Бессмертный избранный (СИ)

Ты должен вернуться, Цилиолис.

Голос Энефрет звучит в моих ушах так четко, словно она стоит рядом. Я не хочу уходить отсюда. Это мой дом, это мой отец. Это наше с ним горе, которое мы должны разделить.

Ты еще увидишь его, я обещаю. И ты, и Инетис.

Голос Энефрет тих на этот раз и почти нежен. Он успокаивает мое сердце, лечит мои раны. Я верю ей. Я хочу ей верить — а что еще мне остается?

— Отец, — говорю я, — я пришел сюда ненадолго и должен уйти.

В его взгляде боль, глаза, вспыхнувшие от радости, когда он узнал меня, снова тускнеют, но отец не упрекает меня и не говорит о своих чувствах ни слова.

Я верю Энефрет… и ненавижу ее всем сердцем за его боль.

— Да, — говорит он. — Мой сын, мой мальчик, Цили. Я не стану тебя держать здесь. Здесь уже давно никому не хочется задерживаться надолго.

Я не смотрю в его глаза. Я проскальзываю мимо него по коридору и открываю дверь в мамину сонную. Она тоже темна. Здесь пахнет травами и древесной смолой — запах Сесамрин и ее колдовства, ее магии. Все, как раньше, как шесть Цветений назад, когда все было иначе.

Я откидываю шкуру, закрывающую окно, чтобы осветить ее. Солнечный свет робко касается вещей, разбросанных по сонной. Они лежат так, как лежали в тот день, когда в Тмиру пришли солдаты Мланкина и начали жечь магов. Отец ничего не трогал, все покрылось толстым слоем пыли. И умывальный таз, и каменный стол, и связки трав, истлевшие и готовые сами стать пылью при первом прикосновении.

Я вижу на маминой кровати покрывало. Сесамрин вплела в ткань стебли дивнотравья, закрепила связь магией, превратила обычное детское покрывало в настоящий щит от болезней и чужих чар. Его защиты хватило нам с Инетис на все детство, но теперь травы высохли, магия наверняка ушла, и покрывало стало просто способом согреться холодной ночью.

Я поднимаю покрывало за угол, и вслед за ним с кровати взметается столб пыли.

Спасибо, Цилиолис.

Отец стоит позади меня в дверях, но в сонную он не входит. В его глазах — только теперь — я вижу слезы, дыхание его срывается, а голос похож на крик ночной птицы.

— Закрой окно, Цили. Закрой окно, прошу тебя, здесь нельзя быть солнечному свету.

Я прижимаю покрывало к груди.

Я стою рядом с Энефрет посреди поля, и где-то в стороне шелестит лес.

— Ты сделал все не так, — говорит она. — Но что случилось, то случилось. И я сдержу обещание, Цили, несмотря на то, что ты не выполнил мой наказ. Я позволю тебе увидеть своего отца еще раз до его смерти.

Серпетис смотрит на меня с сожалением, он явно заметил на моем лице следы высохших слез. Я оттираю их рукой, оглядываюсь назад, туда, где мой отец наверняка стоит в растерянности посреди пустого коридора. Думая, видел ли он мгновение назад своего сына, или это был морок, порожденный темнотой и усталостью.

— Прости меня, — говорю я, и шепот мой уносит налетевший ветер.

— Возвращаемся, — говорит Энефрет. — У нас есть все, что нужно, чтобы встретить избранного, когда он появится на свет. Колесо готово повернуться. Ему уже пора.

Языки пламени пляшут, овевая теплом лицо.

Мы снова стоим у костра, и маги сидят вокруг него и глядя на нас, как будто мы никуда не исчезали. Я замечаю, что держу в руках покрывало, и узоры на нем ярки и отчетливы, как будто мать сплела их вчера, а не целую вечность назад.

— Энефрет говорила с ними! — восклицает Фраксис, простирая в нашу сторону руки над ярко пылающим костром. — Энефрет ответила нам, смотрите, она дала нам знак!

Я оглядываю себя, но ничего не вижу. Поднимаю взгляд на Серпетиса, яростно сверкающего синевой глаз, и все становится ясным, как день.

На его шее, там, где в ямке у ключиц бьется сердце, блестит и переливается на коже какой-то знак, похожий на солнце — круглое пятно с отходящими от него лучами. Он указывает на мою шею, и я тут же хватаюсь за это же место рукой.

Кожа под пальцами горячая и чуть припухла. У меня тоже есть метка, такая же, как у Серпетиса — солнце, клеймо, которым нас отметила Энефрет.

Но вот я ощупываю свою метку и понимаю, что ошибся, и это не солнце. Тоненький еле заметный под пальцами обруч окружает пятно, и лучи идут к нему, как спицы от ступицы к ободу.

Это не солнце.

Это не солнце нарисовала на наших телах смуглолицая Энефрет.

Это колесо.

21. ОТШЕЛЬНИЦА

Холодная вода ручья чиста и прозрачна. Как будто не было в ней гнили и смрада, как будто не хотела она утопить нас в своей зеленой мути. Я промываю песком волосы, ополаскиваю одежду, испачканную зловонной тиной. Одеваюсь в чистое и ложусь в свою кровать, поджав ноги и глотая слезы.

Эти руки, эти омерзительные прикосновения. Я все еще ощущаю их на теле. Как и взгляды, скользящие по коже, как и голоса, обсуждающие, кто же лишит меня невинности.

Инетис кажется такой невозмутимой. Она приносит мне суп в плошке, ставит его на камень возле кровати и уходит. Я поднимаюсь и ем, и вижу через окно, как она стоит снаружи, держа в руке брошенный мужчинами друс. Смотрит в сторону тропы, вглядывается в лес.

Эти люди искали Серпетиса, и у них была дорожная трава. Я вспоминаю их вопросы, на которые мне пришлось дать правдивые ответы. Серпетис очень им нужен. Он очень нужен наместнику, без помощи и разрешения которого им ни за что бы не пробраться в такую даль. Но зачем они ищут его? И почему наместник думает, что он в вековечном лесу? На эти вопросы у меня нет ответов, но я очень хотела бы их знать.

— Откуда ты знаешь этого мужчину? — спрашивает Инетис вечером, когда мы садимся трапезничать. За закрытым шкурой окном льет дождь, ветер бьет в стену, словно бешеный зверь, и кажется, что домик шатается под его ударами.

Я ковыряю сухую лепешку, отщипываю пальцами маленькие кусочки и кладу в рот.

— Я лечила его, — говорю я. Тут же поправляю сама себя: Мастер лечил.

Она глядит на меня, и я чувствую, как по щекам под этим пристальным взглядом ползет румянец. Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, но не только необходимость говорить правду движет мной. Здесь что-то иное, здесь желание рассказать кому-то — другому человеку, другой женщине о том, что я чувствую внутри.

— Я постоянно думаю о нем, — говорю я.

Инетис чуть наклоняет голову.

— С того момента, как я увидела его, я думаю о нем, — говорю я. — Или даже раньше.

Инетис молчит, но по ее глазам я вижу, что она понимает меня. И это странно — говорить ей такие вещи, просто говорить, не объясняя — и видеть, что она понимает, что я хочу сказать.

— Я знала его недолго, всего несколько дней, но когда он уехал, что-то словно покинуло меня. Что-то вышло из меня, вот отсюда. — Я касаюсь рукой груди. — И ушло с ним.

— Ты влюблена в него, — говорит Инетис с легкой улыбкой на губах. Повторяет снова, словно пробуя слово на кончике языка. — Влюблена.

Но я качаю головой, это не может быть любовью, это что-то другое, как будто…

— Я чувствую, что мы с ним связаны, — говорю я почти шепотом. — Как будто какой-то магией, но он не обладает ею, он не может обладать, ведь он не маг.

Я вспоминаю его светлые волосы, его яркие синие глаза, его лицо, окаменевшее от моих слов о магии.

Серпетис ненавидит магию. И в нем ее нет.

— Но если это не сердце, — Инетис тоже касается пальцами своей груди, — то что тогда? Кровная связь? Он может быть твоим братом?

— Я не знаю.

Я неожиданно теряюсь, мне кажется, я зря начала об этом говорить. Я вспоминаю раны Серпетиса, которые заросли так быстро, я вспоминаю его смуглую горячую кожу и силу пальцев, сжавших мою руку. Он не похож на меня. И охвативший меня трепет вовсе не похож на радостный трепет от встречи с кровным родственником.

— Зачем наместник ищет твоего Серпетиса? — спрашивает Инетис, и мне странно, что она помнит его имя. — Он дал своим людям дорожную траву… откуда она у него?

Я рассказываю ей о той нашей встрече по пути обратно в вековечный лес, и о магии, которая откликнулась на зов моей магии. Я не могла поделиться этим с Мастером, но я чувствую, что Инетис можно доверять, и я рассказываю ей все, что знаю, хоть она и не задала прямого вопроса.

— Наместник скрывает в себе магию, — прищуривается она. — Мланкину стоило бы прозреть. Он считает Асклакина одним из своих самых преданных слуг. Но кто откроет ему глаза?

Инетис смотрит на меня и недобро усмехается.

— Точно не я.

— Что он сделал с тобой? — спрашиваю я.

— Отнял у меня жизнь, — отвечает она резко.

Ветер взвывает за окном, словно от горя, при звуке этих слов, и шкура на окне чуть приподымается, пропуская внутрь его холодное дыхание. Стон ветра похож на плач. Кажется, большой дикий зверь скулит за стенами домика, просится под крышу, в тепло, чтобы спрятаться от холодно-серебристой чевьской ночи.

Пламя пляшет в очаге, мечутся по стенам узловатые, как корни деревьев, тени. Ветер силен, я слышу, как трещат, ломаясь, ветки деревьев, окружающих поляну, как с грохотом падают они на землю. Но в этом ветре не больше магии, чем в крике младенца. Он может ломать и крушить, но не имеет силы и не способен подчиняться.

— Я чувствую кого-то за дверью, — говорит Инетис, и я напрягаюсь вместе с ней.

Мастер был прав, когда называл меня никчемной ученицей. Я должна была прислушиваться, ведь за дом в его отсутствие отвечаю я. И это я, а не Инетис, должна была призвать воду, и это я должна была дать отпор незваным гостям. Ее магия сильнее моей настолько, что только теперь я начинаю понимать, почему так зол Мастер. Вот такой я должна была быть. Вот так владеть магией, вот так чувствовать ее. Мастер бился над моим обучением долгих шесть Цветений. Шесть Цветений назад, когда Инетис в последний раз произнесла магические слова, ей было столько же, сколько и мне.

И все же она сильнее.

Мне никогда не стать такой, как она — уже нет, потому что до следующего двоелуния Мастер не доживет.

Я, наконец, ощущаю в воздухе чужое присутствие. Ветер снова вздымает шкуру на окне, и я вижу на поляне чей-то освещенный пламенем силуэт.

Это человек.

Я знаю, что чужак не переступит линии крови, которую я провела у порога. Но он на поляне не просто так, и это явно маг огня, иначе почему ветер не гасит его пламя?

— Инетис! — доносится до нас женский голос. — Унныфирь!

Голос произносит мое имя так, как произносят его в Шембучени. Интонации моей матери звучат в нем. Ветер завывает все сильнее, но голос звучит спокойно, ровно — как будто его владелица стоит здесь.

— Инетис. Унныфирь.

Слабый стук в дверь заставляет нас подпрыгнуть на месте. Пламя рисует на стенах сплетающиеся узоры, в глазах ее — темная ночь, но огонь — свет, заключенный в прозрачный шар — светит так ярко, что на мгновение становится больно смотреть.

Женщина стоит перед нами, возникнув из ниоткуда. Темно-коричневый плащ забрызган по подолу грязью, но босые ноги чисты, словно она не касалась ими земли. Широкоскулое лицо с полными губами кажется мне нездешним, кожа слишком темна, глаза слишком раскосые.

Женщина позволяет плащу сползти с плеч и упасть у ног. На ней штаны-сокрис из кожи какого-то животного, а шею и грудь обхватывает, перекрещиваясь под мышками, длинный кусок темно-красной шерстяной ткани.

— Это панш, — говорит женщина, глядя на меня. — Он из шерсти пустынных коз, и хорошо защищает от холода. Хочешь потрогать?

Но я не хочу. Магия Инетис колышется позади меня, а ее дыхание замирает на губах, когда незваная гостья обращается ко мне.

Мне совсем не интересен панш и пустынные козы. Страх охватывает меня — она прошла сквозь дверь, переступив линию крови, а этого в вековечном лесу не умеет, по словам Мастера, ни один маг.

— Кто ты? — спрашиваю я, не двигаясь с места. Магия Инетис окутывает меня и пробуждает мою магию, но я не позволяю ей проснуться.

— Меня будут называть по-разному, — говорит женщина. — Пока зови меня Энефрет.

Она поднимает руку и вытягивает ее ладонью вперед в сторону Инетис.

— Укроти свою магию, говорит она. — Я тебе не враг. Я вам обеим не враг.

Инетис колеблется, но постепенно ее магия отступает. Я чувствую ее настороженность и готовность в любой момент ударить, но то, что исходит от стоящего передо мной мага — сильнее наших магий вместе взятых. Я не могу сказать об этом Инетис, но то, что смотрит на меня из глаз этой женщины, древнее чарозема, готового съесть заживо человеческий рассудок. Могущественнее Первозданного океана, денно и нощно мучающегося в родах, дарящего этому миру новую жизнь. Непредсказуемее вековечного леса, меняющего очертания по мановению ока.

В глазах Энефрет я вижу темную магию, которой я не знаю. Она не та, что у меня в крови, не та, что вилась пару мгновений назад над Инетис. Она не похожа ни на одну из сил этого мира. Она — ничто из этого и одновременно все вместе.

Глаза Энефрет — черные бездны с золотистыми ободками, мерцают в свете пламени.

Энефрет делает шаг вперед и ставит прозрачный шар с пламенем на стол. Так светло в домике не бывало даже солнечным днем посреди Жизни. Огонь трепещет на фитиле, но я не вижу, что его кормит. Пламя танцует в стеклянном шаре, языки его кажутся мне синеватыми и желтыми одновременно.

Наверное, магия. Точно, магия.

— Я голодна, — говорит Энефрет, поглядев через мое плечо на Инетис, которая так и замерла у лавки. — Поставь на огонь котелок с похлебкой.

Инетис не станет прислуживать, говорю себе я, но она покорно обходит стол и идет к очагу. Присев на колени, подбрасывает в огонь брикет орфусы, а потом вешает на крюк котелок. Все без единого слова возражения. Послушно. Покорно.

— Спасибо, — говорит Энефрет. — Следи, чтобы похлебка не подгорела.

Инетис берет ложку и начинает помешивать похлебку. Молча, все так же не говоря ни слова. Энефрет подчинила себе ее волю — и я слышала о такой магии, но не видела, чтобы волю подчиняли вот так — парой простых слов, даже не касаясь, даже не призывая ни одну из сил. Даже Мастер не мог наложить чары скованной воли без шушороста и воды из тела.

Я перевожу взгляд на Энефрет, но спросить ничего не успеваю, она сама начинает говорить. Голос ее звучит тихо, но и ветер за стенами словно становится тише, и я слышу каждую букву в ее словах.

— Ты, Унна, вовсе не так слаба, как ты думаешь, — говорит и подходит ближе. Оглядывает меня снизу вверх, заглядывает в глаза. — Ты будешь сильнее. Твоя невинность даст защиту тому, кто придет, когда соединятся кровь мага и воина.

Я не понимаю ее слов, но не могу отвести взгляда. В ее глазах пылает огонь — и это вовсе не отражение пламени, танцующего в шаре позади меня.

Она протягивает руку и касается моего лица, и я застываю, не в силах даже моргнуть. Пальцы скользят по моей щеке вверх, к виску, замирают. Это не просто касание — это ласка матери. И я невольно тянусь за этой лаской. Зажмуриваюсь, наслаждаясь теплом, льну к нежной ладони, счастливо вздыхаю, когда она гладит меня по щеке.

— Твоя невинность и невинность хранителя… Что?

Я резко открываю глаза. Энефрет отдергивает руку, отступает на шаг, ее глаза мечут молнии. Она не отводит от меня темного тяжелого взгляда, и я понимаю, что что-то не так. Огонь в шаре становится ярко-голубым позади меня, словно чувствует это — ярость той, что им владеет.

— Что ты наделала, глупое дитя. Этот мужчина не предназначался тебе, он был предназначен другой, — говорит она, качая головой. — Твои помыслы должны быть чисты, твое сердце не должно быть привязано к тем, кого ты оставишь.

Она быстро обхватывает мое лицо руками и смотрит мне в глаза, почти касается своим носом моего носа, а своими губами — моих, и замирает так, надолго, ловя мое дыхание, слушая мои… мысли?

— Ты не должна была с ним встретиться, — Энефрет отталкивает меня, и я от неожиданности падаю на лавку — так силен толчок. — Не должна.

Энефрет бросает в сторону очага один лишь взгляд, и пламя гаснет так, словно его залили водой. Теперь домик освещает только яркое белое пламя шара. И оно становится все ярче, вспыхивая так, что болят глаза.

Инетис оборачивается, отшвыривая ложку прочь, ее магия взметается вверх столбом белого тумана, готовая напасть, ударить, защитить нас обеих, но тут же опадает, когда Энефрет произносит одно короткое слово:

— Уймись. — И Инетис замирает с поднятыми руками.

Я хочу вскочить с лавки, но ноги не слушаются меня. Инетис тоже словно примерзла к полу, ее губы шевелятся, но до меня не доносится ни звука. Туман так и стелется у ее ног, но он не подчиняется ей. Он покорился Энефрет.

Энефрет облизывает губы влажным темным языком. Пламя в шаре вспыхивает ярко — и гаснет, оставив нас в кромешной тьме дома, за стенами которого снова бушует ветер и хлещет как из ведра ливень.

— Вы обе не сделали то, что должны, — говорит Энефрет в темноте. — Я слишком долго позволяла вам самим решать. Не тебе, Унныфирь, не тебе, Инетис. Людям, которым сама же подарила магию. Но тут уже ничего не изменить.

Обжигающая боль пронзает мое запястье, и я вскрикиваю, слыша, как одновременно ахает возле погасшего очага Инетис. Я зажимаю запястье рукой, кожу жжет под пальцами так сильно, словно к ней приложили раскаленный уголек.

Шар снова ярко вспыхивает, освещая дом и наши лица. Энефрет стоит перед нами, но теперь она огромна, выше нас, и ее голова касается потолка. Ее глаза — как две бездонных ямы с чароземом, волосы струятся с плеч, как мутные воды реки, а голос гремит, как гром за стенами дома.

И я понимаю, что она — вовсе не маг огня. Не маг земли, воды, ветра, травы или крови. Она — что-то, чего раньше я никогда не видела.

Она даже не человек.

— Я нарекаю этот мир своим миром, — говорит Энефрет, и земля начинает дрожать у меня под ногами. — Я забираю у этого мира магию воды, огня, земли, ветра и трав — а взамен я даю этому миру избранного, который будет ее хранить.

Дрожь становится все сильнее, пол ходит ходуном, но мне не страшно это сотрясение земли — мне страшны слова, которые произносит Энефрет.

— Я лишаю власти над магией всех людей этого мира. Я забираю обратно то, что дала людям, я забираю обратно свой дар.

— Нет! — жалобно выкрикивает Инетис, когда от ее рук поднимается водянистое облако тумана. — Нет!

Я смотрю на свои руки — они покрыты мелкими капельками крови и дрожат, как дрожит земля. Я чувствую, как моя магия уходит из меня, уходит навсегда. Мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь, я хватаю себя за горло, пачкая кровью одежду, я пытаюсь разорвать веревку, которая держит зуб тсыя на моей шее. Он больше не дает мне силы. Он отнимает ее.

За стенами дома кричат птицы, ревут звери, трещат и ломаются деревья. Земля дрожит, по земляному полу бежит трещина, и земля открывается — открывает свой узкий рот, чтобы тоже застонать.

— Через два Цветения я заберу навсегда солнце этого мира и заменю его колесом своей колесницы, — говорит Энефрет. — Через два Цветения избранный примет из рук людей этого мира власть над ним… или этот мир сгинет, как сотни и тысячи до него.

Веревка лопается с резким звуком, зуб летит на пол. Мне сразу становится легче дышать. Легче думать. Легче чувствовать.

— Завтра ваша судьба начинает вершиться. И пусть будет, как я сказала, — говорит Энефрет.

Снаружи воцаряется тишина. Ветер стих, дождя не слышно.

Шар гаснет снова, погружая дом в звенящую от тишины тьму.

В кромешной темноте я слышу, как плачет Инетис. Я подношу руку к лицу и понимаю, что и сама обливаюсь слезами, и что Энефрет рядом с нами больше нет.

— Унна, — зовет Инетис, едва дыша. — Унна, где ты?

— Я здесь!

Земля уже не дрожит, и Инетис удается подняться на ноги и доковылять до меня. Она падает на лавку рядом со мной, и мы обнимаемся и плачем друг у друга на плече — навзрыд, отчаянно, как два брошенных ребенка.

Я больше не чувствую магии. Я больше не ощущаю ее в себе, в Инетис, вокруг себя. Внутри меня, там, где должна быть магическая сила — пустота.

Энефрет сделала так, как сказала.

— Кто она? — шепчу я Инетис. — Она отняла у нас магию.

Но она вдруг отстраняется от меня с легким вскриком и показывает мне свое запястье. Оно светится, как и мое, которое я тоже поднимаю вверх.

— Что это? Что это такое?

Мы разглядываем отметины на наших запястьях. Они одинаковые — маленькие колеса с крошечными спицами. Отметины еле заметно светятся в темноте, как два темных глаза с золотистыми ободками — как глаза Энефрет, которая только что навсегда изменила наши жизни.

22. ВОИН

Маги лишились рассудка. Выгибаются, катаются по траве, загребая землю, воют безумными голосами, клянут друг друга и Фраксиса. Но и сам он словно обезумел. Сидит у погасшего костра и смотрит перед собой. Перебирает складки корса и бормочет что-то себе под нос, пока утихает сотрясение земли и лес перестает причитать на все лады разными голосами.

Я сижу на траве у погасшего костра и жду, пока земля перестанет ходить ходуном. Это Энефрет, я знаю, что только ей под силу сотворить такое. Она обещала, что все изменится, когда мы вернемся к костру с неутаимой печатью и покрывалом матери Цилиолиса, Сесамрин, которую, оказывается, знали здесь все — все, кроме меня.

Ее пунцовые губы говорили слова, которых я не понимал, но которые помнил.

Придет Избранный.

Колесо готово повернуться.

Я смотрю на руку и поспешно сжимаю ладонь, чтобы спрятать доказательство того, что магия из меня не ушла. Кончики пальцев все еще светятся. Я ненавижу магию всем сердцем, но отчаянно рад тому, что во мне осталась ее частичка — та самая, которая сможет сделать меня сыном своего отца. Если, конечно, я попаду в Асму до конца чевьского круга.

— Я не думал, что будет так, — говорит рядом со мной Цилиолис. В свете луны Чевь его лицо кажется мертвенно-бледным. Он зачем-то набрал в горсти пожухлую листву и теперь сидит, глядя на нее. Позволяет ей просыпаться между пальцами и снова набирает в ладони. — Она забрала магию у Цветущей долины. У всего мира. Она лишила нас силы.

Он поднимает голову и смотрит на меня.

— Но ведь мы сделали все, что она просила. Почему она не оставила магию нам?

Маги рыдают вокруг меня, обливаются горючими слезами. Фраксис все бормочет что-то тихим голосом. Лес затих, но эта тишина не кажется странной. Вопрос Цилиолиса ничего не трогает в моем сердце. Мне нужна только та магия, что пылает сейчас огнем на кончиках моих пальцев. До другой мне нет дела. Если этот мир лишился магии — так тому и быть. Я первым скажу Энефрет спасибо, как только вернусь к отцу и поведаю ему то, что видел.

Я поднимаюсь на ноги и иду к краю поляны, за которой начинается лесная тропа. Никто не останавливает меня. Мои волосы белеют во тьме на кусте, мимо которого я прохожу, и я срываю их резким движением руки, уверенный в том, что ничего не случится.

Ничего не случается.

Я иду вперед, не замедляя шага, и ступаю на тропу, и делаю несколько шагов по ней, уверенный в том, что лес передо мной не изменит своих очертаний, и я не окажусь в мгновение ока за тысячу мересов от этого места.

Ничего не случается.

— Этот лес больше ничего не сможет тебе сделать, Серпетис, сын Мланкина, — говорит позади меня седой маг.

Я оборачиваюсь. Он один, наверное, сохранил хладнокровие, пока остальные метались в сумраке безумия. Стоял, глядя в костер, слушая, как стонет лес и кричит в полный голос земля. Луна Чевь ярко освещает его лицо. Оно спокойно, как будто он знал о том, что будет, и был к этому готов. Он и знал. Они все знали, что будет, они знали об Энефрет до того, как она появилась перед нами в пламени костра. Я был бы последним простаком, если бы позволил себе думать иначе. Вопрос в том, откуда они знали. И как долго.

— Энефрет забрала магию, и теперь наш мир таков, каким хотят его видеть подобные тебе, — говорит маг, наклонив голову в фальшивом почтении. — Я надеюсь, это порадует тебя и твоего отца, Серпетис, сын Мланкина.

Я ничего не отвечаю на его слова. В самой Энефрет больше магии, чем было во всем этом мире. И владетель земель от неба до моря и до гор должен узнать об этом — и узнает, когда я переступлю порог его дома.

— Зачем вы согласились на это? — резкий голос Цилиолиса заставляет меня посмотреть в его сторону. Он уже поднялся на ноги, отряхивает землю с рук об одежду. Яркий знак Энефрет блестит на его шее, приковывая взгляд. — Почему не договорились с ней, почему не попросили?

Он подступает к Мастеру, сжимая кулаки. Снова думает о своей сестре, о своей матери — я вижу это, я знаю это.

— Энефрет сама решает, когда взять или дать, — качает головой Мастер.

Цилиолис рычит — я на самом деле слышу рычание. Он уже возле Мастера. Мне кажется, он готов ухватить его за грудки и встряхнуть — как следует, чтобы загремели старые кости, обтянутые сухой плотью. Остальные маги торопливо обступают их, готовые прийти старику на помощь.

— Тогда почему она не забрала магию раньше? — выкрикивает Цилиолис. — Почему позволила случиться всему этому?

Он обводит пространство вокруг себя рукой, и маги расступаются, словно боятся ненароком коснуться его. Может, так и есть. Знак Энефрет сделал его другим. Не просто магом, как сделал меня не просто сыном Мланкина — я вижу это в их взглядах, которые скользят по мне иначе, чем раньше. Некоторые едва ли не со страхом. Некоторые с завистью. Какие-то с благоговением.

Но никто больше не смотрит на меня свысока.

— Моя мать умерла из-за магии. Моя сестра едва не лишилась из-за магии жизни. Шесть Цветений долину поливают кровью и удобряют пеплом, — говорит Цилиолис. — Почему сейчас? Почему не тогда, когда Мланкин отдал приказ стереть магию с лица земли?

Его слова бьют в цель, крошечное колесо на шее сияет все ярче. Маги сглатывают, отводят взгляды, опускают головы. Каждый из них наверняка лишился кого-то за эти шесть Цветений. Энефрет могла бы избавить их от потерь, но она не сделала этого. Ждала до этой ночи.

— Почему? — спрашивает Цилиолис седого мага, и я тоже спрашиваю вместе с ним.

Почему Энефрет позволила стольким умереть? Почему этот день, эта ночь, это время и место?

Маг смотрит на меня так долго, что и остальные переводят взгляды. Я сжимаю руки в кулаки и тоже смотрю на них, чувствуя, как пульсирует в такт сердцу колесо Энефрет на коже. Знак, который делает меня причастным к тому, что творится. Даже если я не знаю, что именно творится и зачем.

Энефрет знала, что делает. Колесо въелось глубоко в кожу — не вырежешь ножом, не срежешь, не сковырнешь, даже вместе с мясом. Я готов был выжечь его головешкой из костра, но не смог даже коснуться ею кожи. Руку свело судорогой, и я упал на землю, выронив головешку и шипя сквозь зубы от невыносимой боли, пока Цилиолис и маги наблюдали за мной, безучастно и безмолвно, видимо, зная, что справиться с этими чарами мне не под силу.

— Если ты вернешься к нам, Серпетис, сын Мланкина, я расскажу все, что знаю, — говорит маг. — Остальное расскажет вам сама Энефрет. Ее знания многим больше моих. Мне ведомы далеко не все ее планы.

Я возвращаюсь. Подхожу к кострищу, вытягиваю вперед озябшие руки. Маги обступают нас, они безмолвны, как деревья, окружающие поляну. Угли в костре еще горячи, и я бросаю туда прядь своих волос, сорванную с куста. Она с шипением превращается в ничто. Пусть магии здесь больше и нет, но я не стану оставлять им часть себя.

Цилиолис пристально смотрит на мои руки, но ничего не говорит. Но седой маг становится рядом со мной у погасшего костра и ухватывает меня за запястье своей тонкой рукой.

— Твои пальцы еще хранят след неутаимой печати, — говорит он, подняв мою руку ладонью вперед. — Ты видишь, Серпетис…

Я дергаюсь, вырываясь, но все уже увидели то, что должны.

— Тебе не стоит так запросто трогать меня, маг, — говорю я, отступая на шаг.

Он уже не маг, но никто не поправляет меня, и я не знаю, как иначе к нему обращаться. Старик? Халумни? Пусть будет пока так, как есть.

— Я не хочу причинить тебе вред, — говорит Мастер. — Я — последний, кто хотел бы это сделать. Энефрет убила бы меня на месте, если бы я даже помыслил об этом.

— Тебе стоит перестать загадывать и начать давать ответы, маг, — говорю я. Слово снова срывается с моих губ, и на этот раз я улавливаю нечто вроде злорадства в глазах Цилиолиса, устремленных на меня. — Или, может, ты скажешь мне свое имя, чтобы я не называл тебя тем, чем ты больше не являешься?

— Это не загадки, и не игра в вопросы и ответы, — говорит Фраксис за нашими спинами. — Это предназначение. И оно свершилось тогда, когда должно было свершиться.

На этот раз за меня говорит Цилиолис.

— Но предсказатели — лжецы. Предназначения не существует. Никто не может заглянуть в будущее.

— Откуда же тогда мы знаем о тебе? — спрашивает Фраксис. Он смеется и почти сразу обрывает смех, подходя к нам, становясь по правую руку от старика-халумни, которого я отказываюсь называть магом. — Энефрет определила ваши жизни. Она сказала нам, чтобы мы не вмешивались, но наблюдали, не помогали, но охраняли. Сесамрин знала. Она пыталась защитить тебя, Цилиолис, и твою сестру. Знал и Асклакин, фиур Шинироса, и женщина из той деревни, Демерелис.

Я слышу это имя, и во мне вспыхивает гнев.

— Демерелис не была магом, — говорю я, поворачиваясь к Фраксису. — Она бы никогда не нарушила закон.

— Не была, — соглашается он. — Но вам помогали не только маги.

— Ты хочешь сказать, что она знала об Энефрет? — перебиваю я. — Что она знала обо всем этом и молчала?

Я качаю головой. Демерелис была кузнецом. Она подковывала наших лошадей и точила ножи. Она говорила мало и только по делу, и ей мой приемный отец доверял мою жизнь — так, как доверил бы свою собственную, безоговорочно, без вопросов и сомнений. Она не могла быть заодно с этим сборищем бормочущих о предназначении магов. Я не верю.

Чевь закрывают набежавшие тучи, и на поляне становится темно. Лес почти черен, и мне не так уж и хочется уходить сейчас, когда в чаще не видно ни зги. Поднявшийся ветер забирается под рубушу, взметает пепел костра и заставляет огонь ярко вспыхнуть.

— Демерелис знала, — повторяет старик-халумни, не отводя глаз от пламени. Его лицо кажется мне лицом мертвеца — глубокие тени, резкие углы, линии костей. — Она приглядывала за тобой. Но твоя деревня сожжена дотла, и мы больше не получали оттуда вестей. Как видно, Демерелис погибла?

— Ее убили, — говорю я. — У меня на глазах в начале двоелуния. Отравленной стрелой.

— В тебя тоже попадали отравленной стрелой, Серпетис, — продолжает старик. — И ты выжил, хотя должен был умереть.

— Твоя ученица использовала магию, чтобы вылечить меня, — возражаю я, но он качает головой.

— Нет. Она не могла, если ты ее попросил. А ведь ты просил ее, так?

Его слова так похожи на мои мысли. Но они не могут быть правдой.

— Он пытается сказать, что тебя защитила магия Энефрет, — говорит Цилиолис. — И это она сокрыла меня от глаз охотников за магами на целых шесть Цветений, так, халумни?

Старик молчит. На поляне воцаряется тишина, лишь ветер дует, холодя кожу и шелестя ветвями деревьев. Я слышу в его шепоте какой-то звук, но до меня не сразу доходит, что это.

— Лошади! — хрипло вскрикивает Фраксис. — Лошади! Тушите огонь!

Они начинают говорить все вместе, выкрикивать, шептать и свистеть, призывая магию — и тут же замолкают, когда осознают, что ее у них больше нет. В темноте я вижу, как они сбиваются в кучу у костра, словно испуганные дети, и как спрашивают друг у друга, что теперь делать. Они напуганы до полусмерти — все, даже самоуверенный старик.

— У нас нет оружия, — говорит Фраксис. — Но это их не остановит. Это наверняка солдаты наместника, они ищут наследника, которого мы утащили в лес. Мы должны увидеться с Асклакином, но для этого нам надо выбраться из леса живыми.

— Серпетис, ты должен помочь, — говорит старик-халумни, касаясь рукой моего плеча. — На тебя вся надежда. Во имя Энефрет, мы просим твоей помощи.

Они смотрят на меня. Все, даже Цилиолис, которому явно не по сердцу эта затея. Я, Серпетис, сын Мланкина, могу показать солдатам наместника Шинироса свои пальцы, отмеченные прикосновением к неутаимой печати. Каждый в Цветущей долине знает этот знак. Тот, кто помогает наследнику — помогает правителю Асморанты. Солдаты будут только счастливы сопроводить меня в дом наместника, и даже корсы свои одолжат, чтобы укрыть меня от холодного ночного ветра.

Холодное око Чевь снова показывается из-за туч, и одновременно на поляну ступают первые лошади. Четверо вооруженных всадников с решительными злыми лицами. Четыре смертоносных друса, готовых разрезать воздух и вонзиться в трепещущие сердца. Они подъезжают прямо к костру, напирая на нас и оттесняя назад — просто чтобы показать свою силу. И маги отступают — просто потому что не могут не отступить перед лицом этой силы.

— Кто вы такие? — спрашивает первый из всадников, позволяя своей лошади гарцевать в опасной близости от Фраксиса. Тому остается только смиренно опустить голову — наверняка чтобы они не заметили, как на щеках его играют желваки. — Я спрашиваю, кто вы такие?

Я выступаю вперед, поднимая сжатую в кулак руку. Пламя костра оказывается сзади, и всадники не видят моего лица, но они точно увидят знак печати на моих пальцах.

— Меня зовут Серпетис, и я определенный наследник Асморанты, — говорю я, раскрывая ладонь. Золотистые всполохи под кожей напоминают мне об еще одной отметине на моем теле, и я запахиваю ворот корса свободной рукой, пока они все пялятся на другую. — А кто вы такие?

Всадник наклоняется вперед. Он оценивает то, что видит впервые — редко кому в жизни выпадает шанс увидеть наследника дважды — и поднимает руку, давая знак остальным отступить назад. Они беспрекословно подчиняются.

— Не спускайте с них глаз, — говорит он, не оборачиваясь. Легко спрыгнув на землю, всадник оказывается рядом. Он прищуривается, глядя на мою ладонь, и переводит взгляд на мое лицо, когда я сжимаю руку и убираю ее за спину. — Так ты — наследник Асморанты, Серпетис. А мы посланы наместником Шинироса на твои поиски.

Он стоит против огня, и мне хорошо видно его лицо — лицо молодого самоуверенного мужчины, у которого власти чуть больше, чем у остальных. Во взгляде его нет почитания или благоговения. Он послан, чтобы найти меня, но он не собирается верить с первого слова тому, что услышит в вековечном лесу. Пусть и не знает еще о том, что лес отныне потерял свою силу.

— Я знаю, — говорю я.

— И что же ты делаешь в лесу в компании магов, благородный? Тут недавно все трясло и шаталось, но ты, кажется, вовсе не испуган. Знаешь, в чем дело?

Он слишком нахрапист, но я не позволяю себе вспылить. По крайней мере, сразу.

— Эти люди — не маги, — отвечаю я только на первый вопрос. — Разве ты не видишь?

Я отступаю в сторону, позволив Фраксису оказаться перед лицом всадника. Делаю знак рукой.

— Покажите людям наместника ваши шеи.

И они не смеют ослушаться. Я смотрю на магов и сам, но я знаю, что там увижу. Корчась и катаясь по земле, завывая и плача, они срывали с себя подвязанные на ремешки зубы тсыя. Ремешки еще валяются где-то в траве, но самих зубов нет — я видел, как упав на землю, они в мгновение ока истлевали и превращались в прах.

Маги обнажают шеи, подставляют взглядам чужаков свои белеющие в свете костра горла — смотрите и не говорите, что не видели. Их взгляды мечутся, руки неуклюжи, но им больше нечего скрывать, потому что больше ничего они не имеют. Магия ушла по мановению руки Энефрет. Они отдали ее — сами, по своей воле, во имя той, которая назвала себя хозяйкой этого мира, но теперь они как дети, оставленные матерью — беспомощны, беззащитны и растеряны.

Мне не жаль их магии, но я не могу позволить солдатам наместника отнять их жизни.

— Эти люди не маги, они такие же, как вы, — говорю я.

— Они помогли тебе, благородный? — спрашивает всадник. — Как ты сам оказался здесь, посреди глухого леса?

Я прищуриваюсь.

— На все вопросы я отвечу наместнику и мигрису. Он ведь дожидается вашего возвращения, не так ли?

Всадник кривит губы, но сдерживает резкий ответ. Их четверо, и у них есть друсы, но я знаю то, чего не знают эти уверенные в своей силе солдаты. Если магия ушла из этого мира, она ушла и из смертоносных копий. Друс опасен, как копье с железным наконечником, но он больше не поет своей магической песни, пока летит в сердце того, кого должен поразить. Эти солдаты обучены обращаться с магическим оружием, но теперь, когда магии в нем не больше, чем в мышином писке, сохранят ли оно свое мастерство?

— Мигрис и рабрис ждут тебя, наследник, — наконец, говорит всадник. — Мы отправимся в путь утром. Дорога далека, а ночью велик риск заблудиться.

— Как же вы добрались сюда? — спрашиваю я.

Всадник похлопывает себя по складкам корса.

— Наместник разрешил нам использовать дорожную траву, чтобы отыскать тебя в лесу. С ней мы не собьемся с пути.

Его голос звучит так самоуверенно, что я едва сдерживаю смех. Теперь, в лесу, деревья в котором не поменяют своего расположения, а тропинки не будут покорно ложиться под ноги тому, кто несет с собой пучок дорожной травы, мы как раз таки и можем сбиться с пути. Лес замер и не движется. Мы можем сейчас находиться не в Шиниросе и даже не в Асморе. Эта часть леса может оказаться шембученской или вовсе прилегать к горам, отделяющим Цветущую долину от Каменного водопада.

— Мы позволим вам остаться, — говорит Фраксис. — Мы разделим с вами нашу пищу и воду, если вы позволите нам отправиться с вами в Шин.

Всадник сжимает древко друса чуть крепче, но молчит. Я тоже молчу.

Я мог бы рассказать людям Асклакина, как маги напали на нас, как притащили меня в лес бездыханным, как бросили связанным в лачуге вместе с Цилиолисом. Но потом мне пришлось бы рассказать им о том, как я добыл неутаимую печать, перенесшись в одно мгновение в деревеньку у самой Шиниру и обратно. О магии. Об Энефрет.

— Наместник будет рад увидеть тех, кто помог син-фиоарне, — задумчиво отвечает всадник, глядя на Фраксиса. — Тех, кто помог ему добыть… неутаимую печать?

Он не глуп, этот молодой мужчина в запыленном корсе. Поляна, наследник, которого ищут по всему Шиниросу, знак печати и люди — не маги, почему-то живущие посреди вековечного леса — все это вопросы, на которые наместнику будет очень интересно получить ответы.

Но если Фраксис и старик-халумни не врали, часть ответов Асклакину уже известна.

Я чувствую дрожь в сердце раньше, чем начинает дрожать земля. Мне уже знакомо это сотрясение, и магам знакомо, но оно все равно пугает и путает мысли, и заставляет торопливо опуститься на траву, наплевав на гордость.

Лошади фыркают и рвутся прочь с поляны, словно за ее пределами этого землесотрясения нет, и всадникам приходится успокаивать их, выкрикивая что-то голосами, в которых явно слышится страх.

— Что это? Снова? Снова? — спрашивают они друг у друга, спешиваясь и хватая лошадей под уздцы — а те ржут и хотят сбежать, и в панике выкатывают свои блестящие черные глаза.

Тот, что стоял передо мной, задавая вопросы, тоже садится в траву. Он тоже напуган, но не спускает с меня напряженного взгляда. Земля трясется, с деревьев осыпается листва, ночные птицы шумят в ветвях — а он все смотрит на меня, и в глазах его я читаю догадку. Я не испуган так, как следовало бы испугаться. Я дрожу, сердце замирает — но это не страх перед неизведанным. Я знаю…

— Что это за знак у тебя на шее, наследник? — спрашивает всадник, перекрывая голосом крики птиц. Земля перестает дрожать так же внезапно, как и начала. Я чувствую спиной напряжение Фраксиса и остальных — они слышали вопрос и ждут, что я отвечу. — Это солнце? Откуда он взялся?

Прикрывать колесо поздно, и подходящего объяснения придумать я не могу.

— Окружите их! — приказывает всадник, поднимаясь с земли почти одновременно со мной. В его взгляде удовлетворение — он искал причину, и он нашел ее. — Мы сопроводим их к наместнику. Всех!

Я готов рвануться вперед, выхватить из его руки друс и попытаться убить, но меня останавливает рука Фраксиса, ухватившаяся за ворот моего корса.

— Нет, — тихо говорит он.

И я замираю.

Мы стоим неподвижно, пока всадники тушат костер, обыскивают лачугу и совещаются. Их четыре человека против восьми — старика я в расчет не беру. И пусть у них есть друсы, у нас есть внезапность. Я оглядываю остальных в темноте, накрывшей поляну после того, как потухает костер. Цилиолис обхватил себя руками и смотрит прямо перед собой, Фраксис покорно понурил голову, старик, кажется, едва держится на ногах. Остальные тоже не похожи на людей, готовых сражаться.

— Позволь им сопроводить нас, — едва слышно говорит Фраксис мне в затылок. — Из леса скоро полезут звери. Нам нужна защита. Пусть они приведут нас к Асклакину. Нам все равно нужно туда попасть.

— Они заблудятся и заведут нас на погибель, — отвечаю я тоже еле слышно.

— Энефрет не позволит, — говорит он уверенно. — Не позволит.

Знак на шее покалывает, словно Энефрет услышала эти слова и решила напомнить мне о том, что теперь этот мир принадлежит ей. Она могла бы перенести нас к Асклакину за промежуток между двумя вдохами. Или убить этих размахивающих друсами самоуверенных глупцов движением своей смуглой руки. Но она позволяет событиям идти своим чередом. И хоть я и скриплю зубами от осознания того, что полагаюсь сейчас на волю той, что чуть не сломала мне шею еще этим вечером, я чувствую, что Фраксис прав, и что позволить событиям идти своим чередом — лучший выход.

— Укладывайтесь спать! — слышу я резкий голос. — И не пытайтесь сбежать. Друсы догонят вас в два счета, а за краем поляны вас ждет вековечный лес. Если вы не маги…

Всадник многозначительно замолкает.

Но не только он умеет молчать многозначительно.

23. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Если магии нет больше в моем теле, то почему я чувствую? Почему слышу голоса там, где их нет, почему вижу людские силуэты где-то далеко за деревьями, почему знаю, что уже совсем скоро сюда придут?

Унна стоит рядом со мной у края поляны и смотрит в лес — туда же, куда смотрю и я. Кажется, она тоже это чувствует. Я хочу спросить ее, но почему-то не решаюсь.

Я больше не могу приказывать ветру.

Я больше не могу заставить воду повиноваться моим словам.

Но знак Энефрет на моем запястье пульсирует едва заметной болью, возвещая о том, что что-то все-таки во мне осталось. Она забрала у нас магию или нет? Я растеряна.

Глаза опухли от слез и у меня, и у той, что стоит рядом. Но мне жизнь без магии уже знакома, а вот Унна не знает, что теперь будет: с лесом, с ней самой, с Мастером, который должен скоро вернуться.

Вернуться… а я ведь тоже теперь могу вернуться домой. Мланкин не сможет обвинить меня — потому что теперь я такая же, как и остальные. Ему придется объяснить все сыну. Придется — потому что я намерена прийти в дом правителя Асморанты и спросить у своего мужа, что нам делать теперь. И повидаться с сыном, который считает свою мать умершей, потому что так захотел ненавидящий магию отец. Магия пропала, а значит, замысел правителя так или иначе удался, не так ли? И совсем нет необходимости держать мать вдали от сына и жену вдали от мужа.

Я не знаю, что и как, но я знаю, что должна вернуться в Асмору. И как можно скорее.

— Я чувствую людей, — говорит Унна, вглядываясь в предутреннюю тьму леса.

Чевь уже скрылась, уплыла на другой конец мира, отдав Цветущую долину во власть солнцу, но оно еще не проснулось, еще спит, и потому в вековечном лесу темнота такая, что белого волоса не отличить от черного. Я едва вижу Унну, а ведь она стоит в паре шагов от меня.

Унна поворачивает руку запястьем кверху и показывает мне метку. Она светится, как и моя.

— Она болит.

— Как и моя, — говорю я почему-то шепотом.

Мы смотрим на запястья друг друга. В темноте они — как два глаза, два ока Энефрет — темные с золотистыми ободками. Мерцают, подмигивают нам, словно говоря, что знают что-то, чего не знаем мы.

— Я чувствую, что кто-то идет сюда, — говорю я. — Нам лучше дождаться. Что бы это ни было, это связано с Энефрет. Это не просто так.

Унна кивает. На поляне пусто и тихо, и огонь за занавешенными окнами домика не виден. Мы провели бессонную ночь, но сна у меня ни в одном глазу. Мне словно дали пощечину и окатили холодной водой. Мысли в голове пляшут и мечутся, но они ясны.

— Вековечный лес больше не движется, — говорит Унна. — Ты заметила?

— Да, — говорю я. — И тем, кто идет сюда, ничего не помешает ступить на поляну.

Она отступает куда-то во тьму и через пару мгновений возвращается. В руке Унны — оброненный дневными незваными гостями друс, и она берет его в руку так, словно готова метнуть прямо сейчас.

— В нем больше нет силы, — говорит она, — но я умею обращаться с таким оружием. Мастер… я… Мне доводилось метать копье в человека.

— Ты убивала? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.

— Нет. Но я могла, если бы тот, в кого я целилась, не отпрыгнул бы в траву с тропы. Я потеряла друс, он улетел тогда за край поляны. Мастер не смог добыть новый. Они стоят дорого. Очень дорого.

Я знала, сколько в Тмиру стоил хороший друс. Цена, которую дают за породистого скакуна. Кузнецов-магов, ковавших друсы, можно было пересчитать по пальцам в моей земле. Все остальные работали с уже заговоренным железом, с чужой магией — и не всегда удачно. Перекупщики, конечно, уверяли, что вот этот друс — самый что ни на есть настоящий. Но фиуры обычно доверяли это дело магам — или брали магов с собой, если ехали на ярмарку сами.

Жившие в вековечном лесу маги редко пользовались таким дорогим оружием — было незачем. Неужели после запрета Мланкина все так изменилось?

— Откуда у твоего Мастера был друс? — спрашиваю я просто из любопытства.

Она пожимает плечами — едва заметное в темноте движение.

— Он появился вскоре после того, как у Мастера появилась я. Но он не рассказывал мне. Такими вещами не делятся с учениками.

Метка на запястье вспыхивает острой болью, и мы одновременно охаем. Я гляжу на знак, но он не изменился, по-прежнему мягко светится во мраке. Но теперь я слышу голоса. В лесу, совсем рядом с нами. Мужские голоса, которые говорят о том, что «наместник дал фальшивую траву, и теперь мы сгинем в этом лесу на веки вечные». Голоса становятся все ближе, я слышу сквозь них мягкое ржание лошадей.

Унна напрягается, ее взгляд не отрывается от края поляны. Она отставляет назад ногу и покачивается, устраивая поудобнее вес, чтобы метнуть копье с большей силой. Я не думаю, что смогла бы послать это оружие в чье-то сердце. Но она уже делала это — пусть и неудачно, и она знает, что сможет.

Из-за деревьев показывается группа людей, и мы замечаем их одновременно с тем, как они замечают нас. Кромешная тьма сменяется серым мраком, возвещающим о том, что солнце открыло, наконец, свой яркий глаз и уже готовится выбраться из теплой постели на остывший после Чеви небосвод. Если приглядеться, далеко на восходе небо уже стало светлее. Но я гляжу не на небо. Я гляжу на людей.

Их много… один… четыре… восемь…

Я скольжу глазами по силуэтам. Четверо мужчин с друсами, четыре лошади, и маги, среди которых Мастер, Фраксис…

Этого не может быть. Над воротником распахнутого корса светится крошечное колесо — такое же, как у меня и у Унны. Я делаю шаг навстречу человеку с белыми волосами, заплетенными в две неряшливые косы, и тут же слышу два имени.

Одно, произнесенное дрожащим шепотом Унны.

Второе — сказанное знакомым до боли голосом моего родного брата.

— Серпетис, — говорит она.

— Инетис, — говорит он.

Мой взгляд мечется, пытаясь отыскать Цили, и я с трудом нахожу его в этой толпе хмурых, покорных судьбе магов. Он вроде бы совсем не изменился, и все же он другой. Не такой, каким я его знала.

Со знаком Энефрет, горящим на шее.

— Инетис! — Он спешит мне навстречу, но два скрещенных друса преграждают ему путь.

— Не так быстро! — Этот голос я не знаю, но он мне уже не нравится. Слишком высокомерный, слишком уверенный. Человек, который четко понимает, что перевес сил на его стороне, и который не погнушается этим воспользоваться. — Опусти оружие, маг! — Он обращается к Унне, которая замерла с занесенной для броска рукой. — Опусти. После удара друсом не выживают, но нас четверо, а ты одна.

— В лесу незваных гостей встречают только с оружием, — говорит Унна. Ее голос странно звенит, практически срывается, но друса она не опускает. — Проходите мимо, путники. Я не собираюсь драться с вами.

Я вижу за спиной одного из людей с друсами быстрое движение мужчины с белыми волосами. Унна отвлекла их внимание на достаточное время. Беловолосый обхватывает шею ближайшего к нему человека рукой — и Цили вынимает из ослабевших пальцев жертвы друс. Я отворачиваюсь, когда поляну оглашают крики боли и смерти. Унна же отводит назад руку и бесстрастно бросает копье — в сумерки за краем поляны, где не различить своих и чужих.

Схватка короткая. Лошади вылетают на поляну, они испуганы и готовы топтать, и мы с Унной пытаемся их успокоить. Запах крови такой сильный, что меня тошнит. Я хватаю под уздцы ближайшую лошадь и утыкаюсь лицом ей в гриву. Она от неожиданности замирает, и я глажу ее по морде и бормочу успокаивающие слова — для нее или для себя, не знаю. Но во мне нет магии, и животное не готово подчиняться чужачке с незнакомым запахом. Лошадь всхрапывает и кидается прочь, отшвырнув меня на землю — в траву у края поляны. Ко мне почти сразу подбегают — Цили с испуганным лицом и Фраксис, не менее обеспокоенный, но почему-то пытающийся это скрыть.

— Инетис! Инетис! — зовет меня Цили.

Я протягиваю руку, когда он падает рядом со мной на колени — как подстреленный, словно не держат ноги. Он притягивает меня к себе, и мы обнимаемся, вот так, сидя на траве, гладя друг друга по волосам и шепча имена.

Я плачу, горько и навзрыд. Меня словно прорвало. Я утыкаюсь брату в плечо и позволяю себе разреветься, как девчонка. Я глажу его по спине и не верю тому, что вижу снова. Мы оба живы, и мы вместе.

— Инетис, ты не ранена? — спрашивает Фраксис спустя пару мгновений, и я поднимаю глаза. Маги окружили нас плотным кольцом, они все пялятся на меня, буквально не сводят глаз. Фраксис рассказал им, кто я?

Я отстраняюсь, слезы все еще текут по моим щекам. Это в самом деле Цили, и он со мной. Я держусь за плечи брата, боясь его отпустить. Он тоже не отпускает меня.

— Я так счастлива тебя видеть, — говорю я Цили. И Фраксису: — Нет, не ранена. Просто ушиблась, когда упала.

— Помогите Инетис встать, — бросает Фраксис, даже не оглянувшись, и несколько пар рук сразу протягиваются ко мне.

Цили отстраняет помощников плечом.

— Я сам помогу своей сестре встать.

Он не называет меня син-фирой Асморанты, и я ему благодарна.

— Успокойте лошадей! — слышу я голос Фраксиса, пока поднимаюсь с земли. — Животные напуганы, смотрите, чтобы не убежали. Еще пригодятся нам.

Я держусь за плечи брата, озираясь вокруг. Дверь домика уже открыта, и в нем я вижу Мастера и еще одного мага, они хлопочут, готовясь разметить гостей.

Унна. Где Унна?

Я почти схожу с ума от страха при одной только мысли о том, что ее могли ранить или убить, хотя понимаю, что это невозможно. И тут же нахожу ее. Она стоит у края поляны, пытаясь выдернуть друс из тела мужчины, которого им убила. Копье засело глубоко, и я не знаю, зачем ей это, и мне противно даже смотреть в ту сторону. Но она стоит там и упорно дергает копье. Снова и снова, с упорством ребенка, решившего сделать то, что ему точно не под силу, просто из упрямства.

Никто не обращает на Унну внимания. Я позволяю Цили покорно вести себя к дому, откуда нас уже зовет Фраксис. Маги на поляне занимаются лошадьми, среди них нет убитых, есть только один легко раненный древком друса — я вижу его уже в доме, и Мастер перематывает ему голову повязкой.

На пороге я оглядываюсь. Светловолосый мужчина, тот самый Серпетис, о котором Унна думает и который почему-то оказался этой ночью именно здесь, в сердце вековечного леса, да еще и не один, а с моим братом и в компании магов, стоит рядом с ней. Он что-то ей говорит, и она отстраняется — так быстро, словно боится обжечься.

Серпетис протягивает руку, обхватывает древко ладонью и легко выдергивает друс из тела мертвеца.

Унна не благодарит его. Она опрометью бросается прочь, в лес, и спустя мгновение я слышу, как ее выворачивает наизнанку где-то под нависшими кронами.

Серпетис смотрит в мою сторону, но я уже внутри и не успеваю заметить выражения его глаз. Зато я замечаю кое-что другое. Его пальцы, сжимающие древко копья.

Они светятся.

В сонной, которую мы делили с Унной еще вчера, толпа народу. Раненого мага, совсем молоденького, укладывают на постель. Кажется, удар был сильнее, чем мне показалось. Я слышу, как он стонет и просит оставить его в покое, пока остальные суетятся вокруг, помогая ему устроиться поудобнее.

Без магической помощи ему придется справляться только своими силами, и это пугает не только меня.

— Дом не вместит всех, — говорит Мастер, вешая над огнем железную решетку для жарки мяса. В большом ведре все еще шевелятся набранные Унной крабы, и он подставляет его поближе к очагу. — Фраксис, выдели тех, кто будет охранять дом. Остальные пусть поедят и ложатся отдыхать. Сменятся к полудню. И вынесите из дома стол и лавку. Места будет больше.

Фраксис что-то говорит одному из магов, высокому и худому, и тот выходит за дверь, в утренний сумрак.

— Инетис, ты и моя ученица поможете мне, — говорит Мастер. Я не вижу его за стоящими рядом со столом людьми. — Нам надо накормить этих людей. А потом они должны отдохнуть перед дорогой.

Я слушаю его, но не киваю в знак согласия. Он не может приказывать мне. Я сама решу, помогать его людям или нет.

— Что случилось, и почему ты оказался с ними? — спрашиваю я у Цилиолиса, но ответа он мне не успевает дать — нас отстраняют, чтобы вынести стол и лавку наружу, как и сказал Мастер.

В домике слишком много народу. Раненому магу становится плохо, я слышу звуки рвоты, за которыми следует звук хлопнувшей двери. Высокий маг возвращается, с ним Унна и Серпетис. В маленькой комнатке мы слишком близко друг к другу, чтобы можно было отвести взгляды. Я вижу, как внимательно Унна смотрит на знак на шее Цилиолиса, и как не отводит взгляда от моего запястья Серпетис.

И золотистые огоньки на пальцах светловолосого воина мне не привиделись. Они и в самом деле там.

Из сонной Мастера выносят циновки, сплетенные из жестких дудуков, и маги один за другим расстилают их прямо на полу, пока Мастер жарит на решетке мясо краба-пискуна.

— Нарви плашмянки, девочка, — бросает он через плечо. — Нам нужно всех накормить.

Унна смотрит на меня, но не говорит ни слова. Она молча выходит из дома, подчиняясь словам того, кто больше не имеет права ей приказывать.

— Мне не хочется спать, — говорю я Цили. — А ты ложись.

Я подхожу к Мастеру и беру с полки двузубые роги — ими удобно есть жесткое мясо краба. Рогов всего пара, но, думаю, остальные запросто поедят руками. Маги выглядят усталыми. Два человека растягиваются на полу и сразу же начинают храпеть.

— Я немного отдохну, — говорит мне Цили, когда я поворачиваюсь, чтобы последовать за Унной. — Не спали мы всего лишь ночь. Ты расскажешь мне, откуда на тебе знак Энефрет?

Желающие поесть тоже выходят из дома. Фраксис отдает команды где-то снаружи, и вот уже в домике остаемся лишь мы четверо да храпящие маги. Я замечаю, что в сонной тихо. Видимо, раненый тоже уснул или потерял сознание.

— Полагаю, что оттуда же, откуда и у тебя, — замечает стоящий до этого молча Серпетис, и враждебность в его голосе нескрываема. Он смотрит на меня, чуть приподняв бровь — такую же белую, как и волосы. — Ведь так?

— Я не знаю вашей истории, — отвечаю я, неосознанно подобравшись от того, что слышу в его голосе. Слишком знакомая интонация, но я не могу понять, откуда. Я не видела его. Никогда не встречалась, и все же…

— Откуда на твоих пальцах знак неутаимой печати? — спрашиваю я.

— Он — наследник, — говорят одновременно Цили и Мастер. — Определенный наследник Асморанты и сын Мланкина, — продолжает Цили, пока Мастер накладывает на единственную в доме доску для еды прожаренное мясо. — Твой пасынок, Инетис.

Я молчу. Мысль эта слишком странна, чтобы я смогла принять ее сразу. Я забираю у Мастера доску и выхожу на улицу, не оглядываясь и не ожидая, что кто-то последует за мной.

Я занимаю себя мыслями о Серпетисе-наследнике, чтобы не думать о Серпетисе — сыне моего мужа. По крайней мере, стараюсь. Я не готова увидеть в этом юноше сына Мланкина и прекрасной Лилеин — потому что это слишком много для меня меняет. Потому что я начинаю видеть в нем черты, которые предпочла бы не замечать и слышать в его голосе интонации, о которых хотела бы забыть навсегда.

Я еще не готова.

Если Серпетис — наследник, ему надлежит в течение самого ближайшего времени явиться в Асму. Знак на пальцах не держится долго. Он пропадет — и тогда ничто в Цветущей долине не сможет подтвердить его родство с Мланкином. Не потому ли искали его люди наместника? Не потому ли дал он им дорожную траву, отправив по магическим кривым дорожкам в самое сердце опасного вековечного леса?

— Ты видела его пальцы? — тихо спрашивает у меня Унна, принимая у меня доску, ставя ее на стол и начиная ловко раскладывать еще горячее жирное мясо на темно-зеленые листья плашмянки.

Кто забирает роги, я не вижу. Большинство ест руками, торопливо обдирая мясо с толстых костей. Сколько же дней они не ели? Или это ушедшая магия лишила их сил?

— Видела, — говорю я.

— Он — наследник, — говорит она, возвращая мне доску. — Наследник со знаком Энефрет на шее, как и твой брат. Что задумала Энефрет?

Унна качает головой.

— Мне не по себе. Тут слишком много всего, и мне не по себе.

Я оставляю ее в раздумьях и возвращаюсь в домик. Серпетис и Цили о чем-то горячо спорят с Мастером вполголоса, но стоит мне переступить порог, замолкают. Новая порция мяса еще не готова, и мне приходится подождать. Я перевожу взгляд с брата на Серпетиса и обратно, но они не смотрят на меня, а прожигают друг друга взглядами.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Тебе нужно отдохнуть, — отвечает Цили так резко, что его голос почти режет воздух.

— Я пока не устала, — говорю я, и мой голос так же остр. — Так в чем дело? Почему у меня чувство, что разговор касается и меня?

— Потому что касается, — говорит Цили. — Тебя, меня, той девушки и наследника. Всех, у кого есть знаки Энефрет.

— И что это значит?

— Завтра Энефрет ждет вас в доме наместника, — говорит Мастер, делая мне знак приблизиться. Он снимает с решетки последних крабов и подает их мне на доску. — Вы сможете задать ей вопросы и получить ответы, но вы должны пойти в Шин только вчетвером. На ближайшее Цветение эти люди — твои спутники, Инетис.

— Может быть, ты забыл, — Цили очень мягок, но это — мягкость змеи, обвивающей крепкими кольцами очередную жертву, — но моя сестра мертва, и пока мы не знаем, что стало с Асморантой. Мланкин отменил запрет на магию? У нас нет оружия, а шиниросские отряды, как ты заметил, особо не рады видеть магов.

— Асклакин отменит запрет не раньше, чем из Асмы прибудет скороход, — замечаю я. — Наместники не вправе решать такие вопросы, даже если все очевидно.

— С вами — определенный наследник, — говорит Мастер. — И если вы не будете всем показывать знаки Энефрет до поры, до времени, никто ничего не заподозрит.

— Ты предлагаешь мне рискнуть своей жизнью и жизнью сестры? — уточняет Цили. — Снова?

Я беру из его рук доску и выхожу на воздух. Уже совсем светло, и желающих поесть осталось мало. Унна забирает у меня еду, раскладывает по листам и приглашает меня к трапезе. От крабов вкусно пахнет, и в желудке урчит. Роги лежат на столе, но ими кто-то ел, так что я берусь за мясо руками.

— А ты? — спрашиваю я у нее.

Она пожимает плечами.

— Я съела кусок. Больше не хочу. — Глядит в сторону дома. — Они… не будут есть?

— Серпетис и Цилиолис? Видимо, нет, — отвечаю я резко. Она понимает, что резкость моя направлена не в ее сторону, но все же смущается. — Прости, — говорю я. — Они обсуждают планы на завтра. Точнее, на сегодняшний день.

— Эти планы касаются Энефрет?

Я киваю.

Унна смотрит в сторону восхода, туда, откуда, цепляясь за кроны деревьев, взбирается на небо солнце. Ее щеки розовеют.

— Я… я помню ее слова, — говорит она. — Она сказала, что моя… невинность будет защитой тому, кто придет, когда соединятся кровь мага и воина. Ты была под действием чар, но ты же слышала это?

Я только качаю головой. Магия Энефрет была сильна. Я слышала слова, но не запомнила их, я видела, что Энефрет что-то говорит — но ее голос звучал для меня как шум воды на мельничном колесе. Я видела, как она оттолкнула Унну, но не понимала, почему. Пока не собралась с силами и не стряхнула с себя ее магию в последний раз.

— Серпетис — воин, — говорит Унна, не глядя на меня. — А ты — маг.

Я откладываю в сторону мясо и смотрю на нее. Смысл ее слов очевиден, но это настолько глупо, что из меня вырывается смех.

— Серпетис — наследник и сын моего мужа, Унна. Если уж речь о единении крови, то ты не меньший маг, чем я.

Она качает головой, закусив губу и еще больше краснея.

— Нет, Инетис, нет. Я уверена, что речь о тебе. Я уверена.

Я отмахиваюсь от ее слов, как от мухи.

— Энефрет может говорить что угодно. Но у меня есть моя воля и моя жизнь. — Я смотрю на нее. — Я хочу вернуться в Асму и заявить Мланкину, что я жива. Я хочу вернуть себе сына и имя син-фиры Асморанты. Он не сможет отказаться от меня теперь, когда я не нарушаю никаких запретов.

— Он может сказать, что тебя вернула к жизни магия, — говорит она.

— Магии больше нет в Цветущей долине, ты не заметила? — Я обвожу рукой вокруг. — Унна, я предлагаю тебе пойти со мной. Тебе незачем здесь оставаться.

— Но Мастер… — начинает она и замолкает. — Я ведь…

— Ты можешь вернуться домой, — говорю я, и на мгновение ее глаза озаряются вспышкой яркого света. Но потом она поднимает запястье и показывает мне то, о чем я забыла — или предпочла забыть, рассказывая ей о своем плане возвращения.

— Знак Энефрет, — говорит она. — Что бы ни сказала ты своему мужу, Инетис, вот оно — свидетельство того, что ты осталась прежней, когда мир изменился. Я не могу вернуться домой по этой же причине.

— Она права, — говорит Фраксис. Сколько времени он стоит позади меня? Сколько времени слушает? — Вы будете носить эти знаки, пока пожелает Энефрет.

— А что с вами? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему. — Она отняла у нас магию, Фраксис. Я не знаю, как ты, но я не умею жить без нее. Вам без нее ведь тоже несладко.

Он внимательно вглядывается в мое лицо. Совсем не похож на простака-бородача, который вез меня из Асморы в вековечный лес несколько дней назад.

— Энефрет наделила наш мир магией, чтобы люди смогли здесь выжить, — говорит он. — Теперь пришло время забрать ее. Она даст нам того, кто сможет поддерживать здесь порядок и не позволит нам погибнуть.

— Нам что-то угрожает? — спрашивает Унна. — Но ведь мы постоянно жили в опасности. Чарозем, вековечный лес, первозданный океан, черви шмису… есть что-то страшнее? Магия не была к нам дружелюбна. Никогда.

— Знаешь, почему люди Побережья не воюют с нами, а мы не воюем с Каменным водопадом? — спрашивает у нее Фраксис. — Из-за магии. Что стало с деревней Серпетиса, когда магия стала запретной в долине? Ее тут же разграбили и сожгли.

— Ты хочешь сказать, магия не давала нам убить друг друга? — спрашиваю я неуверенно.

— Родство, — говорит Унна. И он снова кивает.

— Родство нашей магии не позволяло нам нападать друг на друга. В тех краях, где магия слаба, в Алманэфрете, на той стороне гор, люди убивали друг друга постоянно. Челмарис принес это родство в Алманэфрет, когда воткнул свой друс в песчаную стену Эжд-ый-лога и принес оттуда их печать верности. И теперь, когда магии нет, нас больше ничто не удержит от междоусобицы.

— Но тогда зачем Энефрет забрала магию? Она хочет войны?

Фраксис переводит на меня взгляд.

— Мланкин не был первым, кто запретил магию на своих землях. И не будет последним. А где нет магии, там будут войны. Мы воевали, чтобы остановить кровопролитие. Они будут воевать, чтобы очистить территории от магов. Чтобы привести на земли долины своих женщин, лишенных магии. Принести свой скарб и родить здесь своих детей, у которых тоже нет магии. Они сотрут с лица мира Цветущую долину и пойдут дальше, к океану. Без магии в нем не сможет родиться жизнь, и вскоре наш мир погибнет.

— Мне страшно, — говорит Унна. Ее лицо дергается, шрам пляшет на нем, как живой.

— Энефрет не допустит этого, — говорю я, глядя на Фраксиса. — Ведь правда?

Он поворачивается ко мне и упирается взглядом в мое лицо.

— Не Энефрет. Твой сын не допустит.

24. МАГ

Дверь распахивается и ударяет о стену с таким стуком, что подпрыгивают даже спящие на циновках маги. Инетис не просто входит, она врывается в домик, но не говорит ни слова, хоть и разъярена. Я слишком хорошо знаю это выражение лица и эти горящие темным огнем глаза — глаза матери, пламени в которых не смел противиться даже отец. Инетис хватает меня за руку и тянет за собой. Ее ладонь покрыта потом, и моя рука едва не выскальзывает из нее, когда она практически выволакивает меня из домика.

Мы оказываемся снаружи, и с той же яростью она захлопывает ни в чем не повинную дверь. Поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.

— Ты знал?!

Я оглядываюсь вокруг. Бородач Фраксис и маги собрались на краю поляны, делая вид, что не замечают нас — а может, и вправду не замечая. У стоящего возле двери опустевшего стола с испачканными мясным соком листьями плашмянки на нем — только та девушка с лицом, перерезанным напополам тонкой полоской шрама, и теперь я знаю, откуда мне она знакома. Я видел ее у ям, когда проезжал мимо. Я не могу ошибиться, это была она, это ее отдавали на съедение чарозему в день, когда Улиса убили, а меня едва не схватили люди Асклакина.

Что она делает здесь и почему отмечена знаком Энефрет? Как ей удалось освободиться?

— Цили! — дергает меня Инетис, и я возвращаюсь в настоящее. — Ты знал о том, что задумала Энефрет? Отвечай!

Я никогда не видел ее такой. Она не просто зла, она — в отчаянии. Я вижу в глазах сестры страх, ее трясет — дрожат губы, дрожит голос, вспотели и дрожат руки.

— Я не знаю, о чем ты, — говорю я, успокаивающе обнимая ее за плечи.

Она вырывается, отходит на пару шагов, чтобы повернуться ко мне все с тем же выражением отчаяния на лице.

Инетис почти заламывает руки. Я никогда не видел ее такой.

— На тебе знак Энефрет. Ты должен знать хоть что-то!

Я снова бросаю взгляд на стоящую рядом девушку, ученицу того, кто не может больше называться Мастером. Она обхватила себя руками и не спускает с Инетис взгляда. Внимательно слушает и тоже, как и моя сестра, ждет ответа.

— О чем речь? — спрашиваю я, поворачиваясь к Инетис. — Если бы я знал, я бы сказал тебе, разве нет?

Инетис качает головой, волосы прилипли к ее вспотевшему лицу, но она не замечает этого. Кажется, она не замечает и своей поношенной одежды, и грязи под ногтями, и пыли на волосах. Кажется, не она умоляла меня спасти ее во время двоелуния, когда лихорадка сжигала ее тело. Инетис стала другой, и дело не в том, что теперь она лишена магии — в последние шесть Цветений я знал ее только такой. Она как будто готовая к удару боевая игла. И я не хочу быть свидетелем ее смертельного полета.

— Что ты знаешь о планах Энефрет? — спрашивает она, сверля меня взглядом.

Я пожимаю плечами. Что знает она сама? Не думаю, что больше меня, а может, меньше.

— Ничего.

— Цили, — начинает она. — Ты пришел вместе с Мастером и Фраксисом из леса, и с вами был Серпетис, наследник Асморанты, на шее которого я вижу тот же самый знак, что и у себя на руке. Почему вы вместе? Почему ты позволяешь кому-то решать, куда тебе идти и что делать?

Она замолкает, когда я поднимаю руку.

— Что тебя напугало? — спрашиваю я.

Инетис молчит, но отвечает та девушка со шрамом. У нее тихий голос и произношение шембученки — чуть сглаженные шипящие звуки, более четкие окончания. Я давно не слышал этого говора, да и он почти не заметен в ее речи. Как у человека, который очень долго не был в родных краях. Так, намек на говор, слышимый только тому, кто вслушивается.

— Энефрет определила наши судьбы, — говорит она. — Эти знаки на наших телах значат, что мы выбраны ею. Инетис не хочет следовать пути, который выбрала Энефрет, но и я, и она боимся того, что будет, если мы ослушаемся.

— Я возвращаюсь в Асмору, — говорит Инетис решительно. — Я не собираюсь следовать планам этой… кем бы она ни была. Цили, ты со мной?

Даже после того, что сделал Мланкин: объявил ее мертвой, убил ее мать, заставил ее лишиться магии, отнял у нее сына — она все равно возвращается к нему. Почему? Я не могу понять.

— Инетис, ты безумна, — не выдерживаю я. — Сколько раз он предал тебя? Сколько еще должен предать, прежде чем ты проснешься? Чем он околдовал тебя, что ты потеряла разум?

Она вспыхивает, заливается яркой краской. Девушка со шрамом выглядит так, словно готова провалиться сквозь землю от неловкости, она хватает роги и исчезает в домике так быстро, как только может, чтобы не слушать нашего разговора, который вдруг стал слишком личным.

— Не он, Цили. Там мой сын. Я хочу к сыну. Я хочу увидеть Кмерлана! — выкрикивает Инетис, подступая ко мне.

Я вижу, что она готова сорваться. Инетис слишком много пережила за последние дни, но не плакала, или плакала не столько, сколько надо. Я хватаю ее за руки и притягиваю к себе, и она сначала вырывается, а потом сдается. Разражается рыданиями, которые слышны по всей поляне, обнимает меня, утыкается мне в грудь и плачет так горько, как плачут дети и матери, потерявшие детей.

— Я не знаю, что делать. Не знаю, не знаю, — повторяет она.

— Кмерлан думает, что ты умерла, — говорю я.

— Да, — всхлипывает она. — Я боюсь… боюсь… боюсь за него. Мланкин сделает его таким же, как он. Он заставит его ненавидеть магию.

— Магии больше нет, Инетис, — говорю я ей мягко. — Он не сможет.

— Посмотри на мою руку. — Колесо Энефрет на ее запястье сверкает так же ярко, как и мое на шее. — Что это, если не магия? Магия не ушла от нас, даже если она ушла из этого мира. Я не могу вернуться домой… не могу…

Слезы Инетис промочили мою рубушу, но она все плачет. Я прижимаю ее к себе и глажу по волосам, но в моем сердце нет для нее слов утешения. Она не сказала ни слова о Тмиру. Не спросила меня об отце, не узнала, жив ли он, знаю ли я о нем.

— У тебя есть дом в Тмиру, — говорю я ей. — Ты не хочешь знать, жив ли наш отец, Инетис? Ты не хочешь узнать, оплакивает ли он тебя?

Дверь распахивается, и я замолкаю. Из дома показывается Серпетис, он заплел волосы в косу и выглядит так, словно готов выдвинуться в путь. Увидев Инетис в моих объятьях, он отводит взгляд, делая вид, что ничего не заметил — не знаю, почему, но мне это неприятно.

— Нам нужно отправиться до полудня, — говорит он, глядя в направлении говорящих с Фраксисом магов. Тот ловит его взгляд и направляется к нам.

— Я не собираюсь идти в Шин, — говорю я, пока он еще не слышит. — И Инетис не пойдет. У нас другие планы.

— Если твоя сестра хочет вернуться в Асмору, ей нужна будет защита, — говорит Серпетис, и Инетис затихает, прислушиваясь, правда, не поворачивается к нему. Все так же стоит, уткнувшись лицом мне в рубушу. — Я не знаю, что задумала Энефрет, но мне нужно добраться до Асморы до конца чевьского круга, чтобы я мог доказать свое право на владение. Я ухожу сейчас. Если вы со мной — вы со мной.

Я смотрю на его шею и замираю. На ней нет знака, только чуть розоватое пятно, как будто от ожога. Я ощупываю свою, задев рукой скулу Инетис, но мое колесо на месте, я чувствую под пальцами тоненький ободок и спицы.

— Как тебе удалось? — спрашиваю я. Я не верю, что знак исчез сам.

— Это не я, — говорит он, отступая от двери. Позади него скромно стоит девушка со шрамом, ее пальцы испачканы чем-то красноватым. — Она скроет наши знаки краской, и мы сможем спокойно дойти до Асморы. Краска держится недолго, но она будет у нас под рукой.

— А что в Асморе? — спрашивает Инетис, вытирая слезы с лица и отстраняясь от меня. Ее глаза блестят, но ум уже работает — и в эту минуту она так похожа на маму, что у меня захватывает дыхание. — Что ты собираешься делать в Асморе, Серпетис? Твой отец не готов будет принять наследника с печатью… — Она почти выплевывает слово с горьким смешком. — С печатью богини на теле. Ты будешь скрывать ее всю жизнь?

— Вам не придется делать этого, — говорит оказавшийся рядом Фраксис. — Ты же слышала, что я сказал тебе, Инетис. И ты слышала слова Энефрет, которые слышали и мы. Через два Цветения Энефрет спустится сюда, чтобы принять этот мир или погрузить его в вечную тьму.

Он смотрит на девушку со шрамом, чуть хмурится, как будто видит того, кого не хотел бы видеть.

— Назови мне свое имя, девушка. Ты больше не ученица и не отшельница. Тебе нужно носить свое имя.

Она почему-то глядит на Инетис, опускает глаза и еле слышно произносит:

— Уннатирь. Унна.

Она запинается, словно уже давно забыла, как произносится собственное имя. Но так и должно быть. Ни я, ни Инетис не забыли свою бытность учениками матери. Мы тоже не носили имен и опускали глаза в пол, когда Мастера заводили серьезные разговоры. Сколько же ей лет и почему она до сих пор ученица? Едва ли младше наследника, может, чуть младше меня. В ее возрасте и я, и Инетис уже выучились магии.

Почему Мастер держит ее подле себя, спрашиваю я себя, и тут же отвечаю себе самым очевидным ответом.

Из-за Энефрет. Из-за того, что она, как и я, и моя сестра, и сын Мланкина — выбранные ею для какой-то цели люди.

— Меня зовут Цилиолис, — говорю я Унне, и ее лицо вспыхивает краской смущения, когда она быстро поднимает на меня взгляд. — Но ты можешь звать меня Цили.

Я стараюсь говорить приветливо, мне жаль эту маленькую шембученку, боящуюся открыть рот без повеления своего Мастера. Лицо Унны буквально ломает надвое — я с трудом понимаю, что это улыбка. Она тут же прячет ее, явно спохватившись, и снова опускает взгляд.

— Я давно не разговаривала с людьми на равных, — говорит она простодушно, и Фраксис рядом явно осуждающе качает головой.

— Отшельница, тебе вовсе не обязательно теперь говорить правду, — замечает Серпетис. Отшельница. Для таких, как он, бывших магов не существует? — Ваша магия ушла, и теперь вы можете так же лгать и скрывать мысли, как остальные.

— Значит, твой отец потому приказал уничтожить всех магов, — говорю я. — Чтобы мир стал принадлежать вам. Тем, кто лжет, предает и говорит не то, что думает.

Я вижу, что Серпетис готов ответить мне резкостью, но что-то удерживает его, хотя я с радостью сейчас пошел бы на открытое противостояние. Инетис кусает губу, а Унна выглядит так, словно готова сбежать.

— Я пойду с тобой в Асмору, — говорит вдруг она Серпетису, и мы все смотрим на нее с одинаковым удивлением. Все, кроме него. На его лице — намек на улыбку, и эта улыбка мне не нравится еще больше, чем тайно торжествующее выражение лица Фраксиса, с интересом вслушивающегося в наш разговор.

— Хорошо, — говорит он, не требуя у нее объяснений. — Собирайся. И возьми побольше краски для тела.

— Кроволюбка растет почти везде, — начинает она объяснять, но он не слушает ее. Просто разворачивается и уходит в дом, заставив ее замолчать на полуслове.

Мы с Инетис смотрим друг на друга. Я вижу, что она уже решила, что она пойдет с Серпетисом в Асмору, несмотря на то, что ее может там ждать.

Я не могу ее бросить.

Старик-халумни не произносит ни слова, когда его бывшая ученица завязывает в узел одежду и сверток с травами и крепко затягивает кушак дорожных сокрис. Она говорит ему, что решила идти с остальными — робко, опустив глаза, словно прося прощения за то, что оставляет его. Но он лишь смотрит на нее своими бесцветными глазами и кивает, когда она произносит последние слова.

— Таков твой путь, — говорит он и отворачивается к холодному очагу, чтобы развести в нем огонь.

Маги дают нам лошадей — тех самых, что несли еще недавно вооруженных солдат наместника. Их четыре — как раз столько, сколько нужно нам. Совпадение или так задумала Энефрет? Несмотря на то, что идем мы туда, куда решили сами, меня не покидает ощущение, что планы этой смуглой богини все-таки претворяются в жизнь.

Инетис и я находим в ручье двух больших крабов-пискунов. Старик дает нам плетенку из дудуков, и мы кладем крабов туда. Они постукивают клешнями и ворочают глазами на длинных стебельках. Крабов хватит, чтобы накормить нас до отвала, и нам почти не пришлось их искать. Они как будто ждали нас, спрятавшись в высоких зарослях.

Как будто ждали.

— Похоже, что мы все равно встретимся с Энефрет, — говорит Серпетис, стоя рядом со мной, пока маги помогают женщинам приторочить их нехитрый скарб к седлам.

В отличие от Фраксиса и старика-халумни, молодые маги обращаются с Унной более чем уважительно. Как с син-фирой Асморанты, не меньше. Или все дело в ее метком ударе, который сбил на землю одного из нападавших? Мне трудно поверить, что это ее рук дело, но словам Инетис я не верить не могу.

— Если ее планы совпадают с нашими, кому хуже? — пожимаю я плечами. — Нам ведь все равно придется пройти через дом Асклакина, ведь так?

Он смотрит на меня так, словно я вдруг заговорил на языке птиц.

— Ты не так давно говорил об опасности, которая подстерегает твою сестру. Она куда-то делась?

— Я не подумал о кроволюбке, — признаюсь я с неохотой. — Это может сработать.

На шее, там, где намазано соком, немного печет. Я почти не встречал кроволюбку, она не растет в Тмиру, но я должен был подумать о немагических свойствах растений. Кроволюбка не имеет целебных свойств, но ее сок красит кожу и ткань. Пятно на коже заметно, если вглядываться, но издалека можно не обратить внимания.

Мы выезжаем сразу же, как заканчиваются приготовления. Лошади хорошо отдохнули, пощипали траву и напились воды из ручья, и рвутся в дорогу. Мы отправляемся по узкой тропинке вереницей — сначала Унна, так как она знает лесные тропы, потом я, потом Инетис и замыкающим Серпетис. Унна буквально ощупывает путь перед собой. Пока мы не выберемся на знакомую тропу, о поездке верхом нет и речи. Лошадей мы ведем под уздцы, и они не очень довольны, но выхода нет. Заплутать здесь легко. Без дорожной травы полагаться приходится только на чутье Унны, которая провела в лесу шесть Цветений.

— Энефрет не позволит нам заблудиться, — говорит Серпетис, когда мы в очередной раз останавливаемся на сплетении тропинок, чтобы Унна могла подумать. В его голосе насмешка. — Мы можем идти по любой из троп.

— Я все-таки предпочту ту, по которой нас поведет Унна, — говорит моя сестра.

Я уже рассказал ей, что было у костра ночью, когда к нам явилась Энефрет. Воспоминания самой Инетис не так ясны. Энефрет очаровала ее и говорила, в основном, с Унной. И все же мне кажется, она о чем-то умалчивает. О том, что довело ее до слез и вызвало этот приступ смешанной с отчаянием ярости. Я не расспрашиваю Инетис сейчас, при всех. Я спрошу у нее потом.

Мы медленно движемся к краю леса, и вот уже лошади начинают волноваться — носы улавливают знакомые запахи, а может, даже слышат звуки. Вскоре нам можно будет поехать верхом. Не скрываясь, не прячась от отрядов, охотящихся за магами. Просто путники, следующие в Шин. Я почти уверен, что описание Серпетиса разослано по всему Шиниросу, и что первый же отряд поймет, с кем имеет дело. Но волнует меня не это.

Впервые за шесть Цветений я не стану скрываться, путешествуя по дорогам Асморанты.

Когда впереди показывается кромка леса, Унна пропускает меня вперед. Я в свою очередь даю дорогу Серпетису и Инетис. Если кто и должен идти первым, то это сын и жена владетеля земель от моря до неба и до гор. Мне все еще странна мысль о том, что Инетис и Серпетис теперь — одна семья, и эта часть ее семьи не связана со мной.

— Как он тебя называет? Мачеха? — спросил я ее, пока мы возились с крабами.

Она бросила на меня один из убийственных маминых взглядов.

— Пусть только попробует. Пока Мланкин не признал его, он — никто для меня.

— Но ты же видела его пальцы. И он касался печати, я видел своими глазами.

Инетис ничего не ответила мне тогда, но мне кажется, дело вовсе не в этом. Что-то еще здесь есть. И это «что-то» тоже связано с Энефрет и ее словами. С тем, что она не рассказала мне.

Первый же остановивший нас отряд признает в Серпетисе наследника.

Нам рассказывают последние новости. Сегодня утром в Шин прибыл скороход, и Асклакин разослал весть о снятии запрета на магию по всему Шиниросу. Но солдаты в отряде не выглядят обрадованными — Асклакин приказал перебросить часть сил от границы вековечного леса к границе Шинироса. Было еще одно нападение, и на этот раз из-за реки пришел большой вооруженный отряд.

— Они не стали сжигать и разорять землю, как в прошлый раз, — рассказывает нам усатый солдат с широченными плечами. — Они убили всех мужчин, а женщин…

Он переводит взгляд на Инетис и Унну и качает головой.

— Мальчишки у реки увидели их первыми, они и добежали до ближайшей деревни. В той деревне никого не осталось. Тот отряд, который стоял там, разбит наголову.

— Они убили людей и ушли? — переспрашиваю я.

— Если бы, — вступает в разговор другой солдат. — Они заняли эту деревню. Обосновались там, как у себя дома. Наместник в ярости.

— Правитель тоже будет в ярости, — говорит Серпетис. — Как называлась захваченная деревня?

— Дудшин, — говорит солдат. — Кажется, так. Неподалеку от той, что они разорили в прошлый раз.

Лицо Серпетиса становится цвета его волос, но он ничего более не спрашивает.

— Убиты все жители? — спрашивает Инетис. Ее говор, ее повадки говорят эти людям, что она — благородная, и потому в ответе солдата слышны подобострастные нотки.

— Может, кто и остался, но к деревне не подойти, — усатый солдат пожимает плечами. — Кто знает. Поглядим, когда придем туда.

После встречи с отрядом нам не хочется вести разговоров. Я постоянно думаю о том, что сказали солдаты, и на сердце тяжело. Чужаки пришли не грабить, а захватывать. Они хотят поселиться здесь навсегда, есть рыбу, выращивать овощи и разводить скот. Разбалованные вялыми попытками магов пробраться из леса в Брешину или другую ближайшую деревню солдаты Асклакина вовсе не похожи на людей Побережья. Те привыкли драться с жизнью, которую постоянно рождает Первозданный океан. Привыкли просыпаться по первому шороху и метать боевые иглы, не открывая глаз.

На побережье самые плодородные почвы, но первозданный океан не зря называется таким. Перестал ли он давать жизнь с тех пор, как магия покинула наш мир?

Река Шиниру на юге отделяет Асморанту от узкой полоски приграничных земель Каменного водопада, за которым начинается бесконечное побережье. Ее мутная вода раньше тоже была полна магии и мешала чужакам пробираться на наши земли вплавь. Что теперь остановит их? На восходе пустыни южного Алманэфрета граничат с побережьем напрямую. Но захватчики не пойдут покорять безжизненную просоленную пустыню. Им нужен спокойный цветущий кусок Асморанты, и они получат его без труда, если правитель не придумает, как их остановить.

— Первозданный океан перестал давать жизнь, — говорит Инетис долгое время спустя, когда мы решаем дать лошадям передышку и пускаем их покормиться на краю леса, пока сами разминаем ноги.

Можно разделить трапезу, но Серпетис настаивает, чтобы мы ехали вперед. Нам нужно добраться до Шина, чтобы остановиться там на ночь, а завтра с утра направиться по тракту в Асмору. Время Серпетиса утекает, как мутная вода Шиниру сквозь пальцы. Через несколько дней пламя под его кожей погаснет, и хорошо бы ему уже встретиться к тому моменту со своим отцом. Мланкин не склонен верить тому, что не видит своими глазами. Даже если про пламя печати ему расскажут рабрис и мигрис.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Нам рассказал Фраксис, — говорит она, бросив взгляд на Унну, которая разглядывает розовое пятно у себя за запястье. Слишком внимательно разглядывает, словно не хочет даже краем уха касаться этого разговора. — Он сказал, что без магии этот мир скоро поглотит война. Если на Побережье смерть — оттуда придут люди. У нас в долине хорошо, лучше, чем на камнях или в пустыне. Если куда и пойдут за лучшей жизнью, то к нам.

— Хорошо бы мы все знали то, что знает каждый, — говорит Серпетис, и в глубине сердца я не могу не согласиться с ним.

Но Инетис молчит. Она теперь не должна говорить правду и отвечать на вопросы, и она это помнит.

— Я не хочу говорить об этом, — признается Унна. Она с трудом, но выдерживает взгляд Серпетиса. — Это касается Инетис, и я думаю, будет лучше, если скажет она сама.

Лошади поели, и мы снова отправляемся в путь. Впереди уже виден Шин — с этой стороны дорога взбегает вверх, и мы можем различить и каменную кладку городского колодца, и рынок, и добротные дома благородных горожан. Отряд, стоящий на въезде в город, замечает и белые волосы Серпетиса, и поношенную одежду остальных его спутников. Наследник вернулся — эта весть спешит впереди нас, и у дома наместника нас уже встречают.

Мигрис выглядит так, словно не спал с момента, как я видел его в последний раз. Рабрис и наместник улыбаются, и улыбка наместника становится только шире, когда он видит, кто сопровождает наследника в его нелегком пути домой.

— Серпетис! — восклицает Асклакин, выходя из дома, и, кажется, он готов распахнуть объятья и обнять Серпетиса, как собственного сына. — Я посылал за тобой людей, но ты вернулся сам!

Мы останавливаемся у порога дома. Асклакин вышел встретить нас, но не пригласил войти. Не особенно вяжется с его широкой улыбкой.

— Магия ушла из леса, и я смог спастись, — говорит Серпетис. Это звучит как правда, это кажется правдой, и мне приходится напомнить себе, что Серпетис лгал всю жизнь, чтобы не восхититься его умением скрывать истину.

Асклакин не успевает ничего больше сказать. Мигрис и рабрис, поначалу заметившие только наследника, переводят взгляды на женщину с темными волосами, стоящую позади него. Они не сразу признают в ней недавно объявленную умершей син-фиру Асморанты, по которой народ Цветущей долины еще плачет, обливаясь слезами.

По которой еще плачет мой безутешный отец.

Мигрис делает шаг вперед и всплескивает руками.

— Инетис, — говорит он, вероятно, от растерянности забыв назвать ее титул. — Это ведь не морок двоелуния, это правда ты.

Он оборачивается к рабрису, ища подтверждение тому, что видит, и тот кивает.

— Я тоже это вижу, — говорит он. — Я вижу то же, что и ты, Чормала.

То, как они произносят эти слова, заставляет меня напрячься. Инетис тоже это слышит, слышит и Серпетис, который подается чуть вперед, как будто пытаясь ее от чего-то заранее защитить.

— Инетис, — говорит Чормала-мигрис, — ты объявлена умершей, ты ведь это знаешь? Но вот я вижу тебя живой. Что случилось?

Она качает головой из-за плеча Серпетиса.

— Я жива. Мланкин обманул вас, я не умерла, — говорит она четко и громко.

Асклакин оглядывается вокруг, как будто боится, что слова Инетис услышат.

— Правителя Асморанты не стоит так громко обвинять во лжи. — Это уже рабрис.

Инетис вспыхивает от унижения, но глаз не опускает.

— Быть может, мой вид затмил твой разум, или это сделал вид наследника, рабрис, — говорит она. — Но я — мать Кмерлана, фиоарны Асморанты, и жена Мланкина, владетеля земель от неба до моря и до гор.

— Все не так просто, — говорит мигрис, качая головой. — Инетис, твой муж уже нашел себе новую жену. Как только закончится плач по тебе, он приведет в свою сонную дочь одного из благородных фиуров Алманэфрета.

25. ОТШЕЛЬНИЦА

Ночь наступает так быстро, когда ее не ждешь.

И уходит так медленно, когда хочется поскорее увидеть солнце.

Я слышу, как Инетис поднимается с постели, на которой лежала, безмолвно и неподвижно, остаток вечера. Видимо, мысли о словах Чормалы-мигриса не дают ей покоя.

Я тоже не сплю, мне не дают покоя свои собственные мысли. Я вздыхаю и ворочаюсь на холодном каменном полу, и все никак не могу улечься.

Я жду Энефрет. Я боюсь того, что еще может она мне сказать.

Инетис одевается: завязывает на поясе кушак, не спеша стягивает на груди рубушу. Тихой поступью она выходит из сонной, осторожно прикрыв за собою дверь.

В тишине комнаты остаюсь лишь я. Каменные стены давят на меня все сильнее и сильнее, и кажется, будто мне нечем дышать. Сунув ноги в шоанги, я поднимаюсь с пола и тоже выхожу в коридор. Нащупываю стену и по ней добираюсь до двери, за которой меня ждет холодная ночь.

Ночь встречает меня шепотом.

26. ВОИН

Мне не терпится убраться из Шина, но наместник настаивает на том, чтобы мы провели здесь ночь. Скороход уже побежал в Асму с вестями о возвращении наследника, и Мланкин будет ждать нас. Ждать меня.

Я показываю рабрису и мигрису свои руки. Они долго разглядывают свечение на кончиках пальцев, ведут меня к тазу с водой, заставляют вымыть руки терпким оштанским мылом. Кожу щиплет и жжет, но пламя под ней не угасает. Кажется, даже становится ярче.

Они снова разглядывают знак, возвещающий о том, что я — сын Мланкина, и, наконец, обмениваются кивками.

Я демонстрирую уверенность и почти безразличие, но внутри меня бьется злость.

Магия ушла из этих мест. Скоро она покинет и меня — так сказала Энефрет, так было всегда. Но мигрис и рабрис словно не торопятся возвращаться. Они как будто решили отдохнуть здесь, вдали от столичной суеты, приказов правителя и прочих тревог.

— Выедем на рассвете, — говорит мигрис за вечерней трапезой. Женщины уже ушли спать, и в кухне сидим только я, наместник да мигрис с рабрисом. — С восходом солнца мы должны быть уже в дороге.

Цилиолис тоже не присоединился к нам — он весь вечер стоял на улице, наблюдая за бесконечной людской рекой, которая текла до темноты мимо дома наместника. Возвращающиеся из вековечного леса маги. Те, кто скрывался, прятался долгих шесть Цветений, оставив семьи, детей, родителей. Приказ Мланкина отменен, и теперь они могут вернуться домой, к своим близким.

Инетис ушла в сонную сразу после того, как убедилась, что ее лошадь накормили и поставили в стойло. Отшельница осталась стоять рядом с Цилиолисом, провожая взглядами тех, кто шел мимо.

Они шли, опустив головы и пряча взгляды. Люди, которые лишились магии. Мастера, которые больше ничему не могли научить, и ученики, которым больше нечему было учиться. Они стали свободными и могли снова вернуться в свои земли. В Шинирос. В Асмору. В Тмиру и Хазоир. В Шембучень. В Алманэфрет. Цветущая долина готова была принять их с распростертыми объятьями, как неразумных детей, сбежавших из дома и после долгих скитаний вернувшихся обратно.

Но в глазах тех, кто шел мимо дома наместника, не было радости. Цилиолис и отшельница стояли рядом, и в какой-то момент я заметил, что он взял ее за руку, словно ободряя. Они провожали взглядами таких же магов, как и они сами. Потерявших свои силы и ставших обычными людьми.

Им не радостно возвращаться домой.

Я тоже возвращаюсь домой, и мне тоже не радостно.

Я не вижу Нуталеи среди работников, но не спрашиваю Асклакина о ее судьбе, хотя что-то в сердце все же сжимается при мысли о том, что из-за меня она могла попасть в немилость. После трапезы, выйдя наружу, я подзываю мальчишку, стирающего во дворе одежду наместника. Он подбегает, опасливо оглядываясь по сторонам. Старший работник не скупится на тумаки для тех, кто отлынивает от работы.

Нуталеи здесь больше нет, говорит мальчишка. Она ушла на следующий день после того, как стало известно об исчезновении неопределенного наследника. О том, что я пропал и неизвестно, жив я или уже умер, загрызенный диким зверем на лесной тропе.

Нуталея просто ушла утром из дома и не вернулась. Асклакин рвал и метал, он посылал за ней людей, искал ее в Брешине и на краю вековечного леса. Но Нуталея словно канула в воду. Или потерялась под кронами леса, неосторожно ступив на тропу.

Я возвращаюсь в сонную — наместник мне выделил ту же, что и в прошлый раз — где сегодня буду спать вместе с Цилиолисом. Асклакин знает наместника Тмиру, и он безошибочно угадывает в Цилиолисе его сына. Да и их сходство с Инетис трудно не заметить, хоть она и парой Цветений старше. Те же темные волосы, блестящие, слегка навыкате, глаза. Но если в облике Инетис эти глаза смотрятся правильно, то на лице ее брата они кажутся странными. Как будто выпученными от болезни.

Девушка со шрамом через все лицо и пучеглазый маг — они подходят друг другу, почему-то думаю я.

Я ложусь на постель, которая сегодня, после нескольких ночей сна на кровати в лачуге магов, кажется мне особенно удобной. Цилиолиса еще нет, и в сонной я один. Открытое окно впускает холодный ночной ветер и звуки голосов. Это работники, укрывают лошадей попонами, делают какие-то свои дела. В услужении у Асклакина не было магов и до запрета — так сказал нам он сам. Людская река течет мимо его дома, лишь омывая его.

Что станет с Асмой, куда направляется большая часть этого людского потока, я не знаю.

А еще есть захватчики, занявшие деревню по эту сторону реки Шиниру. Деревню, в которой нашла свой приют моя названая мать — и в которой наверняка погибла вместе с теми, кто встал на ее защиту.

А еще возвращение из мертвых моей мачехи, Инетис. Как раз ко дню, когда Асморанта перестанет плакать об одной син-фире, чтобы встретить с радостью другую.

Мне придется быть рядом с отцом, когда он будет разбираться с этим. Я должен быть рядом с ним, когда настанут нелегкие времена — а они неизбежно настанут.

Я слышу за окном смех, но не сразу понимаю, что это смеется отшельница. Звук доносится со стороны двора: еле слышный, легкий. Он тут же затихает, но я уверен, что слышал именно ее.

Я не думал, что она умеет смеяться.

Я не думал, что буду вспоминать о ней.

Ее лицо красиво… если закрыть глаза и представить ее себе без шрама. Со шрамом оно почти уродливо.

Что это было: удар мечом или камень?

Какую роль отвела ей Энефрет в своей странной игре?

Инетис за вечерней трапезой была несдержанна. Она все равно вернется в Асмору, и будь, что будет. И ничьи планы не смогут ей помешать.

Она была достаточно осторожна, чтобы не говорить об Энефрет, но намерения ее были ясны. Асклакин не пытался улестить ее, он лишь сидел, улыбаясь в усы, и слушал ее горячие слова. Рабрис молчал, мигрис тоже, но лица их были хмурыми, а вино в чашах почти не убавлялось.

Я не отговаривал Инетис — она бы не согласилась. Но ее мысли были созвучны моим, и она не боялась говорить о том, о чем мне приходилось в силу своего положения наследника молчать.

Я ношу на себе знак Энефрет, но я не собираюсь ей подчиняться.

Я не стану делать то, что она скажет, если только ее планы не совпадут с моими.

Я не…

— Серпетис! — слышу я тихий голос отшельницы, и мысли обрываются.

Должно быть, мне показалось. Я прислушиваюсь, но снаружи слышны только поскрипывание дверных петель, да шепот ветра. В сонной холодно, и окно уже нужно бы закрыть, но я медлю.

Не потому что слышал голос той, о которой только что думал.

— Серпетис! — Но на этот раз мне не чудится. Это мое имя, и это она — отшельница, та, которая теперь носит имя, зовет меня.

Я поднимаюсь с постели. Каменный пол холоден под ногами, а ветер заставляет тело покрыться мурашками. Я уговариваю себя подойти и закрыть шкурой окно, но оказавшись рядом с ним, замираю в ожидании.

Я хочу еще раз услышать свое имя.

За окном уже темно. Чевь, похожая на надкушенное серебряное яблоко, лениво ползет по небу, отмеряя очередную ночь своего круга. Скоро она превратится в узкий серп и исчезнет. Тоненькая золотистая Черь выкатится на небо, чтобы осветить Асморанту, сменив на посту свою ленивую сестру на целых двадцать две ночи. Конец чевьского круга знаменует начало долгих снежных Холодов. Хорошо бы войскам Мланкина к тому времени выбить из занятой деревни разбойников.

— Серпетис!

Я выглядываю в окно и вижу отшельницу. Без корса, в одной рубуше, с распущенными волосами. Что она делает ночью во дворе, где ее может заметить любой? Зачем она зовет меня?

Я не могу отвести от нее глаз. Тонкая рубуша обрисовывает фигуру, прилипая к телу под дуновением ветра. Волосы развеваются, когда она поворачивается ко мне лицом. Это отшельница, и ее губы снова шевелятся. Произносят мое имя. Зовут меня.

Я хочу окликнуть ее, но меня могут услышать.

В венах вскипает кровь, когда я представляю себе, как обхвачу ее за плечи, как коснусь ее кожи рукой, и как прильнет к моему телу ее тело. Если кто-то услышит или увидит, уже завтра знать будет весь дом. Наместник закроет глаза на поведение отмеченной знаком Энефрет, но мигрис обязательно доложит отцу о том, что я притащил с собой девку для постельных утех.

— Серпетис! — почти жалобно зовет она, и я слышу, как дрожит ее голос.

Я накидываю на плечи корс. Отшельница замирает, глядя прямо на меня, когда я бросаю последний взгляд из окна. Она ждет меня.

Ждет меня.

Эта мысль обжигает огнем.

Я пытаюсь убедить себя в том, что просто заведу девушку обратно. Просто уведу ее подальше от любопытных глаз и попрошу больше не звать меня. Я — наследник, и вешающиеся на шею бывшие ученицы магов мне не нужны. Я обязан ей жизнью, и я отдам долг, попросив отца пристроить ее при доме. Пусть только работает хорошо. Иного мне от нее не нужно.

Снаружи ветер кажется просто ледяным. Я запахиваю полы корса, чтобы сохранить остатки тепла. Дом уже темен, все спят. Погашены фонари и в хлеву, и только свиньи сонно похрюкивают, да во сне фыркает корова.

Отшельница стоит на ветру неподвижно. Она оборачивается на мои шаги, ветер хлещет волосами ей по лицу.

— Серпетис, — снова слышу я. Голос как будто доносится откуда-то издалека.

Я шагаю к ней, протянув руку, чтобы отвести обратно в дом, но она качает головой. В несколько коротких шагов преодолев разделяющее нас расстояние, она оказывается рядом со мной. В моих объятьях. Прижавшись своей грудью к моей груди.

Вокруг холодно, но я вспыхиваю от ее прикосновения как костер, в который подбросили сухой хворост.

Ее сердце бьется у моей груди, дыхание касается моей шеи, когда она шепчет что-то, чего я не могу разобрать. Ее руки обнимают меня, прижимая еще крепче.

Я опускаю голову, чтобы посмотреть отшельнице в глаза, и они темны, как чарозем. Ее пальцы касаются моей голой груди под распахнутым корсом. Ее губы приоткрываются, когда она замечает, куда направлен мой взгляд.

Я не в силах противиться ее зову и солгал бы себе, если бы сказал, что никогда не представлял себе, как коснусь ее.

Я делаю то, чего ждет она и чего так долго ждал я сам.

Губы отшельницы горячи, но им не под силу согреть нас обоих под пронизывающим ветром. Ее тело воспламеняет меня там, где касается, ее пальцы плавят мою кожу, но снаружи, вокруг нас — слишком холодно.

И нас все еще могут увидеть.

— Идем обратно, — говорю я, но она смеется мне в плечо, и этот звук, еле слышный в шуме ветра — словно молния, ударившая прямо в мое сердце.

— Нет, — говорит она, поднимая лицо и подставляя губы для поцелуя. — Нет, нет, нет, нет.

И я сдаюсь. Я поднимаю ее на руки и несу прочь от дома, в конюшню, где пахнет сеном, а лошади настороженно фыркают, ощущая незнакомое присутствие. Она целует меня в шею. Гладит руками мое лицо, зарывается пальцами в волосы, пока я ищу для нас место — и нахожу его в пустом деннике, засыпанном свежим мягким сеном.

Не знаю, почему она так решила, но я уже не могу развернуться и уйти. Я остаюсь с ней, опускаю ее на сухое ароматного сено и помогаю снять с себя одежду, пока она стягивает с меня корс и развязывает пояс сокрис.

Я почти не замечаю ничего вокруг. Только она — ее губы, руки и голос, шепчущий о том, как ей хорошо. Только мы вдвоем на теплом сухом сене, и наши губы, и наши руки, и наши голоса.

Нам уже не холодно.

Она прижимается ко мне, обвивает меня руками и ногами, словно боясь отпустить. Говорит, что короткая ночь скоро кончится, и потом все станет как было — и она не хочет упускать свой шанс.

Я изо всех сил сдерживаю дыхание, которое вскоре становится слишком резким. Вырывается из груди вместе с ее именем — Унна — которое я все еще не могу произнести в полный голос.

— Пусть, — шепчет она, — пусть так, пусть так и будет.

И вот она хватается за мои плечи и широко раскрывает темные глаза. В них бездна, и я падаю в эту бездну с коротким вскриком, который тут же спешно заглушаю, закусив губу. Пусть так и будет, отшельница. Пусть сегодня будет так, как пожелала ты.

Ее пальцы крепко вцепились в меня, и ей не сразу удается их разомкнуть. Как и мне — пересохшие губы.

— Я… — Она улыбается мне в темноте, убирая руки и в последний раз касаясь пальцами моей щеки. Шрам на ее лице почти неразличим, и вижу ее такой, какой она должна была бы быть без него — красивой молодой женщиной, которая могла бы разбить много сердец. — Ты знаешь, я…

Какая-то лошадь переступает копытами поблизости, и я возвращаюсь в реальность холодной ночи. Снаружи доносится чей-то голос, и он становится все ближе.

— Поднимайся, — говорю я шепотом.

Она закусывает губу и только кивает.

Я помогаю ей одеться, торопливо завязываю пояс сокрис, прислушиваясь к голосу, зовущему кого-то по имени. Голос кажется мне знакомым, но я его не узнаю. Мы подбираемся к двери и ждем, пока человек с фонарем пройдет мимо. Ветер так силен, что перехватывает дыхание. Он пришел из-за гор, с северных земель людей оёкто, живущих в снежных замках и пьющих теплую кровь, чтобы не замерзнуть ночью, которая в их краях длится с начала и до конца Холодов.

Он возвещает о конце долгого Цветения и конце магии над землями Асморанты. Всего мира.

Мы прокрадываемся к дому, как воры, и я пропускаю ее вперед и остаюсь снаружи. Мне нет нужды ничего говорить. Это была лишь ночь, лишь страсть. Для нас ничего не изменится утром. По крайней мере, для меня.

Выждав, сколько могу, под пронизывающим ветром, я тоже проскальзываю внутрь. Цилиолис храпит на полу у кровати. Я снимаю одежду и забираюсь под одеяло, все еще ощущая на себе запах. Я и не ждал от нее такой прыти. Маленькая застенчивая отшельница оказалась пылкой любовницей. Ее пальцы оставили на моей коже следы.

Закрыв глаза, я некоторое время предаюсь воспоминаниям о том, что только что случилось. Потом меня накрывает сон. В этом сне я и Энефрет идем по длинной ведущей на восход дороге, и она все никак не кончается.

Нас будят на рассвете. Цилиолис просыпается долго, выглядит так, словно вчера перебрал вина и постоянно зевает, замазывая метку Энефрет соком кроволюбки.

Я едва не забыл замазать свою.

Наместник обещал накормить нас перед отъездом, и мы собираемся в кухне. Кухонная уже помешивает в большом котелке вкусно пахнущую подливку с тефтелями, на досках для еды — лепешки, дымящийся вареный фуфр, неизменное вино в чашах. Женщины едят, глядя каждая в свое блюдо, и ни одна не поднимает глаз, когда мы с Цилиолисом входит и усаживаемся за стол.

Асклакин нетерпелив. Он покрикивает на кухонную, которая должна была к нашему приходу уже все разложить. Мигрис щурится, попивая вино, рабрис отщипывает костлявыми пальцами кусочки от лепешки. Наконец, подлива готова, и кухонная быстро и ловко поливает ею фуфр. И так же быстро исчезает, когда наместник говорит, что она больше не нужна.

Мы принимаемся за трапезу.

— Вы должны добраться до Асмы через три дня, — говорит через некоторое время Асклакин, прожевав мясо. — Я советую вам ехать по Обводному тракту только в крайнем случае. Дорога забита. Мне донесли, что пришедшие из-за реки разбойники захватили еще одну деревню. Люди бегут от реки. Маги возвращаются в свои дома. Дорога забита.

— Сколько ты послал людей на границу? — спрашивает мигрис. — Что мне донести правителю?

— Послал пять десятков, пока больше не могу, — отвечает Асклакин, пожимая плечами. — Еще столько же ушло два дня назад. Пока через Шин идет толпа, мы должны хранить безопасность горожан.

— Думаешь, из-за магов начнутся беспорядки? — спрашивает мигрис.

— У нас в Шиниросе магов было не так уж и много, — говорит Асклакин. — Но их не было дома шесть Цветений. Их дети выросли, а жены успели найти новых мужей. Их магия ушла, им придется искать себе занятие. Может быть, кто-то и возьмется за косу, серп и цеп, но есть и такие, кто решит утолить печаль крепким вином. А где вино — там тяжелый кулак.

Он поворачивается ко мне и кивает.

— Не везде магов выгоняли с неохотой, Серпетис. Магия дает… давала людям власть над другими людьми, — говорит он. — Маги были сильнее, они умели то, чего простые люди не умели. И некоторые считали себя из-за этого дара выше остальных. Не понимая, что дар — это не их заслуга. Это просто случайность, то есть, им просто повезло таким родиться.

— В семье магов всегда кто-то из родителей несет в себе магию, — вмешивается в разговор Цилиолис.

Асклакину он не нравится, и не нравится ему то, что юноша, пусть и благородный, едва не перебил старшего по возрасту. Наместника земли, по которой ступает его нога, и хозяина дома, в котором он провел ночь и чью еду он сейчас ест.

— Не всегда от магов рождаются маги, — говорит Асклакин, все так же глядя на меня. — Но рожденные магами иногда гордились. Сильнее, чем следовало. Выгнав целителя, который отказывался останавливать кровь без оплаты денежными кольцами, или кузнеца, требовавшего в жены от фиура деревни его дочку — а иначе не будет вкладывать в подковы и оружие никаких чар, и пропади все пропадом, — многие почувствовали себя спокойнее. А теперь этот кузнец вернется в свой дом, вот только в его кузнице хозяйничает бойкий работник, нанятый на прошлой ярмарке, а обещанная дочка фиура уж давно вышла замуж и нянчит карапуза, а то и не одного. Без магии целитель станет обычным травником. А в наши времена любая хозяйка знает травы и без него. Ведь есть те, которым, чтобы лечить, магия не нужна.

Я обдумываю его слова.

— Если бы у нас была магия, моя деревня не была бы сожжена, — говорю я, и Инетис бросает на меня удивленный взгляд. Как и ее брат, который выглядит так, словно я встал на голову и начал распевать похабные песни. — У нас не было заграждающих чар, и они сковали магией наших лошадей быстрее, чем мы смогли сообразить, что происходит.

Асклакин кивает, словно знал, что я скажу это.

— Твоя мать жива, — меняет он тему. — И она поедет следом за тобой в Асму, если ты пожелаешь. Она прибудет сюда завтра.

Я сжимаю зубы. Он назвал мою названую мать матерью, он послал за ней, снова делая мне одолжение. Но теперь я знаю, почему и зачем. Не только потому что я наследник Асморанты и скоро стану правителем. Потому что Асклакин тоже связан с Энефрет, которая должна была навестить нас в его доме вчера ночью.

Я оглядываю остальных. Инетис улыбается чему-то своему, отхлебывая вина, отшельница — Унна, шепчет из угла тьма — кажется уставшей, словно и не спала эту ночь. Поймав мой взгляд, она тут же отводит свой, торопливо откусывает кусок лепешки и отпивает вина. Ее щеки красны как закатное солнце.

Я про себя усмехаюсь. Цилиолис встречается со мной глазами, переводит — намеренно медленно — взгляд с меня на отшельницу и обратно. Кажется, он вовсе не так крепко спал вчера ночью. Но мне все равно, и я не отвожу взгляда, пока он не сдается.

— Я бы хотел, чтобы она тоже прибыла в Асму, — говорю я.

Я уже просил его отправить в Асму отшельницу, когда решил, что она что-то сделала со мной своей магией. Но это была не она. Это была Энефрет, и согласно ее плану отшельница все равно попадет в Асму.

Асклакин тоже помнит этот разговор — я вижу по его лицу. Он ничего не отвечает, только чуть наклоняет голову, показывая, что услышал. В кухню опасливо заглядывает мальчишка из младших работников. Лошади готовы. Можно отправляться.

Мимо дома наместника все еще идут люди, но теперь это не река, а лишь узкий ручеек. Из вековечного леса можно выйти прямиком в Тмиру и Асмору, и в Шембучень с того края, где к деревьям не подступают вонючие болота. Я вижу, как поток идущих на север смешивается с теми, кто идет на юг — возвращаясь с другого конца леса к себе домой. Теперь тропы не движутся, послушные чарам дорожной травы. Многим предстоит пересечь всю страну, чтобы добраться до дома.

Асклакин спешит нас проводить. У него по горло забот — границу нарушили, две деревни уже захвачены, и что будет дальше, знает только ветер. Я не обещаю передать отцу новости — для этого есть мигрис. Прощание довольно сухо. Инетис снова поражает меня легкостью, с которой запрыгивает в седло. В седельных сумках вода, лепешки и теплые шерстяные одеяла. Еды берем не много. Обводной тракт полон людьми, так что мы поедем через Брешины. А дорога к Брешинам и дальше усеяна деревнями. Нам будет, где переночевать и что поесть.

Мы уезжаем из Шина, и меня охватывает странное ощущение. Я почему-то точно знаю, что уже скоро сюда вернусь.

27. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Обводной тракт широк, по нему могут в ряд ехать три лошади. Дорога из Шина и Брешины уже, и нам приходится ехать парами. Мужчины выступают первыми: мигрис и рабрис, Серпетис и Цили, мы следуем за ними. Цилиолис знает эти места, он обещает привести нас в Брешины короткой дорогой, и нам не остается ничего другого как довериться ему. Я снова и снова ловлю на себе взгляд Унны, но когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее в ответ, она отводит глаза и краснеет, словно думает о чем-то неподобающем.