

Он смотрит на меня, словно раздумывая. Быть может, он ожидал слез и мольбы, оправданий и лжи, но я теперь снова маг. Я не могу лгать и не хочу оправдываться.

— Ты знаешь указ. И он не отменен. И я не стану отменять его ради тебя. Ты должна будешь покинуть мой дом и Асмору до наступления утра. Я отправлю с тобой отряд солдат, они проводят тебя к вековечному лесу. Ты слаба, тебя довезут.

В голове становится пусто от его слов и голоса, ровного и спокойного. Передо мной не мужчина, с которым я сплеталась в страстных объятьях на нашей постели. Это правитель, принимающий верное решение. И он предпочел бы, чтобы я умерла, не нарушив его указа.

— Что будет с нашим сыном? — спрашиваю я. Сердце сжимается в груди так сильно, что становится трудно дышать. — Позволь мне хотя бы попрощаться с ним.

Мланкин качает головой, и я замираю.

— Он не захочет тебя видеть. Поверь мне, Инетис. Я скажу ему, что ты умерла, так будет лучше. Так он не узнает, что его мать покрыла себя и правителя Асморы позором.

Я не верю тому, что слышу.

— Это и мой сын тоже, разве не так? — спрашиваю я, и мой голос дрожит. — Я — его мать. Ты скажешь ему, что я умерла, ты думаешь, для него так будет лучше?

Мланкин молчит, так долго молчит, что я готова закричать, чтобы разбить повисшую между нами тишину.

— Думаю, так будет лучше для всех, — говорит он, наконец. — Тебе на самом деле лучше умереть, Инетис. Ты предала меня.

— Чем? — перебиваю я, сжимая руки в кулаки. — Тем, что выжила?

— Используя магию, ты должна была понимать, между чем и чем выбираешь. Кмерлан — настоящий сын своего отца, он тоже предпочел бы видеть мать мертвой, нежели обесчещенной. Ты согласилась отречься от магии, когда я выбрал тебя своей женой. Ты снова использовала ее, не сдержав данного мне слова. Так что и я от своего слова теперь свободен.

Я была готова к изгнанию, но не к смерти. Я думала о том, что смогу в последний раз обнять своего сына, думала, что останусь в его памяти живой — пусть опальной правительницей, но живой. Мланкин говорил слова, от которых волосы у меня поднимались дыбом. Он не просто отправлял меня в ссылку в вековечный лес. Он объявлял меня мертвой — а значит, навсегда лишал имени. Мой отец, мой брат, вся Асморанта будет считать Инетис, дочь тмирунского наместника и жену правителя Цветущей равнины, безвременно скончавшейся на двадцать шестом Цветении ее жизни.

Мланкин не просто выгонял меня прочь. Он вычеркивал мое имя из летописей. Мудрецы так и запишут в своих свитках — «умерла от огненной лихорадки». Я не смогу выйти из вековечного леса никогда — потому что не смогу соврать, не нарушив магические обеты, потому что если позволю себе хоть слово лжи — то тотчас же умру.

— Мланкин, пощади, — говорю я. Слезы катятся по моему лицу, сбегают по щекам и капают с подбородка на одежду. — Не делай этого. Позволь мне просто уйти.

Но он качает головой.

— Ты сделала свой выбор Инетис. Я делаю свой. Я мог бы казнить тебя за предательство. Ты хранила этот проклятый зуб у себя все это время. А ведь обещала мне, что избавишься от него.

Я молчу. Если я попытаюсь возразить, выдам Цили. Но Мланкин даже не знает, что у меня есть брат. Мысль о Цилиолисе неожиданно осушает мои слезы. Он пошел на риск, проник в покои правителя Асморанты, чтобы принести мне зуб. Он подвергал опасности свою жизнь ради меня. И он предупреждал меня еще тогда, когда я решилась стать женой Мланкина.

— Я… хотела попробовать снять им проклятие, — говорю я, подняв подбородок, и это не ложь. — И ты не можешь меня осуждать за то, что я не захотела умирать.

Он пожимает плечами. Так крепок в своем решении. Так спокоен.

— Ты сделала свой выбор.

Я не выдерживаю. Каждым своим словом он бьет меня, словно плетью. Каждый его жест, каждое пожатие плеч — как удар. Ему и в самом деле все равно, что будет со мной теперь. Он попрощался со мной два дня назад — и не готов принять мое возвращение из мертвых.

— Зачем я была нужна тебе, Мланкин? — снова плача, я задаю вопрос, который уже так долго вертится у меня на языке. — Почему ты выбрал меня на замену своей прекрасной Лилеин? Почему так быстро? Разве ты не любил ее? Разве ты любил меня?

Он раздосадовано морщится, когда я напоминаю ему об умершей жене. Все в стране знали, что Мланкин женился на Лилеин по любви, хоть и обручили их еще при рождении. У Лилеин был нежный голос и тонкие, белые как снег волосы, спускающиеся до самого пола. Она не ходила — плыла, она не улыбалась — сияла, освещая все вокруг. Она была безгранично добра со всеми, будь то кухонная девка или чистильщик выгребных ям. Ее смерть была горем для всей Асморанты. Я даже не пыталась соперничать с нею, не пыталась занять ее место. Асморанта приняла меня, как Инетис, ту, что отреклась от магии во имя любви. Даже Сминис называла меня фиуро, а не син-фирой, словно в ее сердце место правительницы было навсегда занято Лилеин.

— Лилеин помешалась после того, как потеряла одного за другим троих наших сыновей, — говорит Мланкин так тихо, что я едва слышу, и его слова удивляют меня. — Это было тихое безумие, она вела себя, как помешанная, только когда мы оставались наедине. Она боялась близости, не позволяла мне раздеваться перед ней, плакала, когда я ложился рядом и целовал ее.

Он смотрит на меня, словно не видит. Его взгляд устремлен в прошлое, в дни, когда в Асморанте маги еще могли спокойно творить волшебство.

— Маги не могла исцелить ее недуг. Я любил ее, Инетис, но я мужчина. После семи Цветений вынужденного целомудрия я хотел женщину, которая не станет лить в моей постели слезы. Ты мне нравилась еще с тех далеких времен, когда я мальчишкой приезжал на ярмарку работников. — Он проводит рукой по волосам, словно стряхивая с себя воспоминания. — Да ты не слишком сопротивлялась, когда в первую же ночь я тобой овладел.

— Ты приказал мне, — говорю я. — Ты приказал мне явиться и приказал мне идти в твою сонную.

— Кажется, титул правительницы Асморанты стоил того, — говорит он, и по голосу я чувствую, что Мланкин начинает злиться. Он отступает от моей постели, взгляд его снова обретает остроту. — Но довольно разговоров, Инетис. Я был честен с тобой сейчас, и ты не слышала от меня ни слова о любви, так что, поверь, страдать я не буду. Подумай о Кмерлане. Пусть мальчик страдает и скорбит о матери, которая умерла, чем ненавидит мать, которая предала его отца.

— Ты жесток, — говорю я, качая головой. — Мланкин, я люблю нашего сына. И он любит меня. Я его мать!..

— Жестокость тут ни при чем, — резко прерывает он. — Мое слово — закон, и ты его нарушила. И теперь мне придется оборвать лепестки с цветка жизни Сминис, чтобы сокрыть твой позор.

От мысли о том, что старая Сминис пострадает из-за меня, я плачу еще сильнее.

— Пожалуйста, Мланкин! — умоляю я, протягивая к нему свои слабые руки. — Она ведь не виновата!

— Ты сама обрекла ее на такой конец, — говорит он. — Смотри, сколько зла ты причинила себе и другим тем, что осталась жить. Отдыхай же, Инетис. Тебе недолго спать на оштанских простынях. За тобой придут, как опустится ночь.

— Пожалуйста, — снова прошу я, но Мланкин отмахивается от моей просьбы и моих слез, и уходит прочь.

Я откидываюсь на постель и плачу. В сонную снова заглядывает Сминис, но я делаю вид, что заснула. Со вздохом она уносит доску с едой.

Сердце мое разрывается при мысли о том, что Мланкин уже отдал приказ убить ее. Я уже почти готова подняться с постели и выйти из сонной, чтобы меня увидели и чтобы Мланкин не смог так просто избавиться от меня, но я слишком хорошо узнала за эти шесть Цветений нрав своего мужа. Он не пошел на уступки, не пойдет и на это. Я сделаю только хуже.

Мланкин не любит меня — это больно, но это правда. Я всегда это знала, хотя пыталась убеждать себя в обратном. Он не любит меня и не станет ради меня отменять указ. А за неповиновение может отдать в руки палача, и тогда я выдам Цилиолиса, и на брата моего будет объявлена охота, и, в конце концов, меня все равно казнят.

И все окажется зря.

Но я теряю сына! Я молча лежу на постели, а внутри меня мечется и плачет, и кричит Инетис-мать, Инетис-жена, Инетис — напуганная девчонка, которая приняла такое сложное и такое неправильное решение.

Если бы только Кмерлан решил навестить свою маму! Если бы только одним глазком я могла его увидеть — просто увидеть, хотя бы еще раз.

Я осторожно перегибаюсь через край кровати и засовываю руку в узкое пространство, где спрятан зуб. Достав его, сжимаю в руке — мое спасение, мое проклятие, моя сила и то, что может меня погубить. Он сразу же становится теплым — моя магия перетекает в него, питает его, заставляя ожить и выслушать то, что я скажу.

— Клянусь магией, когда-нибудь я вернусь сюда, — говорю я. — Я увижу своего сына и обниму его. Я докажу Кмерлану, что его мать не предательница, и что маги — не враги ему.

Я прячу зуб под себя, прижимаю его своим телом. Глупая клятва, глупое обещание. Но это — единственное, что у меня есть. Я не готова отказаться от своего мальчика навсегда. Это моя кровь, и, хоть я и отреклась от магии в ту же ночь, как понесла, она все-таки успела укорениться в нем. Слабый росток магии прячется в сердце Кмерлана, и я знаю, я почти уверена, что однажды он проклюнется, и тогда силы огня или ветра проснутся в нем. Я хочу быть рядом в тот момент. И если все получится, я буду.

Постепенно на Асму опускается тьма. Яркие луны, Чевь и сестрица ее Черь, выбираются из-за крыш высоких домов и пускаются друг за другом в погоню. Двоелуние. Славное же время выбрала я для того, чтобы вернуться к магии. Раз в четыре Цветения несколько ночей подряд две луны ходят по небу друг за другом. В эти ночи делаются ритуалы зарождения, накладываются самые сильные чары, заговаривается самое смертоносное оружие. Сила магии в эти ночи почти безгранична — наверное, потому я и смогла справиться с проклятием так быстро, наверное, потому и чувствую, как силы вливаются в меня мощным потоком.

В другие дни одна из лун всегда скрыта тенью, и магия зависит лишь от той, которая освещает ночь. Чевь, та, что побольше, проходит свой путь от тоненького серпа до полной луны и обратно за сорок два дня. Она светит ярким белым светом, холодным, как воды Брэфы — реки, что течет от самых северных земель, через Каменный водопад, Тмиру и Северный Алманэфрет и впадает в озеро Брэфэфрет. В эти ночи кровь и травы не имеют полной силы, но сильны вода и ветер. Когда на смену сестрице на небо приходит властвовать Черь, ночи кажутся полными огня. Свет Черь оранжевый, как пламя, и в ее круг — двадцать две ночи — имеют силу кровь, огонь, земля и травы.

Я не следила за лунами с тех пор, как отреклась от магии. Я видела, как бегают они по небу одна за другой, но не считала круги и не задумывалась о двоелунии. Я не верю, что так вышло случайно. Проклятие матери настигло меня точно в назначенный срок. Неужели мать знала о том, что так выйдет, и оставила мне последнюю возможность спастись — возможность выбраться почти с края смертной бездны, уцепившись зубом тсыя за лунный свет?

Я вспоминаю об отце, и сердце мое становится камнем в груди. Каково ему будет узнать, что его дочь умерла? Цили скрывается от соглядатаев Мланкина, мама умерла, а теперь еще и я для него потеряна навсегда. Я сжимаю рукой зуб тсыя и уже готова дать еще одну клятву, когда слышу шаги.

Идет не один человек — несколько. Они входят в сонную, неся перед собой фонарь, их одежды темны, их лица скрыты тенью. Я чувствую от них слабый запах какой-то пряности — как будто они только что выбрались из-за стола после сытной трапезы. Я все еще раздумываю: открыть глаза или продолжать притворяться спящей, когда мне на лицо опускается смоченная едкой сутерью тряпка. Сутерь делают из жуков, обитающих вблизи шембученских болот и вдоль северной границы Асморы. Она туманит голову и способна лишить разума, и похоже, этого и хотят тени, окружающие меня. Я не успеваю даже сделать вдоха. Мой разум превращается в темную воду, и эта вода широкой воронкой начинает утекать сквозь пальцы. Вдох — и меня окутывает тьма. Все, что я успеваю сделать — схватиться за зуб тсыя, вцепиться в него изо всех сил, пытаясь удержать. Если я потеряю его — все зря. Все зря. Все зря.

Я открываю глаза и понимаю, что лежу на трясущейся повозке. Над головой — предрассветное небо, холодный утренний ветер забирается под рогожу, которой я укрыта, и заставляет меня ежиться. Я судорожно сжимаю пальцы и резко и громко выдыхаю — зуб на месте. Я не потеряла его. Он со мной.

— Проснулась, Инетис. — произносит надо мной незнакомый голос. — Пора уж.

Бородатый мужчина в распахнутом корсе на голое тело склоняется надо мной и внимательно глядит мне в лицо. Это не один из стражников Мланкина — он просто не мог бы быть так одет. Да и говор просторечный. Слишком акает и тянет слова.

— Можно мне воды? — спрашиваю я. Голос звучит так, словно в горло насыпали влажной асморской земли. — Где мы? Кто ты?

Бородач отворачивается к головному концу повозки. Я слышу, как плещется вода. Пытаюсь подняться, но замираю, осознав, что на мне лишь ночное платье. Волосы грязные и мокрые из-за усевшегося в повозку утреннего тумана, тело пахнет потом и тоже грязно. Натянув на себя рогожу, я слышу позади легкий смех бородача.

— Да, Инетис, проводили тебя в чем мать родила. Пить-то будешь?

Я поднимаю голову и вижу у плеча его руку с ковшом. В нем — чистая вода, и в ней отражается небо, на котором еще видны звезды. Натянув рогожу до самой шеи рукой, в которой держу зуб, я второй рукой беру ковш и подношу к губам. Вода кажется сладкой, она холодная, и помогает мне проснуться окончательно. Поблагодарив бородача, я возвращаю ковш и забираюсь под тонкую рогожу. Мне холодно.

— Куда мы едем?

— Отдыхай, Инетис, еще долго ехать, — говорит он. Усмехается еле слышно. — А то не знаешь ты, куда мы едем. В вековечный лес тебя везу. Умерла же ты.

Только теперь, после его слов, я начинаю понимать, что за запах чувствовала тогда, в своей сонной. Пряности жуск. Ягоды ядовитого дерева, их нельзя есть, но растертые в кашицу и высушенные в порошок они помогают справиться с неприятными запахами. Их рассыплют по моей постели, чтобы спрятать запах мертвого тела. Уже рассыпали, раз я здесь, еду на повозке с проводником.

— Ты умерла, Инетис, — повторяет бородач и снова усмехается. — Я довезу тебя до вековечного леса, и правитель даст мне много денег, чтобы я купил себе новую повозку.

— Он велит убить тебя, чтобы ты никому не смог рассказать обо мне, — говорю я, лязгая от холода зубами. — Так вернее.

Бородач долго молчит. Лошадь бежит ровно, повозка почти не трясется, и я снова начинаю засыпать.

— Старая Сминис служила правителю верой и правдой, и он убил ее, — говорю я сонно. — И тебя убьет.

— Спи, Инетис. — И я закрываю глаза и проваливаюсь в сон, услышав его последние слова. — Не убьет меня никто. Не на того напали.

Я дремлю под рогожей еще немного, а потом мы останавливаемся, и я открываю глаза. Над головой по-прежнему утреннее небо, вот только звезды уже не видны, и я чувствую на щеке прикосновение первых лучей солнца. Стало теплее, волосы мои высохли и тело как будто согрелось. Я сажусь в повозке, закрывая тело рогожей, и оглядываюсь вокруг. Мы стоим у ручья, бородач поит лошадь, гнедую кобылку с жидкой гривой. Он ласково гладит лошадиный бок и что-то приговаривает, зорко глядя вокруг.

— Инетис, проснулась, — говорит он, наткнувшись на мой взгляд. — Вот и хорошо, сейчас утренничать будем. Если куда нужно, иди. Постоим еще немного, да ехать пора. До леса далеко.

Я понимаю, о чем он, и решаю воспользоваться возможностью. Бородач следит за мной взглядом, пока я не скрываюсь в кустах. Похоже, он уверен в том, что я не сбегу. Мысль о побеге мелькает в моей голове, но я сразу же отбрасываю ее. Куда мне бежать? Далеко ли я убегу босиком в тонкой одежде, которая не защитит меня от ночного холода? Я не знаю, сколько еще до вековечного леса. Восточная граница Асморы не так уж и далеко от Асмы, но я никогда не ездила в эту сторону. Из Тмиру в Асму ведет Большой тракт, на ней запросто могут развернуться две больших повозки, а по этой дороге одна — и та едет, подпрыгивая на ухабах.

— Доедем до Обводного, легче будет, — говорит мне бородач, когда мы, усевшись в повозку, уписываем за обе щеки то, что нашлось в его узелке с едой — хлеб, твердый соленый сыр, сушеное мясо, зеленый лук. В Асморе к каждой трапезе полагается лук. В теплое время едят зеленый лук или свежие луковички, в холодное — маринованный в бочках, острый, пахнущий пряностями и приятно обжигающий язык. В Тмиру мы к такому не привычны, но мне нравится лук, и теперь с удовольствием его жую. — По этой дороге редко кто попадается, Инетис, а нам не надо, чтоб часто. Ты ж все-таки умерла.

Я нетерпеливо передергиваю плечами, когда он снова смеется. Тихо, почти неслышно, себе под нос.

— Как ты вывез меня из Асмы?

— Да на повозке и вывез. Умерла ты вечером, в ночь уже Мланкин отдал приказ тебя увозить. Сказал, что из тебя вода гнилая полилась. Боялся, как бы не растеклась до завтрашнего утра. Сын твой плакал сильно, Инетис.

Кровь отливает от моих щек. О мой мальчик. О мой Кмерлан.

— Мы тебя погрузили на повозку, накрыли рогожиной, чтоб лица твоего видно не было, и повезли. Я проводник, кто б меня остановил.

— А если бы я попросила тебя отпустить… Ты бы отпустил?

Я смотрю на него, он гладит бороду своей мозолистой рукой и качает головой.

— Не попросишь ведь, Инетис. Нет тебе иной дороги, только в вековечный лес.

— Откуда ты знаешь? — Я пристально вглядываюсь в бородача, и он снова усмехается и кладет в рот последний кусочек хлеба. Краюху заворачивает обратно, аккуратно складывает в узелок остатки сыра и лук. — Я не видела тебя раньше. Откуда ты? Ты давно служишь у нас?

Бородач зевает и глядит на солнце, наконец-то выбравшееся из-за горизонта. После двоелунных ночей солнце всегда восходит чуточку позже. Словно ленится, словно считает, что после такой яркой ночи люди Цветущей долины вполне могут еще немного побыть в темноте.

— Я давно Мланкину служу. Приглядываю за умершими, провожаю их. Шесть Цветений назад много людей проводил… — Его взгляд на мгновение затуманивается. — И провожу еще немало. Магов я сразу узнаю, Инетис. А ты — маг. И куда тебе дорога, как не в лес?

— Скажи мне свое имя, — прошу я, и бородач кивает.

— Скажу. Скажу, как время придет.

Я прищуриваю глаза и гляжу на него. Есть что-то в его лице, что напоминает мне брата. И взгляд слишком цепкий для простого проводника, которому поручили еще одни проводы. Я зачерпываю ковшом немного воды и плещу на руку, в которой держу зуб.

— Истина, истинная, имя твое выстраданное, вода скажет мне твое имя, — шепчу я и обхватываю мокрой рукой ручку ковша. Но вода молчит, хоть бородач и брался только что за эту ручку, и тепло его тела еще осталось на ней.

— Время еще не пришло, Инетис, — усмехается бородач.

— Ты — маг? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Он качает головой.

— И для этих слов время еще не пришло. Отдыхай, Инетис. К лесу приедем еще нескоро. Набирайся сил.

Я задумчиво смотрю на оказавшийся бесполезным зуб, пожимаю плечами и забираюсь под рогожу. Меня везет в вековечный лес маг. Что-то подсказывает мне, что надо проделать этот путь с ним до конца. Я хочу спросить его, что будет со мной, но язык не слушается меня. Магия это или я просто все еще слишком слаба после лихорадки, но я снова уплываю в мир сновидений.

8. МАГ

Известие о кончине Инетис, правительницы Асморанты, владетельницы семи земель Цветущей долины от мора до неба и до гор, настигает нас с Улисом уже на подъезде к Шиниросу. После ночи в подвале какого-то самдуна мы просим хозяина подать горячую еду и питье, и тот, накладывая на тарелки тушеные потроха с гороховой кашей, рассказывает нам новость, которую принес скороход.

Я жалею, что не застал его — мне бы хотелось расспросить поподробнее. Но скороходам не до болтовни за кружкой пива, они постоянно бегут вперед, несут народу Асморанты вести, плохие или хорошие, добрые или недобрые. По случаю смерти правительницы самдун сегодня вечером будет закрыт. Хозяин намекает нам, что пора расплатиться за ночлег, и я достаю последние денежные кольца. На утреннюю трапезу хватит, а там уже и рукой подать до Шинироса. Южане подобрее асморийцев, да и работы, за которую можно получить кусок хлеба да чашку молока, в тех краях навалом. Приближаются Холода, и в поле и в хлеву есть, чем заняться.

— Говорят, гнильница погубила, — говорит хозяин в ответ на мой вопрос. Пересчитав кольца, он нанизывает их на прут и наливает нам горячего молока, только что с очага. — Молода была правительница. А у наместников больше дочек и нет, Мланкину и заменить-то ее некем. Разве что из Алманэфрета длинноглазую возьмет.

Улис наклоняется к нему, чтоб позлословить вполголоса, но я не слушаю их болтовню более. Гнильница. Водянка, водная смерть, водяная лихорадка. Я вспоминаю Инетис, ее горячие руки, ее сбивчивое дыхание, осипший от жара голос. Она должна была сгореть, если откажется принять обратно магические силы. Сгореть — но не захлебнуться собственной водой. Я забираю у хозяина плошку с едой и чашку с горячим молоком и иду к столу. В зале пусто, я усаживаюсь на ближайшую лавку и начинаю есть. В голове пляшут мысли. В ней словно завелась стая дзур, но я не могу вернуться назад сейчас, когда до Шинироса осталось полдня пути, а до Шин — еще день по окольным дорогам.

Я и рад бы поехать по Обводному тракту, но на нем слишком много отрядов наместника. Вековечный лес в Шиниросе охраняется как сокровищница, и на лесных тропах полным-полно вооруженных людей. Улис не маг, ему ничего не угрожает, но зуб тсыя у меня на шее их точно не обрадует. Скрываться за запахом мозильника днем все-таки опасно. А ночью… у нас просто нет времени, чтобы ее дожидаться. Мигрис проскакал через близлежащий городок еще вчера. У Чормалы хорошие лошади, два вооруженных спутника и с ним рабрис — определяющий, а это значит, что Орвинис мне не солгал. Они и в самом деле едут в Шинирос за наследником. Но почему раньше срока? Почему сейчас, когда до возраста признания ему осталось еще целых два Цветения?

Улис считает, что дело здесь в каком-то проклятие. Он знает, о чем говорит. Он родился в деревеньке на севере Шинироса — потому я и взял его в проводники. Еще юнцом попал на ярмарку работников, а потом в дом Мланкина, где служил помощником травника, пока однажды не упал руками вперед в котел с кипящим отваром. Травник заставил его мешать отвар всю ночь напролет, и Улис просто задремал — с кем не бывает?

С тех пор он не спит по ночам и носит рукавицы, чтобы спрятать искалеченные руки. Травник нашел нового помощника, и бывший ученик получил от бывшего учителя лишь подзатыльник да пару проклятий в спину за то, что испортил отвар.

Несмотря на свои уродливые руки и не менее уродливое рябое лицо, Улис — один из самых полезных в моем деле людей. Я приготовил ему мазь, от которой рябины стали меньше и перестали так бросаться в глаза — и у Улиса по возвращении в Асму точно появится какая-нибудь хорошенькая подружка. Он уже строит планы и разглядывает свои порозовевшие щеки в ручье, у которого мы останавливаемся днем, совсем рядом с границей Шинироса, южной земли Асморанты.

— Так ты думаешь, он вызывает наследника поэтому, — говорю я, снова подталкивая нашу до этого совершенную пустую беседу в нужное мне русло.

Улис качает головой, приглаживает растрепанные ветром волосы и смотрит на меня.

— Откуда же мне знать, благородный, — говорит он. — Я не знаю. На месте разберемся. Все будет ясно на месте.

Мы терпеливо ждем, пока напьются лошади. Они далеко не так быстроходны, как скакуны мигриса, но нам и не нужно бежать с ним наперегонки. Чормала, как рассказал мне Орвинис, человек обстоятельный и степенный. У него два задания, и по каждому из них он будет обязан принести полный отчет. Деревня, на которую напали разбойники, сожжена и разграблена. Он наведается туда, узнает, что да как, посмотрит, разнюхает, пощупает. Мланкин любит считать деньги, и Чормале придется дотошно проверить все — дома, пастбища, поля. Ему придется заглянуть в каждый уголок разграбленной деревни, чтобы узнать, сколько же властителю земель от моря до неба и до гор придется отдать денег из своей необъятной казны, чтобы восстановить ее. И стоит ли вообще отстраивать заново то, что превратилось в прах.

Возвращение наследника — дело непростое и тоже не делается в один день. Рабрис должен будет убедиться, что человек, которого ему представят — тот самый, сын Мланкина и Лилеин, а не какой-нибудь охочий до почестей и богатства самозванец. Наместник видел наследника не раз и не два за жизнь. Названый отец тоже может поручиться за мальчика, которого воспитывал всю жизнь, как родного сына. Но за восемнадцать Цветений с наследником могло всякое случиться. Он мог умереть в Холода, мог отравиться ядовитыми ягодами, мог заколоть себя боевой иглой. На содержание сына Мланкин оставлял наместнику хорошие деньги. Шинирос не слыл богатейшей провинцией, но далеко не бедствовал, и немалую роль в этом сыграла денежная река, текущая из кармана правителя Асморанты прямо в карман наместника южной земли.

Рабрису нужно будет провести с наследником несколько дней. Наместник должен будет представить неопровержимые доказательства родства Мланкина и юноши, которого он отправит с мигрисом в столицу. Если рабрис посчитает, что доказательств недостаточно, он попросит названого отца юноши предъявить магический оберег — прибегнуть к той самой ненавистной Мланкину магии, от которой тот так упорно пытается себя вот уже шесть Цветений безуспешно оградить.

— Неутаимая печать, — бормочет Улис словно про себя, и я удивляюсь про себя созвучию наших мыслей. Не в первый раз.

Неутаимая печать. Волосы отца и матери наследника и капля его крови, соединенные вместе каплей расплавленного сургуча. Сломать эту печать нельзя, как нельзя разрушить кровные узы между отцом и сыном. Эту печать наместнику передал мигрис, привезший в Шинирос младенца-наследника, эта печать должна была храниться в доме у названного отца мальчика. Магия кровного родства сильнее любой магии нашего мира. Родительские благословения лучше всякого щита защищают от врагов. Родительское проклятие не снимается обычной магией и бьет точно в цель, как друс, почувствовавший кровь. Наследнику нужно будет всего лишь дотронуться до печати, положить на нее ладонь. Если он — сын Мланкина, он останется жить. Если он самозванец, завладевший печатью незаконно, он умрет, истечет кровью за несколько дней, и не найдется в мире силы, способной закрыть его раны.

Мысли о родительском проклятии заставляют меня вспомнить о Сесамрин. Мать моей магии, мой Мастер, наш с Инетис Мастер. Она была одним из лучших травников Тмиру, и в наш дом — я помню это еще с младенчества — постоянно шли люди. С укусами, порезами, болями в животе и груди, с синяками и кашлем, с поносом и дрожью в руках. По приказу отца к нашему дому соорудили пристройку с отдельным входом, и мать могла возиться со своими больными, не нарушая покой вечно занятого наместника.

Вход в пристройку он приказал забить досками сразу после замужества Инетис.

Что теперь на сердце у моего отца? Вести о смерти дочери дойдут до него со дня на день. Что он скажет себе, чтобы утешиться? Не проклянет ли правителя, который забрал у него живую дочь, но не вернул даже мертвой?

По закону Инетис должны были проводить в лес. В вековечный лес — туда, где животные не испытывают страха, вгрызаясь в когда-то наполненную магией плоть. Я отстраненно думаю о том, что у сестры от Мланкина есть сын, и ему тоже, должно быть, тяжело. Но Кмерлана я не знаю и не испытываю к нему привязанности или любви. Если он хоть немного похож на отца, он ненавидит магию — и значит, ненавидит и дядю, которого никогда не знал.

За все время моего отца ни разу не пригласили в Асму, да что там, он даже границу Асморы не пересекал. Инетис не выезжала из дома — сначала из-за казней, потом из-за беременности, а потом просто потому что боялась гнева мужа. Мланкин не отпустил бы ее. Он презирал и боялся Сесамрин, потому что слышал о ней еще тогда, когда со своим названым отцом ездил на ярмарки работников в Зус. Он и казнил ее потому, что боялся — хоть и отменил к тому времени указ о поголовном истреблении магов.

Он уничтожил всю мою семью. И я уничтожу его семью, чего бы мне это ни стоило.

— Не стоит о таком думать, благородный, — говорит Улис.

Я перевожу на него взгляд. Он усмехается.

— У тебя на лице написано, что убить готов. Попадись нам сейчас отряд шиниросских солдат, и быть беде.

— Так мы уже в Шиниросе? — За раздумьями я проглядел гряду холмов, идущую наискось мимо Асморы к Алманэфрету — Раздольные холмы, границу, которой сама Цветущая долина отделила одну свою землю от другой. — Как думаешь, к ночи доберемся до Шина?

Улис цокает языком, качает головой. Солнце стоит высоко, но мы едем не по ровному и широкому Обводному тракту, и не по Главному, а по извилистым тропкам — и они то сплетаются, уводя в сторону, то разбегаются, решив вдруг вернуться на пару мересов назад, чтобы снова рвануть вперед. От деревни до деревни, от крохотного поселка с десятком домов до большого светлого села с собственным рынком и двумя, а то и тремя кузницами.

Цветущая долина невелика, если ехать с севера на юг, но с запада на восток она широкая, как скатерть, которой накрывают праздничные доски. От Шинироса до Тмиру десять дней пути, от Шина до северной границы области Шембучень можно добраться за черьский круг — двадцать дней, не больше, но чтобы прогуляться от края вековечного леса до гряды гор, отделяющих обе земли Алманэфрет от пустынного края, придется на полсотни дней забыть о покое. Три земли — Тмиру, Асмора и Шинирос — словно три кумушки-соседки, присевшие после вечерней дойки поговорить о том, о сем. Шембучень смердит на севере, утопая в болотной тине, и ей не до сплетен, а Хазоир настолько мал, что там даже наместника нет — только десяток фиуров, лениво обменивающихся ради развлечения работниками на ежесезонных ярмарках.

Только раз или два за последние сто Цветений наследника отправляли в дальние земли. Сам Мланкин рос в Тмиру, а его отец и вовсе оставался в Асморе — тогда бушевал черномор, и люди умирали как дзуры в начале Холодов. Страшное это было время, и маги разрешили нисфиуру не подвергать сына напрасному риску.

У деревни, к которой мы подъезжаем, бродит отряд — я вижу, как солнце сверкает на наконечнике воинственно поднятого к небу друса. Да, мы на самом деле в Шиниросе. Вблизи от вековечного леса отрядов не счесть, и нам придется быть очень осторожными. Вокруг только степь, и укрыться в высокой траве всаднику не так-то просто. Мы спускаемся с холма, как можно быстрее, чтобы не привлекать внимания.

— До вечера далеко еще, — говорит Улис себе под нос.

— Лучше держаться подальше от деревень, — говорю я. — Увидят нас днем.

— Собьешься с пути — придется возвращаться. Не переживай, благородный. Выведу я тебя. Дорог много, по бездорожью еще успеем ближе к Шину проехаться. Далеко еще.

Я смотрю на висящее над нами солнце, вспоминая, что сегодня взошло оно чуть позже. Видимо, потому и тянется так этот день. Потому и кажется длиннее обычного.

Уже за полдень мы набредаем на небольшой ручеек. Поим лошадей, напиваемся сами, наполняем фляжки. Улис с удовольствием доедает краюху, жует тающее на солнце сало, вытирая жирные руки об корс. Я обхожусь водой. От тряски с непривычки немного подташнивает, и о еде думать не хочется.

— К ночи доберемся до Брешины, — говорит Улис. Не знаю, с какими внутренними дорожными свитками он сверяется, по моим мы еще толком от Асморы не отъехали. — Там и переночуем.

Если слова о Брешине — большом селе за полдня пути до Шина — меня удивляют, то предложение переночевать там и вовсе настораживает.

— Меня уже мутит от мозильника, — говорю я. — Я посплю где-нибудь на лугу.

— В Брешине моя сестра живет, — продолжает Улис, и я вспоминаю, что он что-то такое говорил. — Кухонной у фиура служит. Она и покормит, и вопросов не задаст. Не бойся, благородный. Орвинис сказал, ты честный человек. Да и деньги ты дал хорошие. Я не сделаю тебе зла.

Это звучит почти смешно — обыкновенный работник, рябой мужик в жирном корсе говорит мне, магу, что не стоит его бояться. Я бы мог подложить за воротник его корса одну-единственную травинку — и он бы изодрал тебе тело в кровь, пытаясь спастись от страшного зуда. Улис служил у травника, он знает, как могут быть опасны травы. И еще он знает, что в стране, где магия запрещена, маг, решивший изменить судьбу земли от мора до неба и до гор, не станет убивать тог, кто ему помогает.

— Хорошо, я верю тебе, — говорю я. — Как ты назовешь меня своей сестре? Что ты скажешь ей?

Он качает головой. Лошади еще щиплют травку, и, как видно, им совсем не хочется отвлекаться от трапезы, но нам надо ехать вперед, если мы не хотим прибыть в Шин к моменту, когда наследника под охраной отряда солдат уже увезут в Асмору. Мы и так не несемся вскачь.

— Сестре все равно, кто ты, — говорит он. — Ты ведь не солжешь, если не покажешь свой зуб. Вот и не показывай.

Звучит это совсем просто. Воротник у моего корса высокий, и шнурок, на котором висит зуб, сложно разглядеть, особенно издалека. Но если кто-то из солдат или просто какой-то прохожий селянин задаст вопрос — я покажу его. Покажу — или превращусь в лжеца, а значит, лишусь своих сил.

Это глупо и странно, и, в общем-то, несправедливо — давать магам такую силу и делать их такими слабыми. Я травник, и магия моя не так горяча, как магия огня или ветра, и не так опасна, как магия крови, но всего пара слов сделает меня слабее даже такого увальня, как Улис. Он и сейчас кое в чем посильнее — трясется на лошади весь день и на привале уписывает за обе щеки сало и хлеб, а я после каждого перехода думаю только о том, как болит зад и как сжимается растрясший утреннюю трапезу желудок. И его нельзя парой слов лишить смысла жизни. А мага, меня — можно.

Потому и было так много казней в те первые дни после принятия Мланкином указа о запрете магии. Маги просто не смогли отречься от того, что заставляло их дышать. Многие из Мастеров жили магией на самом деле, многих на краю бездны удерживали только заклятья — халумни, знающие, что их время наступит в тот день, когда они снимут с себя зуб тсыя и отдадут средоточие своей силы в чужие руки — и предадут в эти руки свой свет.

Отказаться от магии значило отказаться от самого себя. Инетис смогла — и что вышло? Ее боль до сих пор жжет мне сердце, ее лихорадка оставила ярко-розовый след ожога на моей ладони. Она погибла, не сумев найти в себе силы вернуться к жизни, которую сама же у себя и отняла.

Я вспрыгиваю на лошадь, морщусь, когда зад снова касается твердой поверхности седла. Улис неторопливо забирается на свою кобылку и трогает. Он снова видит на моем лице недобрые мысли — я замечаю его осуждающий взгляд — но не говорит ни слова.

Мы едем еще полдня, огибая деревни, но стараясь не сбиваться с дороги. Несколько раз на пути нам попадаются повозки, груженные мешками и бочками, видимо, с вином. Но и Улис, и я одеты, как шиниросцы, и никто не обращает на нас больше внимания, чем положено.

Наконец, когда солнце уже почти скрывается за горизонтом, мы достигаем Брешины.

Деревня и в самом деле большая. Сотни две домов привольно раскинулись на холме, слышен узнаваемый рев ждущих дойки коров, где-то ржут лошади, блеют козы, лают, почуяв чужаков, собаки. Мы въезжаем в деревню по дороге, не скрываясь. Тут негде спрятаться, и селяне выходят из домов, чтобы проводить нас взглядами. Поздние гости всегда настораживают. Я начинаю думать о том, что зря согласился на план Улиса, но он ведет себя спокойно, даже пожевывает какую-то травинку, и я тоже стараюсь усмирить свою тревогу, чтобы не выдать себя.

Мы проезжаем почти через всю деревню. Дом фиура — длинная глиняная постройка с деревянной дверью — приветливо светится огоньками. Солнце падает за горизонт, и на Шинирос опускается тьма — мгновенно, словно кто-то задергивает шкуру на окне. Огоньки вспыхивают в домах впереди и позади нас, и оттого тьма становится почти ощутимой. Прохладный ветерок овевает лицо, забирается под корс. Хорошо, что шиниросцы носят под корсами тонкие рубуши с длинными рукавами. На холмах, где ветрено и потому холоднее, чем на равнинах, второй слой одежды дает чуть больше тепла.

Улис подает мне знак, и возле низенького домика с одним уже закрытым шкурой окном мы останавливаемся и спешиваемся. Я потягиваюсь и потираю поясницу, чувствуя, что утром просто не встану с постели — так она болит. Улис стучит в дверь, и та открывается. Тусклый свет падает на порог, и я вижу перед собой женщину возраста моего отца или чуть старше. Темные волосы по-мужски заплетены в косу, вокруг талии завязан фартук, руки испачканы чем-то белым, видимо, мукой. Женщина окидывает нас с Улисом неодобрительным взглядом.

— Я ждала тебя раньше, — говорит она.

— Пришлось задержаться. — Улис не смотрит на меня, словно мы не вместе. — Не сердись.

Женщина отступает и кивком головы указывает на меня.

— Растрясло, голубчик. Зеленый. Идемте, покормлю, поздно, мне и уходить пора.

Ее речь кажется мне непонятной, но я послушно вслед за Улисом нагибаюсь, чтобы не удариться макушкой о притолоку, и захожу в домик.

Тут тесно и темно, и из-за горящего в плошке жира не очень приятно пахнет. Кажется, сестра Улиса живет одна — я вижу узкую кровать у стены, каменный стол у холодного очага и деревянную лавку с тазом для умывания у окошка. В доме чуть теплее, чем на улице, и меня пробирает дрожь.

На столе стопкой сложены сухие лепешки, стоит котелок с холодной похлебкой, лежит несколько крупных головок чеснока. Я усмехаюсь про себя, когда вижу чеснок. Это верный признак того, что мы в Шиниросе. Асморийцы едят его нечасто, предпочитая ядреной горечи терпкость лука, который в Тмиру, в свою очередь, заменяют в трапезах едким перцем. «Доброго шиниросца чуешь за мерес» — гласит старая поговорка. И это действительно так.

— Мне пора идти к фиуру, готовить утреннюю трапезу на завтра, — говорит сестра Улиса, глядя на меня. — Бери, что хочешь, ешь, пей, отдыхай. Кто — мне знать не надо, докладывать, куда едешь — тоже.

— Спасибо, — начинаю я, но она сердито отмахивается.

— Поутру чтоб не было тебя тут.

Кровать у стены Улис отдает мне, и я усаживаюсь на нее, стягивая с ног обувь и расстегивая корс, пока брат и сестра о чем-то тихо разговаривают у очага. Пламя в плошке чуть слышно потрескивает, в углах пляшут тени.

От стены до стены здесь пять шагов. Это даже не дом, так, лачуга, в которой можно поесть и переночевать. Мне, проведшему все детство в длинном доме наместника, с шестью сонными, в каждой из которых были свой собственный очаг и окно, это место кажется ненастоящим.

Вернувшись в Тмиру после замужества Инетис, я скитался, ночевал где попало — в поле, в лесу, на сеновалах, в хлевах. Я искал Сесамрин, я надеялся, что она вернется. В пустом доме наместника отец тосковал о той, которую потерял — и я знал, что мое возвращение не изгонит эту тоску из его сердца.

Я голодал, бывало, жевал сорванные прямо в поле колосья. Кутался в рваный корс, стуча зубами от холода, забирался в ясли к телятам, чтобы согреться и согреть их. Я покинул отчий дом и с тех пор всего два или три раза ночевал под крышей другого дома.

Комната в самом захудалом из них смотрелась хоромами в сравнении с этим крошечным домом.

— Можете есть все, — говорит сестра Улиса достаточно громко, и я отвлекаюсь от раздумий. — Я ушла.

Она подходит к кровати, забирает лежащий рядом со мной плащ, быстро накидывает его на плечи и выходит за дверь.

На мгновение прохлада и ночь врываются в дом, и пламя едва не сдувает сквозняком, но дверь закрывается, и снова становится светло и тепло. Улис вытирает тряпкой остатки муки со стола, достает плошки.

— Может, ты огонь разведешь, благородный? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Орфуса в углу лежит. Похозяйничай.

Я поднимаюсь и подхожу к очагу. Вскоре в нем уже пылает огонь. Я вешаю котелок на крючок и вскоре у нас есть вкусная и ароматная горячая похлебка. Пока я разливаю еду по плошкам, Улис чистит чеснок. Он предлагает мне, и я не отказываюсь, хоть и не привык. Но в Шиниросе, видимо, как-то по-другому готовят еду. Горький вкус чеснока вовсе не портит вкуса наваристого супа. Я выпиваю остатки похлебки прямо из плошки, а потом Улис потчует меня лепешкой, натертой чесноком, и я съедаю ее с удовольствием, которого сам от себя не ожидал.

— Кажется, благородный, тебе понравится жить в Шиниросе, — замечает он, слушая мои похвалы.

Мы съели почти всю похлебку, и мне хочется чем-то отблагодарить сестру Улиса, но он качает головой, когда я предлагаю дать еще денег.

— Думаешь, я не видел, что в пабине ты последние кольца отдавал? — спрашивает он. Это шиниросское слово для обозначения самдуна, а какое же все-таки асморийское? — Оставь себе. Ты мне хорошо заплатил. Я поделюсь с ней.

В карманах моего корса пусто, если не считать свертка с мозильником и пары денежных колец. Я не могу наложить заклятие на ее огонь или воду, единственное, что мне здесь может подчиниться — орфусы, когда-то бывшие травой. Ирония — обладая магией, позволяющей вылечить почти любую хворь, в доме женщины, которая помогла мне, я бессилен. Я со вздохом усаживаюсь перед стопкой спрессованного помета, отщипываю кусочек, подношу к огню, чтобы видеть и чувствовать. Магия двоелуния уже ослабела, но, возможно, кое-что получится.

— Что задумал, благородный? — спрашивает Улис, но я делаю ему знак рукой, и он замолкает.

Не вмешивается, но настороженно наблюдает, как я протягиваю руку с кусочком помета к пламени, как шепчу быстро и еле слышно слова заклятия.

— Кружите, кружите, теперь с огнем дружите, из тени и ветра для тепла и света, соткана связь травой, гори, но не сгорай, оставайся собой.

Орфус ярко вспыхивает, когда я бросаю его в огонь. Пламя жадно вслушивалось в мои слова, хоть и не собиралось им подчиняться, а вот трава, которой были когда-то эти чуть подгнившие брикеты, не может противиться моей власти. Кусочек вспыхивает. В домике становится светло, как днем, и тепло, как в разгар Жизни. Я поднимаюсь с колен, отряхиваю руки и поворачиваюсь к неподвижно стоящему рядом Улису.

— Орфуса теперь суха. Этими брикетами она сможет топить очаг еще целый чевьский круг.

Я гашу огонек в плошке — он горит зря. Мы укладываемся спать, не туша очага — пламя резвится, играет, радуется, и сырость, притаившаяся на стенах и в углу, постепенно отступает под напором сухого тепла. Я доволен собой — я не остался неблагодарным.

9. ОТШЕЛЬНИЦА

Я набредаю на сожженный мост через Шиниру уже к середине следующего дня. Вокруг лежат тела — много тел с выклеванными глазами, в чужеземной одежде, со странными надписями на руках и ногах. Это разбойники, напавшие на деревню Серпетиса. Никто не предаст их воде, земле или лесу, им придется гнить здесь до тех пор, пока земляные насекомые не пожрут их плоть, пока птицы не склюют лица, пока вода не смоет мясо с костей. Я долго стою над ними, разглядываю, думаю. Воины наместника забрали тела погибших шиниросцев, но врагов побрезговали даже отдать реке. Их поганые жизни окончились не менее поганой смертью. Я бы плюнула в лицо каждому из убийц, но не желаю даже краем своей магии касаться их мерзких тел.

Обводной тракт широкой ровной лентой вьется вдоль леса, и все, что мне теперь нужно — просто идти по ней. Тракт — не тропинка среди пляшущих деревьев. Теперь мне не сбиться с пути. Воды во фляжке почти не осталось, но мне не по себе набирать воду так близко от мертвецов, и я решаю идти дальше. Вдоль тракта много деревень. Быть может, где-нибудь смогу пополнить запасы.

Главное — не попадаться на глаза стоящим у леса солдатам наместника. Им маги, расхаживающие вдоль леса, наверняка не понравятся. Я спускаюсь в овраг, стараюсь идти вдоль дороги, не привлекая внимания, иногда забредаю в тень деревьев. Но мои меры предосторожности оказываются лишними. До самого вечера ни один друс не блеснул на солнце. Ни одного солдата не попалось мне на глаза на ведущих в лес тропах, и я уже начинаю думать, что наместник отозвал своих воинов обратно в Шин.

В конце дня мимо проезжают подряд сразу три повозки. Я прячусь за деревьями, помня о своем обещании, и улавливаю краем уха разговор. Селянки везут овощи для Шинского рынка. Одна из них сетует на солдат наместника, которые проверяют мешки и часто ухитряются своровать пару-тройку наливных яблочек или горсть орехов, или огурец покрупнее.

— Пока доедешь до Шина, в мешке половины нет. Каждый норовит нос сунуть, сладу нет с ними.

— А ты пожалуйся мигрису, Висела. Пусть он поможет, — задорно отвечает ее товарка.

— И заберет за помощь остальные полмешка? Ну уж нет, спасибо. В деревне таких помощников хоть за вихры потаскаешь, а тут…

Они обе смеются и продолжают разговор, но я уже не разбираю слов.

Я ночую под сенью леса, не заходя вглубь, чтобы не потеряться на одной из бесчисленных троп. Утром мимо проезжает еще одна повозка, и я так устала, голодна и просто умираю от жажды, что решаю просить о помощи.

Кое-как пригладив волосы, я выхожу на дорогу и протягиваю вперед раскрытые ладони. Повозка уже близко, я вижу, что это двуколка, которую еле тащит старая тощая кобылка. Заметив меня, она всхрапывает и резко замирает, заставив сидящих в двуколке мужчину и женщину дружно охнуть.

Мужчина передает женщине поводья и спрыгивает на землю. Его взгляд напряжен, губы сжаты. На ходу потрепав кобылку по шее, он делает несколько шагов вперед, мне навстречу. Я стою молча, не опуская рук и глядя прямо на него.

— Что тебе нужно? — спрашивает мужчина.

— Воды, — говорю я. — Я иду в сторону Шина уже два дня. Я очень хочу пить, пожалуйста, если бы вы только дали мне напиться.

Он внимательно оглядывает меня. Задерживает взгляд на лице, неодобрительно качает головой. Я уже жду вопроса, который он только собирается задать. Я знаю, что он спросит — он должен спросить, ведь встретились мы не где-то, а рядом с землями магов. И я вполне могу быть одной из них.

— Вода у нас есть, — говорит мужчина. — Да вот только скажи мне сначала, кто ты такая.

Не опуская взгляда, я медленно подношу руку к шее и достаю из-за воротника зуб. Мужчина сжимает кулаки, прищуривается, чтобы лучше разглядеть, и кивает, когда я начинаю говорить.

— Я — ученица Мастера. Маг крови и воды из вековечного леса…

— Так чего в лес не идешь, маг крови? — Он почти перебивает меня, я слышу в его голосе злость. — Вот же она, ваша земля. Что ж вы по нашей-то шастаете? Запрет нисфиура на вас не распространяется? Нам из-за тебя неприятности не нужны.

— Поехали, Ферп, — тут же доносится из двуколки испуганный голос женщины. — Пусть идет своей дорогой, не связывайся.

— Я заблудилась, — говорю я. — Пожалуйста, если бы вы только дали мне воды. Я не прошу ничего другого.

— В лесу много ручьев, — говорит мужчина, отступая к двуколке. — Посторонись, маг. Мне не хочется тебя трогать, но на пути лучше не стой. Я чту запрет. И тебе советую.

Я устала, хочу есть и пить, а до знакомых мест еще идти и идти. Мужчина не груб, но он говорит правду и он не хочет подвергать себя и свою спутницу опасности. Если кто-то узнает о том, что он помог магу, которая вопреки запрету покинула лес — помог, а не прогнал и не поднял тревогу — ему самому не поздоровится.

— Хорошо, — говорю я. — Хорошо, я ухожу.

Убрав зуб, я отступаю с дороги и позволяю повозке проехать мимо.

Из-за жажды мое магическое чувство обострилось, и я слышу и чувствую, как плещется вода в бочонке, который стоит в двуколке. Она уже нагрета солнцем, теплая и не очень вкусная, но это вода, которая мне так нужна.

Я сдерживаю себя изо всех сил. Глядя вслед удаляющейся двуколке, я закусываю губу и кляну себя за слабость духа. Мастер мог бы парой слов заставить этого мужчину не просто поделиться водой, но и довезти нас до самой Асмы. Он покинул лес и добрался до Шина, чтобы сообщить наместнику о раненом юноше, которого я отыскала. И его не остановили и не бросили в клетку за нарушение запрета.

Этому запрету всего шесть Цветений, и люди еще не забыли времена, когда маги мановением руки разводили тучи и унимали жар у лихорадящего ребенка. Тогда были сильные маги, и у них были сильные ученики — но от этой силы осталась сейчас малая часть, почти ничего, бездари вроде меня, которые никогда не станут великими, потому что не рождены такими. И этот мужчина почувствовал мою слабость — потому что знал, каково это — ощущать настоящую силу магии. И он спихнул меня со своего пути, как котенка, потому что знал, что я — ничто, огрызок мага, заключенный в тело хилой девчонки с уродливым лицом.

Мастер постоянно говорит мне об этом. Я должна была покинуть его уже через Цветение после начала обучения — потому что дар мой мал и способности слабы. Если бы не запрет Мланкина, на долгое время лишивший Мастера возможности искать себе учеников, я бы уже давным-давно месила высокими сапогами болота Шембучени.

Я вспоминаю о Серпетисе и его ране, которая зажила на глазах — зажила быстро и хорошо, хоть я и не применяла никакой магии. Мастер сказал, что все дело в вовремя наложенной кашице из трав, но когда я проколола ногу острым сучком, она помогла мне далеко не так быстро. Серпетиса я лечила не магией — не словом и делом, не заклятием и зельем, но глубокая рана от стрелы затянулась так быстро, словно ее кто-то заговорил.

Быть может, во мне все же что-то есть? Какая-то способность, какой-то дар, таящийся внутри до поры, до времени? Я видела такие раны раньше. Яд и стрела — смертельно опасное сочетание, а в этой стреле была еще и магия. Я почувствовала ее кислый запах, когда промывала рану в первый раз. Чужой, незнакомый, странный. Но это определенно была она, и эта магия должна была помочь яду разъесть плоть Серпетиса, заставив его гнить изнутри.

Усталость берет свое. Я забредаю в тень деревьев, усаживаюсь на траву, прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу. Язык кажется огромным, грозит вывалиться изо рта. В глаза словно насыпали пыли, губы потрескались, и я боюсь даже шевелить ими — не хочу, чтобы выступила кровь. Не хочу тратить свои силы зря.

Я прислушиваюсь к воде, но ничего не слышу. Поблизости ни ручейка, ни речки. Даже Шиниру уже не откликается на мой робкий зов. Я закрываю глаза, говоря себе, что чуточку посижу в тени и пойду дальше.

Открываю я их, когда мне в шею вонзается боевая игла.

Уже ночь, вокруг тихо, и Чевь в гордом одиночестве взошла на небо, которое еще вчера делила с сестрой. Я не слышала шагов, я не слышала голосов. Укол иглы болезнен и остер. Я хватаюсь рукой за шею, чувствую, как цепенеет тело, поддаваясь яду.

— Нет. Кровь… кровь… — шепчу я, но рука безвольно падает, и игла остается в шее, выпуская каплю за каплей заключенный внутри яд.

Боевые иглы нечасто убивают. Они обездвиживают, лишают способности сопротивляться и — что главное в случае с магами — говорить. Я могла бы заставить кровь и воду их тела излиться наружу через кишки. По крайней мере, я знаю это заклинание. Но я слишком устала и даже не услышала приближающихся шагов. Я не успела.

— Готова! — говорит звонкий молодой голос. — Несите мешок.

Наконец, я их вижу. Три человека в кожаных корсах с блестящими в лунном свете друсами в руках. Это солдаты наместника, я не могу ошибаться. Это солдаты, а я — маг, разгуливающий по Обводному тракту вопреки запрету.

— Привяжись веревкой, — командует другой голос. — Давайте, время не ждет.

Я вижу, как тот, что повыше, обвязывает веревку вокруг своей талии и подает свободный ее конец одному из тех, что пониже. Это может показаться смешным где угодно, но только в не Шиниросе и только не на краю вековечного леса. Я уселась у первого ряда деревьев, потому что сама боюсь — боюсь сгинуть в лесу, тропинки в котором меняются местами в мгновение ока.

— Она еще смотрит, — со смешком говорит тот же голос. — Давай же мешок, мне уже не по себе от ее взгляда.

Пока двое держат веревку, один медленно приближается ко мне. Он чуть колеблется, ступая под кроны. Глаза блестят, оглядывая пространство позади меня. Друс в руке готов к бою — и я знаю, что им воспользуются без промедления. Леса солдаты боятся. Нас чуть меньше, но тоже.

Мужчина останавливается рядом со мной, упирает древко друса в землю и разворачивает мешок.

— Скажи «прощай», — говорит он и накидывает его мне на голову. Ловко, точно, словно занимался этим все последние шесть Цветений. Хотя, может, это и так и есть, откуда мне знать.

Мужчина расправляет мешок и затягивает петлю, чтобы она плотно обхватила мое тело. Петля располагается чуть ниже локтей, и теперь я даже не могу пошевелить руками — они прижаты к телу.

— Иглу-то вытащил? — спрашивают позади.

— Оставил. Ехать долго. Пусть сидит.

Меня рывком перекидывают через плечо и куда-то несут. Я словно безвольная тряпичная кукла, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Место, где засела исходящая ядом боевая игла, кажется осколком льда, воткнутым прямо мне в шею. Вокруг темно, мешок пахнет пылью и чужим потом.

Меня почти кидают на твердую поверхность. Руки нащупывают дерево, но я не могу ему приказать — нет крови, нет воды, ничего нет. Под головой что-то мягкое, кажется, охапка соломы. Слабость все нарастает, и голоса доносятся до меня уже издалека.

— Мигрис будет доволен, — говорит голос.

— Асклакин тоже, — отвечает ему другой. — Давненько магов не ловили. Клетка, небось, уже паутиной заросла.

Только не в клетку. Это последняя мысль, а потом яд добирается до моего разума и окутывает его туманом. Я закрываю глаза и проваливаюсь в забытье, из которого выбираюсь только утром, когда меня грубо усаживают и стаскивают с головы мешок. Светит солнце, и глазам от него сразу становится больно. Светловолосый мужчина с друсом в одной руке другой рукой подносит к моим губам фляжку.

— Пей, почти приехали уже. По нужде надо? Если надо, иди, а то потом только в клетке и придется.

Руки и ноги болят, в голове стучат кузнечные молоты. Я жадно пью — впервые за почти два дня — и фыркаю, поперхиваясь. Из-за яда глотать больно и тяжело. Забрав фляжку, одним резким движением мужчина выдергивает иглу из моей шеи. Я шиплю от боли и чувствую, как по коже течет струйка крови.

— Хоть слово скажешь… — слышу я, и мне в лицо тычут перчаткой с боевыми иглами. — Я стреляю метко, сама заметила.

Еще один мужчина, смуглый, с широкими плечами и мускулистыми сильными руками, обходит повозку и кивает своему светловолосому товарищу. Рука с перчаткой кажется расслабленной, но она притягивает мой взгляд. Третий мужчина, низкий и коренастый шатен с толстой косой по пояс, в это время обвязывает мои запястья и ноги у колен веревкой.

— Не спускайте с нее глаз, — говорит светловолосый. Отставив друс в сторону, он куском какой-то грязной ткани вытирает с моей шеи кровь. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть. — Итак, маг. Вижу, ты пришла в себя и теперь можешь нам кое-что рассказать. И сначала скажи-ка нам, что ты за маг.

— Я — ученица Мастера, — послушно отвечаю я осипшим голосом. — Маг крови и воды из вековечного леса…

Я кашляю, и мне подносят еще воды. Надо же, какие почтительные. И не скажешь, что схватили посреди ночи и воткнули в шею ядовитую иглу.

— Зачем вышла из леса, ученица? — Светловолосый снова берется за друс, кивнув своему товарищу. — Унеси эту тряпку к лесу и брось туда. Это ее кровь. Если она — маг крови, она может на ней колдовать.

Его товарищ послушно уходит, пока я рассказываю все то, что говорила сначала тому парню в деревне, а потом мужчине, у которого просила на дороге воды.

Светловолосый смотрит на меня, словно решая, верить или нет. Меня не успевает это удивить — следующие его слова все объясняют.

— Ты знаешь о запрете. — Я киваю. — Знаешь о том, что нарушила его. Нам рассказали, что какая-то женщина смущает на дороге честных людей, выпрашивая у них воду.

Я сжимаюсь под его взглядом, зная, что солгать не смогу. Если маги не расхаживают по Обводному тракту каждый день, то речь шла обо мне. Тот мужчина донес, не задумываясь, просто потому что соблюдал закон. Не знаю, на что я рассчитывала. На людскую доброту?

— Так это была ты, — говорит он. Мне остается только кивнуть. — Ну что ж, значит, мы нашли нарушителя. Иди, если пойдешь. Можешь справить нужду в овраге, здесь не видно.

Руки мои связаны, ноги тоже, и иду я медленно и часто спотыкаясь. Наконец кое-как сделав все, что нужно, я возвращаюсь назад, и меня снова усаживают в повозку. Мы продолжаем путь. Солдаты на ходу подкрепляются хлебом, который запивают водой из фляжек, и я вспоминаю, что тоже голодна.

Скоро Шин. Я знаю эти места, уже совсем рядом должна начинаться тропа, ведущая к дому Мастера. Я бы прикусила губу до крови и попробовала бы поколдовать, но мужчина с перчаткой не сводит с меня глаз. Ему нужно только сжать кулак, и игла вонзится в мое тело. Я не успею сказать даже пары слов, а к списку обвинений в нарушении запрета и попрошайничестве за пределами леса добавится еще и попытка побега.

— Отпустите меня, — говорю я, поймав его взгляд. — Мы только что проехали нужную мне тропу, позвольте вернуться в лес.

— Чтобы ты вышла оттуда снова, когда мы отъедем? — Мужчина с перчаткой усмехается. — Мы сопроводим тебя к наместнику, как и положено. Пусть он решает.

— Хотите, я дам вам конь-траву? — Моя попытка торговаться жалка, но мы все дальше от тропы, и я должна попытаться. — Ваши лошади всегда будут свежими, здоровыми, молоко у них будет вкусное.

— Мы выбросили все твои сверточки, маг, — говорит светловолосый, и горький стон срывается с моих губ.

Травы. Травы двоелуния, которое снова наступит только четыре Цветения спустя. Мастер ждал их от меня, и он вряд ли доживет до следующего двоелуния. Я потеряла дорожную траву, а теперь еще и травы, за которыми шла через ночь, лес и мороки.

Я опускаю лицо и пытаюсь не расплакаться. Я и в самом деле бездарность. Ученица, не способная выполнить ни одно серьезное задание. Куда мне становиться магом.

— Как видно, тебе эти сверточки были нужны, — говорит светловолосый. — В них была конь-трава?

— Да, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— И ты хотела купить свою свободу пучком несуществующей травы? — Я, наконец, улавливаю в его голосе ярость и поднимаю голову. Мы встречаемся взглядами, и его взгляд пылает. — Хотела, чтобы мы разрешили тебе достать один из сверточков и поколдовать, да, маг?

— Я не травник, — начинаю я, но светловолосый подает знак, и боевая игла вонзается мне в грудь.

— Обыщите ее еще раз. Мы подъезжаем к Шину, она могла чего-то насобирать, пока ходила в овраг. Наместник не поблагодарит, если от ее магии у его коров молоко скиснет.

Я падаю на бок, не в силах пошевелиться. В этот раз забвение приходит с острой болью в груди и длится дольше. Я прихожу в себя уже в городе, но на этот раз я крепко связана, и никто не собирается помочь мне усесться. Так и приходится трястись в повозке, глядя в голубое небо и слушая гомон людских голосов вокруг. Мы проезжаем рынок — я понимаю это по выкрикам торговцев, звону кузнечного молота и запахам, от которых мой желудок делает попытку откусить кусочек себя самого. Я страшно голодна и снова хочу пить. Но мы уже рядом с домом наместника, и страх заползает в меня скользкой змеей, сжимается кольцами вокруг сердца и замирает в ожидании. Что будет?

Что будет со мной?

Я думаю о Мастере. Он уже должен был забеспокоиться. Меня не было три дня, он уже должен был понять, что что-то не так. Я надеюсь, что он почувствует, где я. Догадается, что я попала в руки солдат, и, может, придет в Шин, чтобы просить за меня.

Повозка останавливается, колеса в последний раз скрипят, замирая. Мужчины окружают меня, светловолосый внимательно глядит мне в лицо и чуть раздвигает губы в ухмылке. Протянув руки, он обхватывает меня за плечи и помогает сесть. Пальцы перчатки с боевыми иглами вытянуты в мою сторону, друс тоже. Я оглядываюсь вокруг. Голова еще кружится. Места этого я не знаю, но догадаться, куда меня привезли, не составляет труда.

Дом наместника — длинный, с двумя входами и рядом светлых окон. Плетеная дверь открывается, и наружу выходит кто-то из работников — высокий мужчина в замызганном корсе с тазом для умывания в руках. Он смотрит на меня, смотрит на солдат, и до него постепенно доходит, что именно он видит перед собой.

Таз с водой едва не выпадает из его рук. Глаза выпучиваются, рот приоткрывается, на лбу выступает пот.

— Чего уставился? — Светловолосый тут как тут. — Наместник дома?

— Нет, он… Он на рынке с мигрисом, собирает гиржу, — отвечает работник. Немного думает, оглядывает меня еще раз и добавляет: — Благородный.

Солдат фыркает.

— Скоро ли вернутся?

— Да уж скоро должны… благородный.

Работник мнется, на его лице — страх и любопытство одновременно. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом — три укуса боевой иглы за день будет много. Я еще не пришла в себя после второго, а мужчина с перчаткой следит за мной неотрывно, даже не моргая. Наконец, подхватив таз поудобнее, он спешит прочь.

— Ждем наместника, — говорит светловолосый.

Мне тяжело сидеть со связанными руками и без опоры для спины, но я креплюсь изо всех сил. Светловолосый снова дает мне воды, и я помимо воли дарю ему благодарный взгляд, на который он отвечает приподнятой бровью. Да, это не жест доброй воли, а всего лишь милость тюремщика к пленнику, но для меня эта вода — настоящее спасение.

Яд постепенно отпускает мое тело. В груди теперь жжет так же, как и в шее, которая кажется мне распухшей и какой-то чужой.

Дом наместника стоит чуть на отшибе, так, чтобы городские дороги не проходили мимо и народ без надобности не любопытствовал. Редкие прохожие глядят на меня заинтересованно, а на солдат — с уважением. Вот, мол, поймали преступницу, молодцы. Я опускаю взгляд, чтобы не выглядеть вызывающе, и смотрю на свою пыльную и грязную одежду. Бруфа выглядит так, словно я ходила в ней чевьский круг, не меньше. А ведь перед походом в лес я постирала ее. Я кажусь настоящей замарашкой, бродягой, а вовсе не магом, который может заговаривать кровь и воду. Неудивительно, что в глазах прохожих нет испуга. Чего тут бояться.

— Кажется, едут, — спустя недолгое время говорит коренастый.

Светловолосый приосанивается, покрепче хватается за древко друса, кивает остальным. Взяв кобылу под уздцы, коренастый отводит ее чуть в сторону, и повозка катится следом, освобождая чуть больше места у дверей дома наместника, хотя мы и так не могли бы ему помешать.

Я вижу двух всадников. Вздымая клубы пыли, они скачут сюда, и один из них — наместник. Я никогда не видела его, но безошибочно предполагаю, что он — тот, кто постарше, с гордой осанкой и колючим взглядом глаз чуть навыкате. Второй, усатый красивый мужчина, должно быть, мигрис. Он меняется в лице, когда видит меня в повозке, поворачивается к наместнику и что-то ему говорит. Тот уже тоже заметил меня и просто кивает. Его лицо остается неподвижным, словно ему все равно.

Скакуны останавливаются на дорожке, ведущей с улицы к дому, всадники спешиваются и передают поводья выскочившему из-за угла дома работнику — тому же, что шел недавно с тазом в руках. Наместник широкими шагами идет к нам, и я сжимаюсь в ожидании его первых слов.

— Что это? Почему? — Он задает вопросы, но в голосе нет растерянности. Наместник требует ответов, и сейчас же. — Откуда это?

«Это» — судя по всему, я. Я снова опускаю голову, на сей раз — чтобы скрыть злость, которая начинает во мне подниматься. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались и так обо мне говорили. Мне не хочется с этим мириться, и только запах яда боевой иглы и память о нем заставляет меня молчать.

— Поймали на Обводном тракте, фиур, — говорит светловолосый. — Попрошайничала. Смущала проезжающих.

— Девушка, — обращается ко мне наместник, — подними голову и скажи мне, кто ты.

Я вздыхаю. Руки связаны, так что до зуба не дотянуться, но сказать я все равно должна. Глядя на наместника, медленно и четко я произношу уже в который раз одни и те же слова.

— Я — ученица Мастера из вековечного леса. Маг крови и воды.

— Ты действительно нарушила запрет, ученица Мастера? — спрашивает он мягко. — Да, — отвечаю я.

— И у тебя были на это причины?

— Да, — говорю я. — Я искала травы для ритуалов зарождения, поддалась мороку двоелуния и оказалась у берега Шиниру. Я потеряла путеводную траву и была вынуждена идти вдоль тракта, потому что боялась сбиться с пути.

— Ты приставала к путникам?

— Да. — Я рассказываю о встрече с двуколкой.

Наместник задумчиво пожевывает верхнюю губу, уставившись на мой шрам, мигрис рядом с ним качает головой. Я вижу по глазам, что моя попытка оправдаться провалилась. Я — маг, я расхаживаю по дорогам Шинироса без разрешения.

— Она пыталась подкупить нас, — говорит смуглый солдат с перчаткой. — Мы нашли в ее карманах свертки с травами, выбросили все.

Лицо наместника темнеет. Он готов сказать что-то резкое, но передумывает, уже открыв рот. Я же готова провалиться сквозь землю. Светловолосый промолчал, но его товарищ не стал. Наверное, тоже из тех, кто ревностно чтит закон.

— Фиур, — после некоторого молчания напоминает о своем присутствии мигрис. — Мы должны обсудить…

— Да-да, помню, — тот несколько раз кивает и отступает в сторону, позволяя своему спутнику пройти. — Иди в дом, Чормала-мигрис. Зови рабриса и… и фиоарну в кухню.

Потом смотрит на меня.

— Тебе повезло, девушка, и твою судьбу я буду решать не сейчас. — Наместник кивает, словно утверждая. — Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.

— Будет сделано, фиур, — склоняет голову светловолосый.

— Потом возвращайтесь. Я одарю вас.

Лица всех троих вспыхивают от удовольствия, а я чувствую, как веревки, обвивающие мое тело, словно становятся все туже.

Клетки. Самое мерзкое место, которое только можно себе представить. Место, откуда вот уже шесть Цветений маги уходят на смерть.

10. ВОИН

Я набредаю на сожженный мост через Шиниру уже к середине следующего дня. Вокруг лежат тела — много тел с выклеванными глазами, в чужеземной одежде, со странными надписями на руках и ногах. Это разбойники, напавшие на деревню Серпетиса. Никто не предаст их воде, земле или лесу, им придется гнить здесь до тех пор, пока земляные насекомые не пожрут их плоть, пока птицы не склюют лица, пока вода не смоет мясо с костей. Я долго стою над ними, разглядываю, думаю. Воины наместника забрали тела погибших шиниросцев, но врагов побрезговали даже отдать реке. Их поганые жизни окончились не менее поганой смертью. Я бы плюнула в лицо каждому из убийц, но не желаю даже краем своей магии касаться их мерзких тел.

Обводной тракт широкой ровной лентой вьется вдоль леса, и все, что мне теперь нужно — просто идти по ней. Тракт — не тропинка среди пляшущих деревьев. Теперь мне не сбиться с пути. Воды во фляжке почти не осталось, но мне не по себе набирать воду так близко от мертвецов, и я решаю идти дальше. Вдоль тракта много деревень. Быть может, где-нибудь смогу пополнить запасы.

Главное — не попадаться на глаза стоящим у леса солдатам наместника. Им маги, расхаживающие вдоль леса, наверняка не понравятся. Я спускаюсь в овраг, стараюсь идти вдоль дороги, не привлекая внимания, иногда забредаю в тень деревьев. Но мои меры предосторожности оказываются лишними. До самого вечера ни один друс не блеснул на солнце. Ни одного солдата не попалось мне на глаза на ведущих в лес тропах, и я уже начинаю думать, что наместник отозвал своих воинов обратно в Шин.

В конце дня мимо проезжают подряд сразу три повозки. Я прячусь за деревьями, помня о своем обещании, и улавливаю краем уха разговор. Селянки везут овощи для Шинского рынка. Одна из них сетует на солдат наместника, которые проверяют мешки и часто ухитряются своровать пару-тройку наливных яблочек или горсть орехов, или огурец покрупнее.

— Пока доедешь до Шина, в мешке половины нет. Каждый норовит нос сунуть, сладу нет с ними.

— А ты пожалуйся мигрису, Висела. Пусть он поможет, — задорно отвечает ее товарка.

— И заберет за помощь остальные полмешка? Ну уж нет, спасибо. В деревне таких помощников хоть за вихры потаскаешь, а тут…

Они обе смеются и продолжают разговор, но я уже не разбираю слов.

Я ночую под сенью леса, не заходя вглубь, чтобы не потеряться на одной из бесчисленных троп. Утром мимо проезжает еще одна повозка, и я так устала, голодна и просто умираю от жажды, что решаю просить о помощи.

Кое-как пригладив волосы, я выхожу на дорогу и протягиваю вперед раскрытые ладони. Повозка уже близко, я вижу, что это двуколка, которую еле тащит старая тощая кобылка. Заметив меня, она всхрапывает и резко замирает, заставив сидящих в двуколке мужчину и женщину дружно охнуть.

Мужчина передает женщине поводья и спрыгивает на землю. Его взгляд напряжен, губы сжаты. На ходу потрепав кобылку по шее, он делает несколько шагов вперед, мне навстречу. Я стою молча, не опуская рук и глядя прямо на него.

— Что тебе нужно? — спрашивает мужчина.

— Воды, — говорю я. — Я иду в сторону Шина уже два дня. Я очень хочу пить, пожалуйста, если бы вы только дали мне напиться.

Он внимательно оглядывает меня. Задерживает взгляд на лице, неодобрительно качает головой. Я уже жду вопроса, который он только собирается задать. Я знаю, что он спросит — он должен спросить, ведь встретились мы не где-то, а рядом с землями магов. И я вполне могу быть одной из них.

— Вода у нас есть, — говорит мужчина. — Да вот только скажи мне сначала, кто ты такая.

Не опуская взгляда, я медленно подношу руку к шее и достаю из-за воротника зуб. Мужчина сжимает кулаки, прищуривается, чтобы лучше разглядеть, и кивает, когда я начинаю говорить.

— Я — ученица Мастера. Маг крови и воды из вековечного леса…

— Так чего в лес не идешь, маг крови? — Он почти перебивает меня, я слышу в его голосе злость. — Вот же она, ваша земля. Что ж вы по нашей-то шастаете? Запрет нисфиура на вас не распространяется? Нам из-за тебя неприятности не нужны.

— Поехали, Ферп, — тут же доносится из двуколки испуганный голос женщины. — Пусть идет своей дорогой, не связывайся.

— Я заблудилась, — говорю я. — Пожалуйста, если бы вы только дали мне воды. Я не прошу ничего другого.

— В лесу много ручьев, — говорит мужчина, отступая к двуколке. — Посторонись, маг. Мне не хочется тебя трогать, но на пути лучше не стой. Я чту запрет. И тебе советую.

Я устала, хочу есть и пить, а до знакомых мест еще идти и идти. Мужчина не груб, но он говорит правду и он не хочет подвергать себя и свою спутницу опасности. Если кто-то узнает о том, что он помог магу, которая вопреки запрету покинула лес — помог, а не прогнал и не поднял тревогу — ему самому не поздоровится.

— Хорошо, — говорю я. — Хорошо, я ухожу.

Убрав зуб, я отступаю с дороги и позволяю повозке проехать мимо.

Из-за жажды мое магическое чувство обострилось, и я слышу и чувствую, как плещется вода в бочонке, который стоит в двуколке. Она уже нагрета солнцем, теплая и не очень вкусная, но это вода, которая мне так нужна.

Я сдерживаю себя изо всех сил. Глядя вслед удаляющейся двуколке, я закусываю губу и кляну себя за слабость духа. Мастер мог бы парой слов заставить этого мужчину не просто поделиться водой, но и довезти нас до самой Асмы. Он покинул лес и добрался до Шина, чтобы сообщить наместнику о раненом юноше, которого я отыскала. И его не остановили и не бросили в клетку за нарушение запрета.

Этому запрету всего шесть Цветений, и люди еще не забыли времена, когда маги мановением руки разводили тучи и унимали жар у лихорадящего ребенка. Тогда были сильные маги, и у них были сильные ученики — но от этой силы осталась сейчас малая часть, почти ничего, бездари вроде меня, которые никогда не станут великими, потому что не рождены такими. И этот мужчина почувствовал мою слабость — потому что знал, каково это — ощущать настоящую силу магии. И он спихнул меня со своего пути, как котенка, потому что знал, что я — ничто, огрызок мага, заключенный в тело хилой девчонки с уродливым лицом.

Мастер постоянно говорит мне об этом. Я должна была покинуть его уже через Цветение после начала обучения — потому что дар мой мал и способности слабы. Если бы не запрет Мланкина, на долгое время лишивший Мастера возможности искать себе учеников, я бы уже давным-давно месила высокими сапогами болота Шембучени.

Я вспоминаю о Серпетисе и его ране, которая зажила на глазах — зажила быстро и хорошо, хоть я и не применяла никакой магии. Мастер сказал, что все дело в вовремя наложенной кашице из трав, но когда я проколола ногу острым сучком, она помогла мне далеко не так быстро. Серпетиса я лечила не магией — не словом и делом, не заклятием и зельем, но глубокая рана от стрелы затянулась так быстро, словно ее кто-то заговорил.

Быть может, во мне все же что-то есть? Какая-то способность, какой-то дар, таящийся внутри до поры, до времени? Я видела такие раны раньше. Яд и стрела — смертельно опасное сочетание, а в этой стреле была еще и магия. Я почувствовала ее кислый запах, когда промывала рану в первый раз. Чужой, незнакомый, странный. Но это определенно была она, и эта магия должна была помочь яду разъесть плоть Серпетиса, заставив его гнить изнутри.

Усталость берет свое. Я забредаю в тень деревьев, усаживаюсь на траву, прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу. Язык кажется огромным, грозит вывалиться изо рта. В глаза словно насыпали пыли, губы потрескались, и я боюсь даже шевелить ими — не хочу, чтобы выступила кровь. Не хочу тратить свои силы зря.

Я прислушиваюсь к воде, но ничего не слышу. Поблизости ни ручейка, ни речки. Даже Шиниру уже не откликается на мой робкий зов. Я закрываю глаза, говоря себе, что чуточку посижу в тени и пойду дальше.

Открываю я их, когда мне в шею вонзается боевая игла.

Уже ночь, вокруг тихо, и Чевь в гордом одиночестве взошла на небо, которое еще вчера делила с сестрой. Я не слышала шагов, я не слышала голосов. Укол иглы болезнен и остер. Я хватаюсь рукой за шею, чувствую, как цепенеет тело, поддаваясь яду.

— Нет. Кровь… кровь… — шепчу я, но рука безвольно падает, и игла остается в шее, выпуская каплю за каплей заключенный внутри яд.

Боевые иглы нечасто убивают. Они обездвиживают, лишают способности сопротивляться и — что главное в случае с магами — говорить. Я могла бы заставить кровь и воду их тела излиться наружу через кишки. По крайней мере, я знаю это заклинание. Но я слишком устала и даже не услышала приближающихся шагов. Я не успела.

— Готова! — говорит звонкий молодой голос. — Несите мешок.

Наконец, я их вижу. Три человека в кожаных корсах с блестящими в лунном свете друсами в руках. Это солдаты наместника, я не могу ошибаться. Это солдаты, а я — маг, разгуливающий по Обводному тракту вопреки запрету.

— Привяжись веревкой, — командует другой голос. — Давайте, время не ждет.

Я вижу, как тот, что повыше, обвязывает веревку вокруг своей талии и подает свободный ее конец одному из тех, что пониже. Это может показаться смешным где угодно, но только в не Шиниросе и только не на краю вековечного леса. Я уселась у первого ряда деревьев, потому что сама боюсь — боюсь сгинуть в лесу, тропинки в котором меняются местами в мгновение ока.

— Она еще смотрит, — со смешком говорит тот же голос. — Давай же мешок, мне уже не по себе от ее взгляда.

Пока двое держат веревку, один медленно приближается ко мне. Он чуть колеблется, ступая под кроны. Глаза блестят, оглядывая пространство позади меня. Друс в руке готов к бою — и я знаю, что им воспользуются без промедления. Леса солдаты боятся. Нас чуть меньше, но тоже.

Мужчина останавливается рядом со мной, упирает древко друса в землю и разворачивает мешок.

— Скажи «прощай», — говорит он и накидывает его мне на голову. Ловко, точно, словно занимался этим все последние шесть Цветений. Хотя, может, это и так и есть, откуда мне знать.

Мужчина расправляет мешок и затягивает петлю, чтобы она плотно обхватила мое тело. Петля располагается чуть ниже локтей, и теперь я даже не могу пошевелить руками — они прижаты к телу.

— Иглу-то вытащил? — спрашивают позади.

— Оставил. Ехать долго. Пусть сидит.

Меня рывком перекидывают через плечо и куда-то несут. Я словно безвольная тряпичная кукла, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Место, где засела исходящая ядом боевая игла, кажется осколком льда, воткнутым прямо мне в шею. Вокруг темно, мешок пахнет пылью и чужим потом.

Меня почти кидают на твердую поверхность. Руки нащупывают дерево, но я не могу ему приказать — нет крови, нет воды, ничего нет. Под головой что-то мягкое, кажется, охапка соломы. Слабость все нарастает, и голоса доносятся до меня уже издалека.

— Мигрис будет доволен, — говорит голос.

— Асклакин тоже, — отвечает ему другой. — Давненько магов не ловили. Клетка, небось, уже паутиной заросла.

Только не в клетку. Это последняя мысль, а потом яд добирается до моего разума и окутывает его туманом. Я закрываю глаза и проваливаюсь в забытье, из которого выбираюсь только утром, когда меня грубо усаживают и стаскивают с головы мешок. Светит солнце, и глазам от него сразу становится больно. Светловолосый мужчина с друсом в одной руке другой рукой подносит к моим губам фляжку.

— Пей, почти приехали уже. По нужде надо? Если надо, иди, а то потом только в клетке и придется.

Руки и ноги болят, в голове стучат кузнечные молоты. Я жадно пью — впервые за почти два дня — и фыркаю, поперхиваясь. Из-за яда глотать больно и тяжело. Забрав фляжку, одним резким движением мужчина выдергивает иглу из моей шеи. Я шиплю от боли и чувствую, как по коже течет струйка крови.

— Хоть слово скажешь… — слышу я, и мне в лицо тычут перчаткой с боевыми иглами. — Я стреляю метко, сама заметила.

Еще один мужчина, смуглый, с широкими плечами и мускулистыми сильными руками, обходит повозку и кивает своему светловолосому товарищу. Рука с перчаткой кажется расслабленной, но она притягивает мой взгляд. Третий мужчина, низкий и коренастый шатен с толстой косой по пояс, в это время обвязывает мои запястья и ноги у колен веревкой.

— Не спускайте с нее глаз, — говорит светловолосый. Отставив друс в сторону, он куском какой-то грязной ткани вытирает с моей шеи кровь. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть. — Итак, маг. Вижу, ты пришла в себя и теперь можешь нам кое-что рассказать. И сначала скажи-ка нам, что ты за маг.

— Я — ученица Мастера, — послушно отвечаю я осипшим голосом. — Маг крови и воды из вековечного леса…

Я кашляю, и мне подносят еще воды. Надо же, какие почтительные. И не скажешь, что схватили посреди ночи и воткнули в шею ядовитую иглу.

— Зачем вышла из леса, ученица? — Светловолосый снова берется за друс, кивнув своему товарищу. — Унеси эту тряпку к лесу и брось туда. Это ее кровь. Если она — маг крови, она может на ней колдовать.

Его товарищ послушно уходит, пока я рассказываю все то, что говорила сначала тому парню в деревне, а потом мужчине, у которого просила на дороге воды.

Светловолосый смотрит на меня, словно решая, верить или нет. Меня не успевает это удивить — следующие его слова все объясняют.

— Ты знаешь о запрете. — Я киваю. — Знаешь о том, что нарушила его. Нам рассказали, что какая-то женщина смущает на дороге честных людей, выпрашивая у них воду.

Я сжимаюсь под его взглядом, зная, что солгать не смогу. Если маги не расхаживают по Обводному тракту каждый день, то речь шла обо мне. Тот мужчина донес, не задумываясь, просто потому что соблюдал закон. Не знаю, на что я рассчитывала. На людскую доброту?

— Так это была ты, — говорит он. Мне остается только кивнуть. — Ну что ж, значит, мы нашли нарушителя. Иди, если пойдешь. Можешь справить нужду в овраге, здесь не видно.

Руки мои связаны, ноги тоже, и иду я медленно и часто спотыкаясь. Наконец кое-как сделав все, что нужно, я возвращаюсь назад, и меня снова усаживают в повозку. Мы продолжаем путь. Солдаты на ходу подкрепляются хлебом, который запивают водой из фляжек, и я вспоминаю, что тоже голодна.

Скоро Шин. Я знаю эти места, уже совсем рядом должна начинаться тропа, ведущая к дому Мастера. Я бы прикусила губу до крови и попробовала бы поколдовать, но мужчина с перчаткой не сводит с меня глаз. Ему нужно только сжать кулак, и игла вонзится в мое тело. Я не успею сказать даже пары слов, а к списку обвинений в нарушении запрета и попрошайничестве за пределами леса добавится еще и попытка побега.

— Отпустите меня, — говорю я, поймав его взгляд. — Мы только что проехали нужную мне тропу, позвольте вернуться в лес.

— Чтобы ты вышла оттуда снова, когда мы отъедем? — Мужчина с перчаткой усмехается. — Мы сопроводим тебя к наместнику, как и положено. Пусть он решает.

— Хотите, я дам вам конь-траву? — Моя попытка торговаться жалка, но мы все дальше от тропы, и я должна попытаться. — Ваши лошади всегда будут свежими, здоровыми, молоко у них будет вкусное.

— Мы выбросили все твои сверточки, маг, — говорит светловолосый, и горький стон срывается с моих губ.

Травы. Травы двоелуния, которое снова наступит только четыре Цветения спустя. Мастер ждал их от меня, и он вряд ли доживет до следующего двоелуния. Я потеряла дорожную траву, а теперь еще и травы, за которыми шла через ночь, лес и мороки.

Я опускаю лицо и пытаюсь не расплакаться. Я и в самом деле бездарность. Ученица, не способная выполнить ни одно серьезное задание. Куда мне становиться магом.

— Как видно, тебе эти сверточки были нужны, — говорит светловолосый. — В них была конь-трава?

— Да, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— И ты хотела купить свою свободу пучком несуществующей травы? — Я, наконец, улавливаю в его голосе ярость и поднимаю голову. Мы встречаемся взглядами, и его взгляд пылает. — Хотела, чтобы мы разрешили тебе достать один из сверточков и поколдовать, да, маг?