Бессмертный избранный (СИ)

— Я не травник, — начинаю я, но светловолосый подает знак, и боевая игла вонзается мне в грудь.

— Обыщите ее еще раз. Мы подъезжаем к Шину, она могла чего-то насобирать, пока ходила в овраг. Наместник не поблагодарит, если от ее магии у его коров молоко скиснет.

Я падаю на бок, не в силах пошевелиться. В этот раз забвение приходит с острой болью в груди и длится дольше. Я прихожу в себя уже в городе, но на этот раз я крепко связана, и никто не собирается помочь мне усесться. Так и приходится трястись в повозке, глядя в голубое небо и слушая гомон людских голосов вокруг. Мы проезжаем рынок — я понимаю это по выкрикам торговцев, звону кузнечного молота и запахам, от которых мой желудок делает попытку откусить кусочек себя самого. Я страшно голодна и снова хочу пить. Но мы уже рядом с домом наместника, и страх заползает в меня скользкой змеей, сжимается кольцами вокруг сердца и замирает в ожидании. Что будет?

Что будет со мной?

Я думаю о Мастере. Он уже должен был забеспокоиться. Меня не было три дня, он уже должен был понять, что что-то не так. Я надеюсь, что он почувствует, где я. Догадается, что я попала в руки солдат, и, может, придет в Шин, чтобы просить за меня.

Повозка останавливается, колеса в последний раз скрипят, замирая. Мужчины окружают меня, светловолосый внимательно глядит мне в лицо и чуть раздвигает губы в ухмылке. Протянув руки, он обхватывает меня за плечи и помогает сесть. Пальцы перчатки с боевыми иглами вытянуты в мою сторону, друс тоже. Я оглядываюсь вокруг. Голова еще кружится. Места этого я не знаю, но догадаться, куда меня привезли, не составляет труда.

Дом наместника — длинный, с двумя входами и рядом светлых окон. Плетеная дверь открывается, и наружу выходит кто-то из работников — высокий мужчина в замызганном корсе с тазом для умывания в руках. Он смотрит на меня, смотрит на солдат, и до него постепенно доходит, что именно он видит перед собой.

Таз с водой едва не выпадает из его рук. Глаза выпучиваются, рот приоткрывается, на лбу выступает пот.

— Чего уставился? — Светловолосый тут как тут. — Наместник дома?

— Нет, он… Он на рынке с мигрисом, собирает гиржу, — отвечает работник. Немного думает, оглядывает меня еще раз и добавляет: — Благородный.

Солдат фыркает.

— Скоро ли вернутся?

— Да уж скоро должны… благородный.

Работник мнется, на его лице — страх и любопытство одновременно. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом — три укуса боевой иглы за день будет много. Я еще не пришла в себя после второго, а мужчина с перчаткой следит за мной неотрывно, даже не моргая. Наконец, подхватив таз поудобнее, он спешит прочь.

— Ждем наместника, — говорит светловолосый.

Мне тяжело сидеть со связанными руками и без опоры для спины, но я креплюсь изо всех сил. Светловолосый снова дает мне воды, и я помимо воли дарю ему благодарный взгляд, на который он отвечает приподнятой бровью. Да, это не жест доброй воли, а всего лишь милость тюремщика к пленнику, но для меня эта вода — настоящее спасение.

Яд постепенно отпускает мое тело. В груди теперь жжет так же, как и в шее, которая кажется мне распухшей и какой-то чужой.

Дом наместника стоит чуть на отшибе, так, чтобы городские дороги не проходили мимо и народ без надобности не любопытствовал. Редкие прохожие глядят на меня заинтересованно, а на солдат — с уважением. Вот, мол, поймали преступницу, молодцы. Я опускаю взгляд, чтобы не выглядеть вызывающе, и смотрю на свою пыльную и грязную одежду. Бруфа выглядит так, словно я ходила в ней чевьский круг, не меньше. А ведь перед походом в лес я постирала ее. Я кажусь настоящей замарашкой, бродягой, а вовсе не магом, который может заговаривать кровь и воду. Неудивительно, что в глазах прохожих нет испуга. Чего тут бояться.

— Кажется, едут, — спустя недолгое время говорит коренастый.

Светловолосый приосанивается, покрепче хватается за древко друса, кивает остальным. Взяв кобылу под уздцы, коренастый отводит ее чуть в сторону, и повозка катится следом, освобождая чуть больше места у дверей дома наместника, хотя мы и так не могли бы ему помешать.

Я вижу двух всадников. Вздымая клубы пыли, они скачут сюда, и один из них — наместник. Я никогда не видела его, но безошибочно предполагаю, что он — тот, кто постарше, с гордой осанкой и колючим взглядом глаз чуть навыкате. Второй, усатый красивый мужчина, должно быть, мигрис. Он меняется в лице, когда видит меня в повозке, поворачивается к наместнику и что-то ему говорит. Тот уже тоже заметил меня и просто кивает. Его лицо остается неподвижным, словно ему все равно.

Скакуны останавливаются на дорожке, ведущей с улицы к дому, всадники спешиваются и передают поводья выскочившему из-за угла дома работнику — тому же, что шел недавно с тазом в руках. Наместник широкими шагами идет к нам, и я сжимаюсь в ожидании его первых слов.

— Что это? Почему? — Он задает вопросы, но в голосе нет растерянности. Наместник требует ответов, и сейчас же. — Откуда это?

«Это» — судя по всему, я. Я снова опускаю голову, на сей раз — чтобы скрыть злость, которая начинает во мне подниматься. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались и так обо мне говорили. Мне не хочется с этим мириться, и только запах яда боевой иглы и память о нем заставляет меня молчать.

— Поймали на Обводном тракте, фиур, — говорит светловолосый. — Попрошайничала. Смущала проезжающих.

— Девушка, — обращается ко мне наместник, — подними голову и скажи мне, кто ты.

Я вздыхаю. Руки связаны, так что до зуба не дотянуться, но сказать я все равно должна. Глядя на наместника, медленно и четко я произношу уже в который раз одни и те же слова.

— Я — ученица Мастера из вековечного леса. Маг крови и воды.

— Ты действительно нарушила запрет, ученица Мастера? — спрашивает он мягко. — Да, — отвечаю я.

— И у тебя были на это причины?

— Да, — говорю я. — Я искала травы для ритуалов зарождения, поддалась мороку двоелуния и оказалась у берега Шиниру. Я потеряла путеводную траву и была вынуждена идти вдоль тракта, потому что боялась сбиться с пути.

— Ты приставала к путникам?

— Да. — Я рассказываю о встрече с двуколкой.

Наместник задумчиво пожевывает верхнюю губу, уставившись на мой шрам, мигрис рядом с ним качает головой. Я вижу по глазам, что моя попытка оправдаться провалилась. Я — маг, я расхаживаю по дорогам Шинироса без разрешения.

— Она пыталась подкупить нас, — говорит смуглый солдат с перчаткой. — Мы нашли в ее карманах свертки с травами, выбросили все.

Лицо наместника темнеет. Он готов сказать что-то резкое, но передумывает, уже открыв рот. Я же готова провалиться сквозь землю. Светловолосый промолчал, но его товарищ не стал. Наверное, тоже из тех, кто ревностно чтит закон.

— Фиур, — после некоторого молчания напоминает о своем присутствии мигрис. — Мы должны обсудить…

— Да-да, помню, — тот несколько раз кивает и отступает в сторону, позволяя своему спутнику пройти. — Иди в дом, Чормала-мигрис. Зови рабриса и… и фиоарну в кухню.

Потом смотрит на меня.

— Тебе повезло, девушка, и твою судьбу я буду решать не сейчас. — Наместник кивает, словно утверждая. — Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.

— Будет сделано, фиур, — склоняет голову светловолосый.

— Потом возвращайтесь. Я одарю вас.

Лица всех троих вспыхивают от удовольствия, а я чувствую, как веревки, обвивающие мое тело, словно становятся все туже.

Клетки. Самое мерзкое место, которое только можно себе представить. Место, откуда вот уже шесть Цветений маги уходят на смерть.

11. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Если есть что-то сильнее боли тела, то это боль сердца. Из меня его словно вырвали. Лишили меня света, который освещал мир вокруг, и теперь я не могу видеть его красок и цветов.

Бородач везет меня к вековечному лесу, а сердце тянет меня назад, к сыну, который оплакивает мать, считая ее мертвой. И я тоже плачу.

Мы почти приехали — далеко впереди, на горизонте, уже виднеются синеватые кроны хвойных деревьев и зеленоватые — лиственных. Лес кажется сине-зеленым морем, раскинувшимся в самом сердце Цветущей равнины, оно колышется и ходит волнами, оно живет и дышит, и это дыхание ощущает на себе вся Асморанта.

Дыхание магии.

— Убивался как твой сынок, — повторяет бородач снова и снова, разрывая мне сердце. — Так плакал, так кричал. Вся Асма слышала.

Я закрываю глаза, и слезы текут ручьем. Я в одной одежде уже третий день, мое немытое тело пахнет, а в волосах, кажется, уже кто-то завелся, но меня все это не волнует. Я хочу вернуться назад, я так сильно хочу вернуться назад. Обнять своего сына, прижать его к себе, сказать, что я жива.

— Если бы твой сын обладал магией, половина Асмы уже была бы на пути во тьму, — говорит бородач, направляя лошадь с холма вниз. — Остановимся в овражке. Переночуем. К вековечному лесу не стоит подъезжать ночью, хоть и двоелуние уже кончилось. Себе дороже.

Я сижу, укрывшись рогожей, и вытираю слезы руками. Услышав слова старика, я поворачиваюсь и смотрю вдаль. Мы спускаемся с холма, и лес из виду пока пропал. Солнце уже покатилось с небес на ту сторону мира, но до заката мы могли бы успеть — времени много, лошадка бежит резво, отдыхали мы недавно. Почему он не решается?

Чем ближе мы к вековечному лесу, чем больше вокруг нас — в воздухе, в траве — чистой магии, тем лучше я себя чувствую. Моя магическая сила возвращается ко мне. Я — маг ветра и воды, моя сила носится по воздуху, питается запахами, овевает меня своим дыханием. Я чувствую лесные ароматы, а лес вскоре почувствует меня. Я ступлю меж деревьев, и ветки сомкнутся за мной — и лес обнимет ту, чью магию он почувствовал.

— Наверно, твой муж уже понял, что проводников заморочил маг, — говорит бородач. — А может, это ты заморочила их и сбежала.

Я уже давно поняла, что он никакой не проводник. Мланкин не отправил бы свою неугодную супругу в такой путь в сопровождении одного-единственного человека, да еще и такого странного. Я догадываюсь, что он навел морок — положил вместо меня в повозку полено или просто сверток ткани, и с помощью заклятья сделал его похожим на меня. На ночь этого морока должно было хватить, а вот утром, обнаружив вместо изгнанной правительницы куклу, солдаты наверняка пришли одновременно в ярость и в ужас. Наказание Мланкина будет — и уже было — жестоким.

Но для того, чтобы сделать такую куклу, нужна моя кровь. Я не знаю, как этот бородач ее достал, и единственное возможное объяснение, которое я нахожу, кажется безумным.

— Меня должны были охранять, — говорю я. — Как тебе это удалось?

Он хмыкает. Мы съезжаем в овраг, и лошадка останавливается, тут же начиная щипать траву. Повернувшись ко мне, бородач прищуривается и кивает.

— Ты же маг, Инетис. Есть много способов обмануть человеческие глаза.

— Тебе помогал мой брат? — спрашиваю я. Я даже оглядываюсь вокруг, словно ожидая, что Цили вдруг появится откуда-то из-за холма. — Это Цилиолис тебе помог? Он ждет меня в лесу?

Бородач качает головой.

— Твой брат? А разве у правительницы есть брат? Все знают, что твой брат умер от лихорадки много Цветений назад.

Я замираю, понимая, что он прав. Меня пронзает ужас, и я не сразу понимаю, что он не просто говорит мне это — он знает, что это не так.

— Пусть знают и дальше, — говорит бородач. — Но ты ошиблась, Инетис. Твой брат далеко отсюда, и я не служу ему и не помогаю.

— Откуда ты столько знаешь? — спрашиваю я. Сердце наполняется почти суеверным страхом — кажется, этот человек в курсе всего, что творится вокруг, ему знакомы все имена и все заклятья, и все виды магии. — Ты увез меня из-под носа слуг правителя Асморанты, ты знаешь имя моего брата и знаешь, где он, ты знаешь моего сына…

— Время еще не пришло, — говорит он, разводя руками. — Но я не враг тебе, Инетис, не враг. Я пойду с тобой в вековечный лес и доведу тебя до жилища Мастера, который даст тебе приют. Я дам весть твоему брату, чтобы он знал, что ты жива и смог тебя найти.

Я сжимаю руки в кулаки.

— А что взамен?

— Взамен ты должна будешь сделать то, что повелит тебе твое сердце.

В его устах эти слова звучат нелепо, но они только усиливают мой страх. И добродушное выражение этого бородатого лица совсем не помогает его унять.

— Что я должна буду сделать? — повторяю я.

Бородач достает узелок с едой, разворачивает его и предлагает мне краюху хлеба и сушеное мясо.

— Голодна, Инетис?

Я хмурюсь и злюсь из-за его недомолвок, но от еды не отказываюсь. Мы вечерничаем в тишине, нарушаемой лишь стрекотом каких-то букашек да шелестом травы на ветру. Потом, завернувшись в рогожу, бородач ложится спать, а я выбираюсь из повозки по нужде да и просто размяться. К присутствию этого угрюмого человека я уже привыкла, и ночное платье уже не кажется мне неподобающим нарядом для прогулки на свежем воздухе в его компании.

Я ступаю ногами в траву, чувствуя тепло нагретой солнцем земли. Ветерок обдувает лицо, вокруг тихо и спокойно. Мы в такой глуши, что, кажется, в мире вокруг больше никого и нет. Я шагаю по оврагу, аккуратно, глядя под ноги. Трава здесь почти по колено, высокая, мягкая, как шелк. В детстве я и Цили часто уходили из дома в луга, где играли и бегали дотемна, пока испуганная мать не приходила искать нас.

Пока мы были маленькими, Сесамрин не очень много рассказывала нам о магии, позволяя природе самой учить нас. Цили очень удивлялся тому, что я не чувствую запаха трав и не понимаю, как отличить простую травинку от ядовитой или полезной. А я не знала, как объяснить ему, что я слышу в вихре ветра за окном или в шепоте ручья недалеко от дома. Я пыталась напеть ему песню холодного ветра, но у меня получалось плохо, он смеялся над моим пением, я обижалась и замолкала.

Уже потом, когда мы стали постарше и поняли, что наша мать не просто варит в своем котле пучки трав и поит этим отваром больных людей, но и что-то при этом еще говорит, она рассказала нам.

Магией, по словам Сесамрин, мир был полон всегда. Это как ветер и вода, как солнце и земля, как огонь — сотни Цветений, с самого сотворения мира магия была с нами, и мы дышали ей, ели ее и пили. На севере и юге, на закате и восходе магия одинаковая и разная, как разные дети у одной матери от разных отцов.

Говорят, на севере очень много магов воды. Там много снега, всегда воют ветры, и северный народ, оёкто, строит не легкие домики из глины и дерева, а крепкие большие дома, в которых живут по несколько семей, каждая из которых по очереди поддерживает пламя в очаге. Их маги первыми овладели искусством молчаливой речи — на каменных табличках они острыми железными прутьями начали выбивать знаки, которые, если их прочитать, обретают силу настоящих слов. Северная магия сурова, обычаи оёкто странные, как и они сами.

На восходе, там, где Цветущая равнина переходит в Пустынный край, на больших, с дом размером, шестиногих черепахах кочевники бродят по выжженным солнцем землям. Их магия слаба, а сам народ малочислен и глуп. Асморанта никогда не воевала с пустынниками, и они никогда не решались нарушить наши границы. У них нет даже оружия, только длинные острые палки, которыми они убивают мелких ящериц и змей. Говорят, они едят сырое мясо и пьют змеиную кровь. Только магия крови у них и есть — чутье, позволяющее пустынникам выслеживать добычу за много мересов.

В горах, отрезающих Цветущую равнину от закатных земель, находятся Каменный водопад и Глиняная пустошь. Еще дед Мланкина отправил туда большой отряд — посмотреть, разузнать, нарисовать карту тех земель. Прошло уже больше полусотни Цветений, а отряд так и не вернулся. Ходят слухи, что за Глиняной пустошью мир кончается. Горы отрезают Цветущую равнину от бездны, дышащей холодом и мраком. В детстве, наслушавшись выдумок брата про страшных чудовищ, приходящих из бездны за маленькими непослушными детьми, я не могла спать, плакала, звала маму, а поднимавшийся в доме ледяной ветер срывал с меня одеяло и заставлял Цили хныкать от холода.

На юге узкой полоской земли Асморанта отделена от Первозданного океана. Этой землей, называемой просто побережьем, никто не владеет. Отец только цокнул языком, когда я как-то спросила его, почему нисфиур не направит туда войска и не захватит ее.

— Много вопросов для женщины. — И я отстала.

Ходят слухи, что за океаном есть другие края и другие земли, но ни мать, ни отец не знали, кто там живет, и как они называются. Считается, что север — край магии ветра и воды, на восходе сильна магия крови, на пустошах правит магия земли и огня, а в Цветущей равнине Чевь и Черь дают мощь магии трав. Родиться травником в Асморанте значит родиться счастливчиком. По крайне мере, так было до запрета.

Отказавшись от магии, Мланкин отказался от воздуха, дающего равнине жизнь. Еще только шесть Цветений прошло с того дня, и Асморанта еще не осознала, что натворил ее владетель. Я надеюсь, что мой муж опомнится.

Иначе в скором времени непременно быть беде.

Я ложусь в траву и слушаю, как поют жуки, как сладко пахнет ветер, ощущаю, как тепла земля подо мной. Я так давно не спала в траве. Каменные стены дома Мланкина давили на меня. Холоден камень. Даже объятья мужа не могли согреть меня в этих стенах. Я вспоминаю его губы на своих губах, его руки на своем теле и закрываю глаза.

Я люблю его до сих пор. Несмотря на то, что он отрекся от меня, заставил умереть, лишил меня всего — родителей, сына, богатства, крыши над головой. Я не хочу возвращаться, но сердце мое болит острой болью, которая пройдет еще очень нескоро. Я не могу злиться на него — хочу, но не могу. Инетис, дочь тмирунского наместника, не просто унижена — она раздавлена. Не сломлена, но согнута предательством так, что еще нескоро сможет распрямиться. Это все еще слишком близко.

Я закусываю губу и сворачиваюсь клубочком в траве. Не знаю, сколько проходит времени, но вот уже земля перестает казаться мне теплой, да и ветерок несет прохладу. Солнце касается холмов, вот-вот готовое скрыться за ними, и на землю медленно опускаются сумерки. Но это только кажется, что медленно. Сумрак в Асморанте обманчив. Я поднимаюсь с земли и возвращаюсь к повозке — и тут кто-то резко дергает солнце за жирный бок, и оно падает за горизонт. Наступает почти полная тьма, в которой ярким холодным светом вспыхивает луна Чевь.

Я чувствую, как меняется настроение ветра, как все вокруг меняется, обретая свой ночной облик. Трава становится почти черной, и пока свет Чеви на нее не упадет, лучше по такой траве не ходить. Я забираюсь в повозку, к безмятежно храпящему под своей рогожей бородачу. Мне холодно, я ежусь и поджимаю ноги под себя, но все никак не могу согреться. Наконец, меня накрывает своим одеялом усталость, и я засыпаю. В какой-то момент мне становится тепло и хорошо, как дома — дома в Тмиру, а не дома в постели Мланкина. Я открываю глаза и понимаю, что прижалась спиной к теплой спине бородача. Мысль о том, чтобы отодвинуться, кажется мне разумной, но мне так тепло… И я снова засыпаю.

Мне снится странный сон.

Я вижу горы, их высокие пики вздымаются ввысь, пронзая темное низкое небо. За горами нет ничего, только бездна — та самая бездна, которая так часто мне снится в кошмарах. Я стою у ее края, но стою не одна — со мной люди, их много, и все они говорят друг с другом и со мной на незнакомом языке. Я не вижу их, просто слышу голоса, и когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть, замечаю, что стою я на горной тропе, вьющейся по склону. Тропа широка, словно вырублена кем-то из камня специально. По ней могут проехать, не задев друг друга, две повозки. Или даже три.

Я вижу домики, прилепившиеся к горе, вижу в них людей — мужчин, женщин, детей.

Они заняты своими делами.

Громкое хлопанье крыльев заставляет меня вздрогнуть и поднять голову. На небе ярко светит Чевь, и я вижу, как ее бледно-желтый круг пересекает тень птицы, летящей прямо сюда.

Белые крылья. Как снег, покрывающий вершины гор. Серый клюв. Как пепел погасшего костра. Красные глаза. Как кровь, капающая из глубокой раны.

Фёртуса. Я слышу вокруг голоса. Они произносят это слово — «фёртуса», и я не знаю, что оно значит, но запоминаю его.

Открыв глаза, я продолжаю его помнить.

Утром мы продолжаем путь, и уже к полудню добираемся до вековечного леса. Он тянется с севера на юг, сколько хватает глаз, и кажется бесконечным, хотя это, конечно же, совсем не так.

Я молчалива — вспоминаю вчерашний сон и птицу, и бородач не задает вопросов. Мы подъезжаем к Обводному тракту, так что лучше молчать. И скрыться в лесу побыстрее, дабы не привлекать внимания.

Мы некоторое время едем по дороге вдоль леса, пока наконец бородач не замечает нужную ему тропу и не останавливает лошадь. Сойдя с повозки, он делает мне знак оставаться на месте и осторожно, словно чего-то боясь, подходит к тропе. Обнюхивает воздух, траву вокруг, срывает и сует в рот какой-то стебелек.

— То, что нужно, Инетис, — обернувшись, бородач кивает мне и машет, чтобы я сошла с повозки. — Идем же. Нам еще по тропе брести и брести. Идем.

Я берусь за рогожу, но он смеется.

— Идем же. Тебе дадут там одежду, а я уж тебя видел. Спали даже вместе. Поздно прятаться-то.

Щеки горят от смущения, но он прав. Она будет мне только мешаться.

— Кто даст мне одежду? — спрашиваю я, забирая сверток с едой и фляжку с водой из повозки и подходя к тропе, у которой стоит бородач.

Он кивает.

— Ступи на тропу ногой и стой так, Инетис. Я сейчас.

— Ты собираешься вообще отвечать на мои вопросы? — спрашиваю я в спину, но бородач только пожимает плечами.

Крякнув, он достает из повозки бочонок с водой и ставит под мордой лошади. Распрягает ее и оттаскивает повозку в сень деревьев, пряча за кустарником. С дороги почти не видно.

Травы здесь в изобилии, и лошадка явно не будет голодать. Вот только что случится, если на нее наткнется отряд солдат Мланкина? По тракту ездит много народу. Вековечный лес — прибежище магов, но дорога вдоль него — одна из самых безопасных именно поэтому. Маги значит солдаты. А солдаты значит мало грабителей. Лошадь, разгуливающая вдоль леса, явно привлечет внимание.

Я спрашиваю, и на этот вопрос бородач отвечает с охотой.

— Я тут в воду кое-что подмешал. Травки кой-какие. Никто не заметит ее, пока она будет пить воду, не переживай. А там я вернусь.

— Мозильник? — спрашиваю я, но он качает головой.

— Что ж ты думаешь, во всем мире только одни мозильником можно глаза застить? — Бородач ступает на тропу и кивает мне. — Теперь идем, Инетис. Тропа никуда не денется.

Мы проходим чуть дальше, и вот уже над головой шелестят ветки леса. Я оглядываюсь назад — лошадка сунула в бочонок узкую морду и пьет воду. Еще пара шагов, и, как я и представляла себе, ветки смыкаются за нами, загораживая обзор. Мы углубляемся в лес, и когда еще через пару шагов я решаю обернуться, вокруг только деревья, и просвета между ними совсем не видно. Как будто мы уже не на окраине леса, а где-то в его глубине. Даже свет солнца становится другим. Даже деревья. Даже воздух.

— Чуешь, Инетис? — спрашивает бородач, не оборачиваясь. — Была когда-нибудь в вековечном лесу?

Я опасливо жмусь к нему поближе и отвечаю, что нет.

— Главное — не сходи с тропы. Сойдешь — пропадешь, сгинешь в чаще. Иди за мной и поменьше оглядывайся.

— А куда мы идем?

Он нетерпеливо оглядывается.

— К одному Мастеру. Он мой хороший друг, он приютит тебя.

— Мы должны найти Цили, — говорю я.

— Ты забывчива, Инетис, — говорит бородач, не оборачиваясь. Мы сворачиваем с одной тропы на другую, и лес снова меняется. Несколько шагов — и мы выходим на опушку, ярко залитую полуденным солнцем. — Без твоего брата не обойтись. Я дам ему весточку о тебе. Он ведь травник, да?

— Да, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам. Трава на опушке ходит волнами, и эти волны неподвластны дуновению ветра. Она словно живет сама по себе, она словно живая.

— Это дивнотравье, — говорит бородач, останавливаясь. Я едва не натыкаюсь на него. — Травы, которые обретают силу в двоелуние. Их можно сорвать и сейчас, но в двоелуние в них столько магии, что они поют.

— Мама говорила, — произношу я, припоминая ее уроки. — Давно рассказывала нам.

Мы снова трогаемся с места и добираемся до другого конца опушки. Тут бородач снова останавливается и останавливает меня. Зорко вглядываясь в высокую траву и кусты впереди, он словно что-то высчитывает.

— Му-гу. Му-гу, — бормочет он про себя. Наклоняется, разглядывая траву, потом выпрямляется и машет мне. — Идем, Инетис. Вот сюда нам.

Мы пробираемся через заросли кустов и оказываемся на тропинке.

— Ну вот, а теперь по ней и до самого порожка, — говорит бородач.

Идем мы долго. Я уже успеваю проголодаться, да и пить хочется, но мой проводник все идет и идет, не останавливаясь и не замедляя шага. Пару раз я порываюсь сказать, что устала, но что-то меня удерживает. Или все дело в тени, которая медленно на нас наползает?

Солнце в вековечном лесу ведет себя, как ему заблагорассудится. Может зависнуть над головой, как будто приклеенное, а может резко ухнуть вниз, словно пойманное сачком солнцелова. Ни мне, ни бородачу не хочется, чтобы нас застигли сумерки. Но тень бежит слишком быстро. И нам приходится тоже бежать, чтобы обогнать ее, хоть чуть-чуть.

Я слышу впереди воду и чувствую в воздухе запах мокрой травы. Знакомый писк врезается в стрекот и шелест, сопровождающий нас на пути, и я его узнаю. Крабы-пискуны. При мысли о жареном мясе у меня текут слюнки. Кажется, я не ела вечность.

— Ну, почти пришли. — Остановившись, бородач машет рукой в направлении писка. — За ручьем и стоит дом моего друга-Мастера.

— Так чего же мы стоим? — спрашиваю я.

Он чешет бороду, оглядывает меня с ног до головы и усмехается. Я пытаюсь не покраснеть, но выходит плохо. Щеки так и горят. Но говорит бородач совсем серьезно.

— Когда войдем к Мастеру, не называй при нем слишком часто имя своего мужа. В этих краях Мланкина недолюбливают. Мягко говоря.

Я киваю. Я бы удивилась, если бы было иначе после всего, что по его приказу с магами сотворили.

Мы снова идем вперед. Небольшой, но быстрый ручей течет у самого порога бревенчатого домика. Крабы-пискуны шуршат где-то поодаль, видимо, совать свои клешни туда, где их запросто могут поймать, им не хочется. Из трубы валит дым, значит, хозяин дома.

Деревянная дверь со скрипом отворяется, и нам навстречу, словно он уже знал, что мы придем, выходит старик, один из тех, кого называют халумни — мудрец, знающий время своей смерти. Он мал ростом, едва ли мне по плечо. Седые длинные волосы заплетены в жидкие косы, тонкие руки в широких рукавах простой рубуши кажутся совсем детскими.

Старик останавливается, перешагнув порог, и мы останавливаемся прямо перед ним. Тонкая рука протягивается вперед и касается моего плеча. Это как укол иголкой — резкая боль от прикосновения чужой и чуждой магии. Плечо немеет, но я не опускаю взгляда и терпеливо жду.

Наконец, старик отпускает меня и поворачивается к моему спутнику.

— Мастер, — говорит бородач. — Я привел тебе ту, которую ты ждал.

12. МАГ

Мы въезжаем в город во второй половине долгого дня. Устали все — и я, и Улис, и лошади. Мой спутник зевает и беззастенчиво потирает рукой онемевший от долгого сидения в седле зад. Я ерзаю, сгорая от желания плюнуть на все и последовать его примеру.

Улис ведет меня окольными путями — мимо городской помойной ямы, дым от которой ест глаза и заставляет кашлять, мимо лобного места, пришедшего в запустение с тех пор, как указ о казни магов был заменен на указ об изгнании. В Тмиру, Шиниросе и Асморе казнили почти за городом, там, где дым и вопли сжигаемых заживо преступников не мешали добрым людям. В Шембучени, где сыростью пропитывался даже воздух, огонь наоборот, разводили в центре города или села. После того, как кого-нибудь сжигали, огонь не тушили. На нем готовили еду, сушили одежду, грели воду. Шембученцы сжигают не только живых, но и мертвых — все из-за проклятых шмису, которым только дай волю — вмиг нашпигуют живот, сожрут потроха и целую тьму себе подобных произведут. У них к огню совсем другое отношение. Хотя я похлебку, сваренную на останках любимого дедушки, есть бы точно не стал.

— О, — говорит Улис, — это чего-то?

Я смотрю вперед, понимаю, где мы, и разражаюсь ругательствами.

— Ты зачем нас через клетки повел? — Лошадь, встревоженная уже доносящейся до нас вонью жуска, начинает фыркать и нервничать. — Неужто другого пути не нашлось?

— Зато время не потеряем, — говорит он. — Радуйся, что жуск, а не что покрепче, благородный.

Да уж, повод так повод. Мы уже приближаемся к клеткам, и запах становится все сильнее. Жуск. Клетки. Не думал, что когда-нибудь полюбуюсь на них так близко.

В каждом большом городе есть преступники, которые натворили что-то такое, за что и казнить не казнишь, и на свободу сразу не отпустишь. Еще во времена Челмариса Могучего пленников и преступников сажали в глубокие ямы, где они гнили заживо, сожалея о содеянном и моля о пощаде.

Но когда вокруг много земли, вокруг много ее магии. А когда преступник — маг, то этой магии в два раза больше. Из ям днями и ночами доносились вопли терзаемых чароземом преступников. Им казалось, что земля шевелится и в яму снизу кто-то лезет, они слышали стоны и ужасные голоса, видели, как обваливаются, грозя засыпать, земляные стены. После возвращения из очередного похода, Челмарис без зазрения совести заменял «старых» тронувшихся умом пленников на «новых», но походы кончились, Алманэфрет покорился весь, и остатки пленников вскоре стали грызть себя и биться головами о стены ямы, окончательно спятив. Пришлось нисфиуру смилостивиться и казнить лишившихся разума, а на будущее подумать о способе наказать за преступление, не сводя преступника с ума.

Клетки стали хорошим решением.

Скрепленные магией, сделанные из твердых пород дерева, они могли служить долго. Днем преступник висел в клетке над ямой, он дышал воздухом, видел мир вокруг, понимал, что потерял из-за своего неподобающего поведения. А ночью клетку опускали в яму — чтобы закрепить урок. После пары-тройки ночей в яме, которая воет и рычит страшными голосами, даже самый отпетый убийца проникался содеянным и обретал просветление. В клетках держали иногда по чевьскому кругу и даже дольше. Но не больше сезона — слишком уж гнетуще действовала на рассудок чистая и дикая магия чарозема.

Поскольку преступник из клетки не выходил, вскоре от него и из ямы начинало тянуть всем тем, чем обычно тянет из таких мест. Дно ямы засыпали жуском, который раз в чевьский круг сгребали вместе с отходами и вывозили к помойной яме, благо клетки обычно ставили от нее недалеко.

В Тмиру клетки пустовали. Отец предпочитал наказывать работой. Воры чистили конюшни, клеветники помогали в поле, мошенники ухаживали за скотиной. Но в Шиниру, похоже, это приспособление было в ходу. Я слышу характерный скрип лебедки и голоса солдат. Мы выезжаем из-за поворота, и клетки предстают перед нами во всей своей красе.

В одной, повернувшись к дороге спиной, сидит мужчина. Три клетки лежат в ямах, раз лежат днем, значит — пусты. Еще одна стоит на земле у ямы, рядом с повозкой, из которой воины вытаскивают очередного преступника.

Преступницу.

Я замедляю ход лошади, чтобы разглядеть ее. Это совсем молодая девушка, Цветений двадцать, не больше. Грязная одежда, растрепанные волосы, связанные руки — может, воровка? Один из солдат, высокий и светловолосый, с друсом в руке, что-то тихо говорит, и два его спутника поднимают девушку на руки и резко ставят рядом с повозкой. Она падает на колени, не сумев удержаться на ногах.

— Вставай! — Голос светловолосого еле слышен отсюда, но я все же разбираю слова. — Приехали. Клетки. Твой новый дом.

Девушка что-то говорит, не поднимая лица — я вижу, как шевелятся ее губы. Ее снова поднимают и на этот раз поддерживают. Тем временем охрана клетки открывает дверцу. Светловолосый дает короткое указание, и девушку затаскивают внутрь. Она поднимает лицо, бледное, с огромными от отчаяния глазами, и я замечаю на нем длинный шрам, искажающий черты.

— Пожалуйста, — слышу я ее звенящий голос. — Вы ведь знаете, что я не навредила бы вам. Отпустите меня.

Ее ставят на пол клетки, дверца захлопывается, и охрана запирает клетку на большой железный замок.

— Развяжите ее.

Теперь, когда магия и прутья не позволят девушке бежать, узлы развязывают. Веревку солдаты забирают с собой. Я слышу в коротком разговоре «Асклакин» и вспоминаю, что это имя шиниросского наместника. Чем же она ему насолила? Что она сделала?

— Жаль девушку, — замечает Улис.

Я понимаю, что нам надо ехать, если не хотим привлечь внимание — а мы его привлечь не хотим. Мы проезжаем мимо под скрип лебедки. Натягивающаяся цепь подтягивает клетку выше, и вот уже девушка повисает над ямой. Ухватившись за прутья, она что-то говорит своим тюремщикам, и это не мольба. Светловолосый едва успевает ухватить за руку своего смуглого товарища — тот уже готов был выпустить боевую иглу из перчатки.

— Увидимся на лобном месте, маг! — выплевывает он. — Поехали! Наместник ждет.

— Маг, — произносит Улис слово, которое я повторяю про себя. — Давненько магов тут не ловили.

Он оглядывается, но тут же поворачивается и смотрит на меня.

— Молоденькая ведь совсем. Изведет ее чарозем.

Я молчу. Улис прав. Маг эта девушка или нет, сильна ее магия или нет, от чарозема никому не спастись. Клетка не пропускает магию наружу, она не дает ей расправиться в полную силу, а значит, защитить себя девушка не сможет. Сколько она выдержит? Как долго должно будет продлиться наказание?

Мы едем дальше, и в сердце у меня снова вспыхивает ненависть. Нет, не вспыхивает. Она и была там, никуда не девалась. Эта клетка скоро сгубит еще одну человеческую жизнь. В чем состояло преступление этой девушки? В том, что она — маг, и ей не повезло попасться соглядатаям Аклас… Аслак… наместника на глаза? Но они всего лишь выполняют свою работу — не могут не выполнить, потому что тогда просто ее лишатся. Приказ Мланкина, отданный шесть Цветений назад, сгубит еще одну едва успевшую начаться жизнь.

Мы едем дальше, и вонь жуска становится все слабее. Уже видны городские постройки, слышны голоса людей. Дорога становится ровнее, и наши усталые лошади бегут рысью чуть шибче.

Шин — большой город. Он раскинулся на двух пологих холмах, от края до края пешком можно полдня идти. Рынок уже не гудит, но Улис говорит, что днем его слышно на обоих концах города — словно кто-то набил дзурами крепко завязанный мешок и хорошенько его встряхнул. По пути мы слышим разговоры возвращающихся из рабочей части города людей — все только и говорят, что о разбойниках из-за реки, да о мигрисе, который сегодня ездил с наместником на рынок, собирать гиржу.

Кажется, мы прибыли вовремя.

Дом наместника находится далеко от рынка, на отшибе. Мы подъезжаем к нему совсем скоро, проезжаем мимо, не сбавляя хода — просто два шиниросца, едущие по своим делам в другую часть города. Какой-то работник угрюмо выгребает из конюшен навоз, девушка в переднике стирает в корыте белье, но ни наместника, ни мигриса не видно.

На мгновение я позволяю себе смириться с тем, что опоздал. Уже поздно, какими-то неведомыми путями мигрис уже увез из Шина наследника, и план мой провалился. Но тут из дома выходит еще один работник, за которым следом на пороге показывается высокий человек в дорожной одежде. Он задумчиво чешет затылок и зевает, и я узнаю в нем мигриса Чормалу.

Мы доезжаем до конца улицы и сворачиваем за деревья. Я прошу Улиса остановиться.

— Дальше поедешь один.

Он неодобрительно качает головой.

— И куда же мне ехать по-твоему, благородный?

— Отправляйся в ближайший самдун. Жди меня там.

Улис прищуривается:

— В пабину что ль?

Я киваю.

— Да. Остановишься там, вот деньги. Я все разузнаю и найду тебя. — Я протягиваю ему кольца. Мысль о кружке пива и хорошей вечерней трапезе, а потом и теплой постели кажется такой притягательной. Если мигрис собирается уезжать, нам не придется отдыхать слишком долго. Как тогда быть с лошадьми, я не знаю. Они не вытянут еще одного перехода. — Ну же, иди. Теряем время.

Он берет кольца и цокает языком.

— Как ты узнаешь, в какой я пабине, благородный?

Я спрыгиваю с лошади и достаю из седельной сумки сверток с травами.

— А за это уж не беспокойся.

Я кладу сверток в карман корса и, махнув рукой, устремляюсь в сторону дома наместника. На ходу я растираю стебли мозильника меж ладоней. Сок обильно смачивает мои руки, и я протираю лицо и тело под рубушей, хлопаю себя руками по бедрам и голеням, бормоча присловье:

— Зелена трава, сокрой меня от глаз людских, мертвых и живых. Зелена трава, сокрой меня от глаз людских, мертвых и живых.

Сок на руках и лице начинает пощипывать кожу — знак того, что магия действует. Теперь меня не заметит ни один самый зоркий глаз. Я сокрыт чарами, которые может снять только маг воды, да и то, если умоет меня — а с магами воды я в доме наместника лясы точить не собираюсь. Мне нужен наследник, сын ненавистного Мланкина и прекрасной Лилеин, той, которая своим мужем была забыта уже через чевьский круг после смерти. Мою сестру ждет та же участь. Я не сомневаюсь. Быть может, правитель Асморанты уже сейчас стоит над картой своих земель и перебирает свитки людской переписи, припоминая, у кого из благородных фиуров засиделась в девушках дочь.

Мланкин очень хочет увидеть своего сына. Что ж, мертвым он его увидит.

Я подхожу к дому с подветренной стороны и останавливаюсь так, чтобы видеть, что происходит. Мигрис по-прежнему стоит у порога, очевидно, кого-то ожидая. Он приглаживает усы и смотрит вдаль. Кажется спокойным. Уверенным в себе. Решительным.

Из дома выходит юноша со светлыми, почти белыми волосами, и я понимаю, что это тот, кого я искал. У прекрасной Лилеин были такие же светлые, почти белоснежные волосы. Ошибиться невозможно — передо мной наследник, и слова мигриса только подтверждают мою догадку:

— Ну что, фиоарна, готов?

Юноша кивает, нетерпеливо отбрасывает со лба длинную прядь.

— Да. Чем скорее мы доберемся до деревни, тем скорее я увижу свою мать.

— Да, — говорит мигрис. — Ты сможешь попрощаться с ней.

Юноша сжимает зубы — я вижу, как ходят желваки на его челюсти. Он поворачивается в мою сторону и смотрит прямо сквозь меня.

— Фиуром в моей деревне станет другой человек. Ее дом больше не там, почему я не могу забрать ее с собой? Она потеряла отца, а теперь теряет и сына.

Мигрис пожимает плечами, проводит рукой по усам. Речь его спокойна, льется плавно, как река.

— Она знала, что этот день наступит. Твоя названая мать получит хорошее вознаграждение, она сможет купить себе дом в любой деревне Шинироса. Да и новый фиур не оставит вдову старого фиура без поддержки.

— Это не необходимость. — В сравнении с полноводной рекой речи мигриса речь юноши — быстрый горный ручей. Он не течет — сражается, не говорит — слова словно прорываются наружу. — Я хочу, чтобы эта женщина поехала со мной. Как наследник.

Если мигрис называет его фиоарной, значит, неутаимой печати в его руках нет. А это значит, что юноша еще никто, всего лишь неопределенный, и судьба его может измениться, и не раз. Мигрис, однако, не осаживает своего нетерпеливого собеседника. В Асморанте белые волосы — такая же редкость, как и разгуливающие под носом у наместников маги. И совпадение слишком велико — возраст, лицо, волосы — все указывает на то, что юноша на самом деле сын Лилеин. Неутаимая печать здесь — всего лишь досадная заминка на пути в Асмору. Но как бы ни хотел Мланкин увидеть своего сына поскорее, этой заминки не избежать.

Из дома выходит еще один человек, рябой мужчина плутоватого вида. Из разговора я понимаю, что все трое собираются ехать в деревню, разграбленную разбойниками в самом начале двоелуния. Неутаимую печать нельзя сжечь огнем и разбить кузнечным молотом. Рабрис — а рябой оказывается именно им — говорит, что готов ехать. Он заглядывает в глаза мигрису, а юношу словно не замечает. И говорит он только с Чормалой, не спрашивая у неопределенного наследника одобрения.

Я подхожу ближе, чтобы услышать, о чем они говорят. Судя по всему, выехать они намерены прямо сейчас. Но наши с Улисом лошади еще не отдохнули, и мчаться во весь опор, как предлагает юноша, они не смогут. Я понимаю, что действовать мне нужно наверняка, и что убив юношу здесь, в Шине, я рискую всполошить всю Асморанту. Дело стоит того, если это на самом деле наследник.

А если нет?

Неутаимая печать — единственный способ узнать это. Белые волосы юноши ничего не значат. В истории Асморанты были случаи, когда охочие до больших денег фиуры выдавали за наследников своих сыновей. Черномор, самая страшная напасть всех семи земель Цветущей равнины, косил больших и малых без разбора. В прибрежных деревеньках свою дань собирали реки, в тех, что лежали ближе к лесу — сам лес. Детские хвори в Асморанте были страшными, и даже самому сильному травнику справиться с ними иногда оказывалось не под силу.

Но наследника потому и прятали в глухомани подальше от столицы, что кроме хворей и собственной неосторожности ему угрожала ни много, ни мало — магия. Чужая магия тех, кому хотелось, чтобы славный род правителей Асморанты прервался. Наследников заколдовывали на смерть и на безумие, и во времена, когда магия еще не была под запретом, семьи, в которых в одно Цветение с наследником родились мальчики, тряслись за жизни своих детей. Магический друс бил точно в цель, но иногда маги именно с целью и ошибались.

Мне придется последовать за мигрисом и его спутниками, но они вряд ли отправятся в путь в одиночку. Наместник был бы глупцом, если бы отпустил с наследником всего двоих, один из которых, судя по виду, тяжелее плошки в руках ничего никогда не держал.

— Мне нужно оружие, — говорит юноша. — Я потерял свой меч во время нападения, но я — воин.

— У тебя будет меч, — кивает мигрис. — Мы все вооружимся. Времена настают неспокойные — маги выходят из лесов, разбойники приходят из-за Шиниру. Нам нужно быть начеку.

Я вспоминаю девушку, запертую в клетке над ямой с чароземом. Если от таких магов мигрис готов защищаться мечом, то как он защитится от того, кто стоит сейчас под завесой невидимости рядом с ним?

Из дома выходит еще один мужчина. Он обшаривает цепким взглядом местность вокруг, и мне становится не по себе, когда маленькие глаза на мгновение останавливаются на моем лице. Я мог бы поклясться, что этот человек как-то связан с магией.

— Фиур, — обращается к нему рабрис, и я всматриваюсь в мужчину внимательнее. Передо мной наместник Шинироса. Человек, отвечающий за казни магов, человек, чьи войска денно и нощно охраняют вековечный лес. Я ожидал увидеть кого-то вроде моего отца, знакомого с магией, но не связанного с ней. Здесь что-то другое.

— Торша! — перебив рабриса, наместник оборачивается и резко кого-то зовет. — Торша!

Из-за угла дома выбегает парень, чистивший недавно конский навоз. Он замирает перед наместником, почтительно, но без заискивания глядя на него и благородных, застывших рядом.

— Спусти собак, — голос наместника звучит резко, как пила. — Пусть проверят все вокруг, пока благородные здесь. Спускай всех троих, немедленно. Приступай!

Парень послушно убегает за дом, и вскоре я слышу приглушенный лай и звон цепи.

— За вами могла быть слежка, — говорит наместник мигрису. — Кто-то может поджидать вас. Маги — пронырливое племя, уж приезд мигриса в Шинирос они бы не пропустили.

— Но о наследнике не знает никто, — говорит рабрис. — Мигрис приехал в Шинирос по другому делу.

— Все знают, что мигрис не ездит с пустыми руками, — говорит наместник. Он стоит вполоборота, и я не вижу его лица, зато вижу лицо мигриса, к которому он обращается. Чормала серьезен, он внимательно слушает… и не менее внимательно смотрит по сторонам. — Мои собаки обучены чуять магию…

Наместник говорит что-то еще, но его слова заглушает дикий лай. Из-за дома вылетают три длинноногих остромордых собаки, их пасти оскалены, а глаза налиты кровью. Две черных и одна пятнистая, как змея. Они не останавливаются, не замирают, увидев незнакомых людей. Одна бежит в сторону клеток, вторая — по той же дороге, но в другую сторону, третья устремляется ко мне.

— Ага! Здесь кто-то есть! — торжествующе вопит наместник. Глаза его горят, рука, вытянутая в мою сторону, трясется. — Джока почуяла мозильник! Убей мага! Убей мага!

Мускулистое черное тело собаки стремительно сокращает расстояние между нами. Я застываю в растерянности. Шиниросец оказался умнее своего правителя, он натаскал собак на мозильник, а от меня им несет за полмереса. В поле ветер смешивает и заглушает запахи. Но ни один ветер не обманет наученную различать вонь мозильника собаку. И ни один человек не убежит от собаки с такими длинными и быстрыми ногами.

Но я не дожил бы и до конца первого Цветения со дня запрета магии, если бы не знал, как скрыться от чуткого собачьего носа. Инетис смогла бы запутать собаку быстрее, просто изменив вокруг себя направление ветра. Но я травник, и мне воздух неподвластен. У меня есть только одна попытка, да и на ту уже остается совсем немного времени.

Я падаю на четвереньки. С губ слетают слова заклятья, но как бы быстр я ни был, я уже вижу, что не успеваю. Собака несется ко мне, молча, целеустремленно. Она не станет лаять, она просто нападет и сделает то, что ей приказали сделать.

— Травы-муравы, зеленая волна, я тоже трава, я тоже трава. Травы-муравы, зеленая волна, я тоже трава, я тоже трава.

Раз, два, три я проговариваю заклинание. Собака близко, я уже слышу ее дыхание и вижу черные зрачки желтых неподвижных глаз. Она раскрывает пасть и приседает, готовясь прыгнуть, и я падаю на землю. Утыкаюсь носом. Замираю, продолжая шептать заклятье, которое или спасет меня, или убьет — другого не дано.

Прыжок — и тяжелое собачье тело приземляется прямо на мою спину. Рычание над ухом заставляет меня еще плотнее прижаться к земле. Собака замирает в замешательстве — запах здесь, но она никого не видит. Я все бормочу и бормочу еле слышно заклятье, а собака крутится на мне и вокруг, обнюхивая воздух и землю. Пару раз она почти тыкается носом в мою щеку.

— Джока, ищи, ищи! — слышу я голос наместника.

Собака вскидывает голову и гавкает. Животное чутье тяжело обмануть даже магией. Запах мозильника никуда не делся, иначе она бы уже увидела меня, но на земле собачьи лапы меня не ощущают. Пока я лежу — я трава, дерн, пропитанный вчерашним дождем, ростки, только-только проклюнувшиеся из-под земли.

Собака укладывается на меня сверху. Ее тяжелое тело придавливает меня к земле, и я понимаю, что обхитрить мне ее совсем не удалось.

— Кажется, потеряла след, — слышу я голос мигриса.

— Вовсе нет. Джока ждет, — отвечает наместник. — Эй, Торша! Кликни-ка ребят, пусть возьмут друсы и сходят, посмотрят, что там.

Мне становится все труднее дышать. Заклятье маскировки короткое, нужно постоянно его повторять, чтобы удерживать невидимость — трава быстро понимает, что я ее обманываю, и пытается сбросить чары. Долго я так не протяну. Если солдаты наместника начнут тыкать друсами вокруг собаки — просто так, чтобы проверить — мне точно не поздоровится.

Но я не знаю, что делать. Собака кладет морду мне на спину. Она почти скучает, я чувствую, как открывается и закрывается в зевке зубастая пасть.

Кажется, я попал в ловушку.

13. ОТШЕЛЬНИЦА

Ветер сдувает с моего лица злые слезы ярости. Я сижу на полу клетки, задыхаясь от доносящейся из ямы вони, и смотрю на закат. Отряд уже уехал, и мы остались вдвоем — я и мужчина в соседней клетке, два пленника, ждущих ночи. Светловолосый воин едва удержал своего друга от расправы надо мной. Но я всего лишь сказала, что запомнила его лицо. Я надеялась, что ветер растреплет косу одного из них, и что мне удастся поймать губами чей-нибудь волос. Мне хватило бы капли своей крови. Там, за решеткой, на свободе, это могло спасти меня.

Но клетки сделаны из заговоренного железа и дерева. Сплетенные воедино, тепло и холод, жизнь и смерть, сдержат любую магию. Разорвать их связь можно только разбив клетку. Но даже падение с высоты в яму не оставит на ней и царапины. Погибнет или покалечится только тот, кому не посчастливится в тот момент оказаться внутри.

Охраняют клетки шестеро, но они не приближаются к ямам без надобности. Жуск въедается в кожу, волосы, забивает нос. По нему и золотарей и узнают, но ведь охрана — это не они, и этим людям совсем не хочется быть принятыми за тех, кто ковыряется в выгребных ямах и вывозит в больших бочках городские нечистоты. Стеречь преступников — вовсе не зазорно, а даже почетно. У нас, в Шембучени, клетки в ямы не опускают — слишком сырая земля, постоянно осыпается. Наши пленники живут и мучаются долго — на ветру, под дождем и снегом, в вечной сырости. Кожа трескается от холода и влаги, в ранах заводятся черви — их у нас и без шмису предостаточно. Сырость съедает преступника заживо. Наместник Шембучени редко принимал решения сразу, обычно черви успевали основательно попировать. Похожего на живого мертвеца преступника обычно не выводили — выносили из клетки, морщась от запаха и вида. Освобожденные редко доживали до следующего Цветения. Многие после уже после первого чевьского круга за решеткой умоляли о казни.

О чароземе я слышала от Мастера. Магия земли — один из самых редких видов магии, которым дано овладеть человеку. Мастер за всю свою жизнь встречал двоих или троих магов земли. Говорили, что за Шиниру их больше, но Мастер всерьез считал, что это все россказни. Подчинить травинку легко, она слаба и послушна. Легко управлять потоком изменчивого ветра, направлять послушные касанию руки водные струи, менять течение крови в теле. Огонь и сам тянется за человеком, покоряется ему, льнет к руке, прося ласки. Но с землей все не так. Магия не может подчинить себе одну песчинку или один камешек. Земля — это как черви-шмису. Ты или способен приказывать всем песчинкам вокруг, или чарозем пожрет тебя, чтобы напитаться новой магией.

Асморанта уже давно пала бы ниц под пятой такого мага, говорил Мастер. Он знал двоих или троих: одного поглотил чарозем, другой покинул Цветущую долину еще до моего рождения, направившись на север, третий пропал без вести во времена казней шесть Цветений назад. Никто из них не мог бы сказать, что подчинил себе землю. А ведь они были сильные маги, Мастер отзывался о них с уважением.

Эти мысли заставляют мое сердце снова наполниться страхом. Если уж Мастер боится земли, если уж сами маги не могут ее подчинить, то куда мне, ученице, с ней тягаться. Чарозем сведет меня с ума. Ночь в темной яме страшна и без шепота земли вокруг. Я смотрю на закат, к которому медленно клонится солнце. Мысли мои совсем не веселы.

Чуть позже нам дают воду и еду. Дородная женщина на двуколке привозит три бочонка — с похлебкой, водой и вином. В большом свертке я вижу пресные сухие лепешки. Охрана потирает руки в ожидании, но женщина передает им слова Асклакина.

Пленникам тоже дать похлебку и лепешки. И воду, когда попросят. Наместник приказал хорошо кормить обоих. Охрана недовольна и выражает это недовольство вслух, совсем нас не стесняясь. Нас решают покормить первыми, чтобы потом не отвлекаться. Клетки опускают на землю, нас заставляют отойти от дверей и вытянуть руки за прутья решетки. Солдаты подходят с веревками. Запястья крепко связывают вместе, даже чересчур усердствуя. Я вскрикиваю от боли и слышу вокруг резкие смешки.

— Думала, на званую трапезу попала, маг? — Я сжимаю губы и молчу, опустив голову. — Ну, погоди, скоро ночь, а в яме-то холодно. Посмотрим, как заговоришь, когда проберет до костей.

Я слышу, как открывается дверь клетки. Веревка не позволяет мне даже повернуться. Остается только слушать и ждать. Стучат плошки, потом дверь закрывается. Меня развязывают, тоже особо не церемонясь.

— Хватайте жратву! — рявкает один из охраны.

Я едва успеваю подхватить с земли плошку с похлебкой и большую лепешку, которая, к моему счастью, застряла между прутьями, когда ее швырнули. Скрипит цепь, клетка отрывается от земли. Мы снова повисаем над ямами. Похлебка брызжет в разные стороны, капая мне на руки и на одежду, хотя я изо всех сил пытаюсь удержать плошку прямо. Нам даже не дали ложек. Я прижимаю к груди кусок лепешки и едва не плачу.

Наконец, клетка перестает раскачиваться. Я заглядываю в плошку — там все еще больше половины. Макая лепешку, я ем. Запах жуска из ямы заглушает запах похлебки, но мне все равно.

Подняв голову, я вижу, как жадно отхлебывает из плошки мой товарищ по несчастью. Он сидел спиной, когда меня привезли, а теперь уселся лицом, и я могу его разглядеть. Волосы с проседью, темная борода, худое лицо. Он не стар, но изможден. Кожа да кости. Кажется, эта еда — первая для него за несколько дней. И судя по тому, как скоро он заканчивает вечерничать, в его плошке было совсем немного.

Я очень хочу есть, но смотрю на него и понимаю, что просто не могу. Я сую остатки лепешки в карман корса и допиваю похлебку так. Она не слишком наваристая, но и не пустая, так что от голода я точно не умру.

Все повторяется. Нас опускают, привязывают, забирают плошки, снова поднимают. Солнце катится по небу все быстрее, и скоро наступит ночь. Охрана приступает к трапезе. Женщина отпускает грубоватые шуточки, мужчины смеются. Из ямы начинает тянуть холодом, и меня знобит. Я гляжу внизу сквозь частые прутья пола, но вижу под собой только черную дыру.

— Лучше не смотри, — слышу я тихий голос.

Я делаю вид, что не расслышала. Усаживаюсь у стенки, боком к соседней клетке, вытягиваю ноги, провожу руками по лицу.

— Давно ты здесь? — спрашиваю я тоже тихо.

— Меня сегодня покормили в первый раз с начала двоелуния, — говорит мужчина. — Я — Ирксис. Вор.

— Я — ученица, — говорю я. — Маг.

— В глаза чарозему лучше не заглядывай, ученица, — продолжает Ирксис. — Недолго и с ума сойти раньше времени.

Он разражается хриплым смехом, на который ни один из солдат не обращает внимания — видимо, привыкли.

— Хорошо покормили сегодня. Заботится о магах наместник.

— Если б заботился, не прислал бы сюда, — отвечаю я с горечью.

— Ну так ты ж, наверное, указ нарушила. Из леса зачем-то вышла, правда ведь?

Я закрываю глаза и молчу.

Двоелуние кончилось, и я не вернулась и не принесла нужных трав. Мастер уже понял, что со мной что-то случилось, но кому от этого легче? Ритуал зарождения я делать не научилась. И уже не научусь. Я вспоминаю слова наместника о том, то судьбу мою он будет решать, но не сейчас. Это значит, что в клетке мне придется провести не день и не два. Быть может, Мастер догадается искать меня в Шине. А быть может, и нет. Ветер носит разные запахи, пойди-ка разбери в вони жуска запах ученицы мага.

— Сегодня тебе еще не страшно, — говорит Ирксис. — Сегодня еще не страх.

Я поворачиваю голову и вижу, что он сидит, прижавшись лицом к прутьям клетки. Взгляд его голодных глаз напоминает мне все жуткие истории о клетках, которыми потчевали меня в детстве товарищи по играм.

— А вот завтра будет страшно. Завтра ты уже будешь знать, что тебя ждет. Завтра мы с тобою будем наравне.

— Прекращаем общаться, э! — доносится до нас голос одного из солдат. — Или тебя пораньше в яму опустить, Ирксис? Насчет тебя указания холить и лелеять не было.

Ирксис перемещается к другой стороне своей клетки, но я все равно слышу его голос.

— В вековечном лесу дивнотравье цветет. Из похода домой парня девушка ждет. От реки Шиниру два денечка идти. Поспеши-ка домой, ты не сбейся с пути. Кончик друса на солнце сверкает, поет. Поднимается тьма из проклятых болот. Он домой не вернется, напрасно ждала. Его тело себе Шиниру забрала.

На долину медленно опускается сумеречная дымка. Ирксис все повторяет и повторяет одно и то же — обрывки каких-то песен, не имеющие смысла. Его голос похож на жужжание дзуры над ухом, но гораздо монотоннее и нагоняет сон.

Трапеза окончена, женщина увезла пустой бочонок из-под похлебки, оставив те, что с вином и водой. Но солдаты не налегают на вино. Приближается ночь, и они все чаще поглядывают в нашу сторону, и все чаще до меня доносятся недобрые смешки.

— Они тоже знают, чего ждать, — говорит, прервав свое бормотание, Ирксис. — Нас не будут опускать в яму ночью. Они тоже боятся чарозема. Еще немножко — и по ямам. Немножко — и по ямам.

— Хватит пугать мага, Ирксис! — один из солдат подходит поближе и глядит на нас, морщась от жуска. — Смотри, она уже вся зеленая. Испачкает клетку — поменяю вас местами.

— Пора по ямам! — рявкает Ирксис.

— Еще не пора, — обрывает солдат. — Наслаждайтесь солнцем, особенно ты, маг. Ночка покажется тебе долгой.

Я поджимаю под себя ноги и замираю. Нащупав рукой кусок лепешки в кармане, я достаю его и впиваюсь зубами, не совсем понимая, что делаю. В животе страх скручивается, завязывается в крепкие узлы, и мне надо его чем-то развязать. Хоть чем. Хоть пресной лепешкой.

— Что там? — живо спрашивает Ирксис. — Ты ешь? Ты ешь?

Я хотела бы отдать этот кусок лепешки ему. Но прутья слишком частые, и от клетки до клетки слишком далеко. Я не смогу дотянуться. А брошу — не поймает. Не пролетит кусок через прутья, не настолько я точна.

Я убираю лепешку обратно за пазуху, когда вижу, что к лебедке идут сразу четверо. Кажется, пора по ямам.

Цепь со скрипом начинает разматываться, и я сжимаю кулаки, пытаясь проткнуть кожу ногтями. Немного крови. Хотя бы капельку. Хотя бы одну.

Клетка ползет вниз. Из ямы тянет сладким жуском и чем-то еще, не столь приятным.

— Если надо сходить по нужде, ночь — самое время! — кричит один из солдат, и я понимаю, что это за запах. Ну, конечно. Куда еще деваться пленникам. — Эй, маг! Подними голову и смотри на меня. Не пытайся колдовать — не поможет. Лучше в последний раз на свет погляди.

Я отрываю руки от лица и оглядываюсь вокруг. Сумерки наступают, но пока светло. Ирксис забился в угол клетки и поджал под себя ноги. Он смотрит только перед собой, не хочет встречаться со мной взглядом. Он снова бормочет про Шиниру и болота. Мы медленно опускаемся в яму, и вот уже ее черные края скрывают от меня остальной мир. Яма глубока. Не сразу клетка касается ее дна. Но вот легкий толчок — и скрип цепи наверху прекращается.

Я поднимаю голову. Пока еще сверху сюда падает свет, но это ненадолго. Вскоре настанет ночь, и тогда все вокруг будет одинаково черно.

Клетка стоит посреди широкой круглой ямы. Если я подойду и протяну через прутья руку, я смогу коснуться земляных стен, но мне не хочется этого делать. Земля подо мной холодная и сырая. Я поднимаюсь на ноги и снова смотрю вверх. Сумерки в Асморанте быстры, как полет боевой иглы. Еще немного — и темная пелена накроет небо. У меня совсем мало времени.

Я смотрю на свою ладонь, на крохотное пятнышко крови на ней. Плюю и растираю две своих жидкости — кровь и воду тела, заставляя их смешаться с воздухом вокруг. Просунув пальцы сквозь прутья, я беру щепотку земли и примешиваю к слюне и крови. Земля холодна, и в моей руке она не становится теплее. Это не моя магия. Я не могу приказать ей. Я даже не могу просить.

Но я должна попробовать.

— Кровь и вода теплы, земля холодна, как пришла одна, так ушла одна, — говорю я. — Кровь и воду мои, земля, прими, не друзья с тобой, но и не враги.

Мастер не учил меня защищаться от чарозема — это бесполезно. Присловье, которым я пытаюсь спрятаться от его магии, делается, чтобы изгнать из тела раненого заразу, занесенную землей. Мне не приходилось лечить воинов, если не считать Серпетиса, но мой Мастер посчитал, что я должна научиться.

«Если в рану попадает земля, сначала ничего не бывает, — говорил он. — Но потом земля и кровь начинают бороться между собой, и внутри зажигается огонь. Тело раздувается — и в нем заводится воздух. Кровь превращается в мутную воду и течет из раны — это мертвая кровь и земля, которая ее убила. Ты должна научиться мирить кровь и землю до того, как она призовет себе на помощь воду, воздух и огонь. Лихорадка — признак того, что ты не успела. Начинай все делать до того, как в теле заведется огонь. Поняла меня?»

Я узнала, что если рану промыть водой, которая кипела на открытом огне, то может случиться так, что вода и огонь подружатся и потом не придут на помощь земле. Я промыла раны Серпетиса водой, которую сама же вскипятила на пламени очага. Может быть, еще и это помогло его ранам зажить так быстро?

Но земля на моей ладони холодна. Слюна и кровь засыхают, и я вытираю руку о прутья клетки на том месте, где стою. Если у меня ничего не вышло, я сама виновата. Я ведь даже не маг, так, половинка мага, которой теперь не узнать, как проводится ритуал зарождения.

Железо и дерево клетки защищают меня от магии, которая витает вокруг. Но они же не дают мне самой колдовать. Я кладу руки на прутья пола, касаюсь пальцами холодной земли и снова говорю шепотом слова мира.

И замолкаю, когда стены ямы начинают шептать в ответ. Сначала этот шепот совсем слаб, как шорох осенней листвы, гонимой ветром. Но потом он становится явственнее. Я начинаю разбирать слова, но не понимаю их смысла. Это другой язык, мне неизвестный — древний язык природы, на котором уже многие Цветения никто не говорит. Быть может, потому чарозем и не понял меня? Ведь я говорила с ним на языке, который знаю я.

Я задираю голову — небо уже темно-серого цвета. В яме совсем темно, и мне становится не по себе. Шепот все плотнее, и, кажется, вот-вот я смогу потрогать его рукой. В темноте я вижу, как земля начинает осыпаться. Я знаю, что это мне чудится, и все же не могу не дрожать. Я сажусь в центр клетки, туда, где растерты по прутьям моя кровь, слюна и земля. Шепот не усиливается, но и не ослабевает. Я слышу, как шуршит земля — ш-ш-ш-ш-ш… — поднимаю голову, чтобы увидеть небо, но не вижу его. Нет ни звезд, ни луны, нет ничего. Только чернота вокруг клетки, внутри клетки, вокруг меня, внутри меня.

Везде.

Шепот перемежается пощелкиванием и потрескиванием, как будто где-то поблизости горит костер. Но тепла нет. Я чувствую только холод, и он заставляет меня обхватить себя руками. Стучат зубы. Встают дыбом волосы.

Неподвижно, не сходя с места и не глядя вокруг, я провожу в этом ужасном месте всю ночь.

Когда наступает утро, я совсем измождена. Губа похожа на кровавую лепешку — мне дважды приходилось кусать ее и подкреплять заклятье, чтобы не поддаться чарозему. Я устала, хочу пить и спать. Когда первые утренние лучи солнца проникают в яму, я просто ложусь на пол клетки и закрываю глаза. Все оказалось не так страшно, как я думала, но это только первая ночь. Губа болит и опухает все сильнее. Я не могу умыться, мне нечем стереть кровь — только краем своего грязного корса. Но тогда я могу занести внутрь землю, и заболею. В ране вспыхнет огонь, под кожей появится воздух, а потом кровь превратится в мутную воду, и я умру.

Цепь скрипит, клетки поднимают наверх. Я лежу на полу, скорчившись и обхватив себя руками — утренний холод пробирается под корс, ледяными пальцами сжимает тело.

— Время выпить воды, — слышу я голос одного из солдат.

Наша охрана уже сменилась, и теперь это другие люди. Они разглядывают меня с любопытством, щурятся, уставившись на шрам, обмениваются замечаниями по поводу моего вида и одежды. Я могла бы оскорбиться, но слишком хочу спать.

Глаза слипаются, но я заставляю себя разомкнуть веки и подняться. Теперь мне нужно встать к стене клетки спиной. Руки связывают, туго, как и вчера, и в клетку входит один из солдат с ковшом, полным воды. Второй, с друсом наготове, стоит чуть позади.

Я бросаю взгляд на Ирксиса. Он безучастно сидит на полу и не подчиняется приказам.

— Сначала умывание.

Воду из ковша выливают мне прямо на голову. Я кричу от неожиданности и жгучего холода, и солдаты в клетке и снаружи покатываются со смеху. Я плююсь — волосы попали в рот, — и солдаты хохочут еще громче.

— Теперь пить. — Мне подносят еще один ковш, и я пью вдосталь, а последний глоток не делаю, задерживаю воду во рту. Мне нужно помыть руки. Смыть кровь и грязь, особенно кровь, чтобы никто не заметил.

Клетку запирают, меня отвязывают. Я осторожно выплевываю воду и вытираю мокрые руки об бруфу. Все, крови теперь не видно. Я дрожу от холода из-за мокрых волос. Воды «для умывания» в ковше было немного, но и этого хватило, чтобы промочить воротник. Я мерзну, стучу зубами. Солнце еще только выглянуло из-за горизонта, и согреюсь я нескоро.

Солдаты крутятся у клетки Ирксиса. Он словно в полусне. В конце концов двое солдат входят в клетку и умывают его тем же способом, что и меня. Холодная вода приводит Ирксиса в чувство. Он дергает головой, выкрикивает ругательства. Выплескивает воду для питья на пол, пытается пнуть солдата с друсом, рычит.

Наконец, охране надоедает с ним возиться. Клетку запирают, нас поднимают над ямами. Я сразу же засыпаю, но это тяжелый сон — прутья впиваются в тело, мокрый воротник неприятно давит на шею, я долго не могу улечься.

Просыпаюсь я к полудню, когда слышу голос вчерашней женщины. Она снова привезла три бочки, на этот раз в одной из них — каша. Уже остывшая, она кажется мне невкусной, как свечной воск. Я заставляю себя поесть, и уже готова снова провалиться в сон, но тут слышу обрывок разговора приступивших к утренней трапезе солдат.

На дом наместника напал какой-то маг. Он был убит, но отряды Асклакина теперь рыщут по всем дорогам — наверняка маг этот был не один, и, поговаривают, целью его был совсем не наместник.

— Мигрис забрал с собой того юнца из дальней деревни, — говорит женщина. — Он вроде новым фиуром будет после смерти отца-то. Красивый парень, волосы длинные, белые, а глаза — синие, как ночь. Надолго один не останется. Быстро найдут ему благородную в пару. Если мигрис даст добро, построят деревню заново лучше прежней. Работы много, муж мой подумывает наняться. Платить хорошо будут, с этим уж наместник не жадничает.

Я понимаю, что они говорят о Серпетисе, и настораживаюсь. Мысль о том, что он найдет себе жену, неожиданно горька для меня. Я не хочу слушать, как они будут это обсуждать, но не могу. Помимо воли жадно ловлю каждое слово в надежде хотя бы еще раз услышать о нем.

— Что-то крутит-мутит наш наместник, — отвечает один из солдат. — Вчера уже на ярмарке новый фиур работников набирал. Какой-то местный вояка из солдат Асклакина, и совсем даже не юный парень. Уже и отправил туда людей он. Отряд из наших сегодня с ним уехал поутру. Наверно, еще будут набирать. Пусть муж твой не зевает, Уланда. Пусть сегодня сходит к наместнику, разузнает все.

— Хочешь сказать, этому беленькому владений отца не видать? — спрашивает женщина. — Зачем же тогда он поехал в деревню? Я слышала, живых там уж и нет. Одни мертвецы остались. Солдаты Асклакина целый день тела к лесу таскали. Если фиур сменился, ему там делать нечего. Лучше в городе ему быть, хоть к наместнику в отряд наняться бы мог.

— А кто его знает? Может, у него в деревне ценность какая осталась. Да и слышал я, вроде выжил кто-то. — Похоже, солдатам надоел этот разговор, и они возвращаются к обсуждению еды и грубым шуткам, над которыми женщина смеется, как и вчера.

А я думаю.

По закону, после смерти фиура правитель должен разрешить сыну или одному из сыновей покойного занять место своего отца. Весть о смерти фиура и свое мнение по этому поводу наместник земли сразу же передает через скорохода в столицу. Слово наместника «за» или «против» имеет тут большой вес. В конце концов, именно наместнику фиур подчинялся, именно его землей владел, именно его богатства приумножал или растрачивал. Фиуры и наместник виделись раза два-три в сезон, на ярмарках работников, на сезонных сборах гиржи с деревень, да по всяким таким делам. Наместник как никто другой знал семью фиура. Раз в Цветение он объезжал землю, останавливаясь в домах фиуров больших деревень и собирая под их крышей фиуров маленьких. В моей деревне наместник Шембучени задерживался постоянно. Его дочь была женой нашего фиура, пока не умерла родами в Цветение, когда меня позвал к себе Мастер. Приезжает ли наместник теперь, я не знаю.

Если Серпетису отказано во владении землей своего отца, почему наместник принял его у себя? Из разговора солдат я понимаю, что Асклакин не просто приветил его, а поселил в своем доме. Это все кажется мне странным. Или наместник просил за него правителя, и тот отказал? Но тогда еще в день приезда мигриса его должны были проводить в дом, который освободил новый фиур, дать денег и предложить работу по ремеслу, которым он владеет.

Я снова думаю о словах женщины.

«Белые волосы, и глаза — синие, как ночь». Узнал бы он меня теперь, вспомнил бы, кого держал за руку в бреду?

Коснувшись рукой лица, я задеваю шрам и напоминаю себе, кто я и что я такое.

Даже если все и так, и Серпетис больше не благородный, мне не стоит о нем думать. У меня и у него совсем разные дороги.

14. ВОИН

Пробитое друсом насквозь тело мага все стоит у меня перед глазами. Широко открытые серые глаза, простое, даже какое-то простоватое рябое лицо. Совсем еще не старый, в поношенной одежде, стоптанных башмаках.

Он выскочил из-за деревьев, выкрикивая на ходу какие-то заклятия и размахивая руками, навстречу собакам, которые тут же громко залаяли и кинулись на него. На мгновение все обернулись в его сторону. Друс запел, вылетев из руки одного из воинов — и маг тут же слетел с седла, упав в дорожную пыль. Следом раздался вой, от которого у меня в жилах застыла кровь. Джока, черная собака наместника, поджав хвост и почти по-человечьи причитая, понеслась прочь от его дома. Она так и не вернулась, сколько Асклакин ее ни звал. Другие две собаки гавкали и носились вокруг тела, норовя вцепиться зубами, пока наместник их не отогнал, а Джока как в воду канула.

— Лучшая моя собака была, — сказал Асклакин нам, уже прощаясь. — Прикажу магу сначала голову отрубить. Может, чары и спадут, вернется.

Мы уже оседлали лошадей и обменивались перед отъездом последними любезностями. Нуталея выглянула из дома и тут же скрылась за дверью, когда в ответ на скрип наместник обернулся. Тело мага солдаты куда-то унесли, кровь на дороге затерли пылью. Глаза наместника обшаривали поле позади нас и деревья, скрывающие поворот.

Я снова вспомнил о девушке, которую солдаты повезли к клеткам, вспомнил, что хотел спросить о ней, пока не поздно.

— Сегодня утром… — начал я, и взгляды Асклакина и мигриса обратились ко мне. Наместник приподнял брови, Чормала нахмурился. Они, видимо, сразу поняли, о чем речь. — Сегодня утром я видел, как в клетки увозили мага.

— Да. — Асклакин кивнул, но объяснять не спешил.

— У нее на лице был шрам?

Наместник и мигрис переглянулись, и их молчание сказало мне все.

— Я хочу, чтобы ее доставили в Асму. Живой и поскорее.

Лицо наместника потемнело.

— Фиоарна, — предупреждающе начал мигрис, но я прервал его взмахом руки:

— Да, я знаю. Это владения наместника, а я неопределенный наследник. Я не имею права требовать. Но я не требую. Я прошу, и выслушайте, почему.

Я коротко рассказал им о том, что случилось в домике Мастера в вековечном лесу. Содрогаясь от отвращения, но не отводя взгляда, поделился своими предположениями, и лица мигриса и наместника становились все мрачнее и мрачнее с каждым моим словом.

— Я хочу, чтобы правитель разобрался с этим делом. Если она — одна из первых, то скоро будут такие другие. Асма должна знать, что творится.

Асклакин пожевал губу, раздумывая, потом снова кивнул.

— Да. Если окажется, что маги научились лгать и не терять магии, изменится многое, и не только в Шине. Ты прав, фиоарна. Хорошо, что ты задал этот вопрос. Я отправлю мага в Асму уже завтра. Скороход побежит туда сегодня вечером. Нисфиур должен знать.

Я знал, что наместник скажет дальше еще до того, как он открыл рот.

— Но это будет мое решение, а не твое.

Я склонил голову.

— Я понимаю.

Конечно же, до определения я не мог обращаться к Мланкину напрямую. Любое происшествие, любая несправедливость сначала должны были быть представлены на суд благородного наместника. И это было правильно. Если бы каждый деревенский фиур спешил со своей бедой к дому правителя, Мланкину пришлось бы принимать ходоков целыми днями.

Я вспоминаю этот разговор и лицо убитого мага намного позже, когда мы уже едем мимо вековечного леса. Я узнаю место, где из подлеска выходит тропа, по которой мы с отрядом солдат Асклакина ушли от дома Мастера. Не думал, что снова увижу ту девушку. Я надеюсь, что Мланкин не станет судить ее сразу. Асклакин пообещал передать через скорохода слово в слово содержание нашего с ним разговора. К тому времени, как скороход доберется до Асмы, я уже буду знать, есть во мне кровь правителя Асморанты или нет. И если есть, об этом сразу же узнает вся Цветущая долина. И Мланкин, которого я пока даже в мыслях не готов называть отцом, тоже узнает.

Я надеюсь, он позволит мне самому рассказать о том, как все было. Я должен был бы прибыть в Асму вместе с магом, к делу которого причастен, но поскольку обстоятельства у меня более чем уважительные, правитель вправе принять решение без меня. Он может уже завтра снова сменить указ об изгнании на указ о расправе — и определение наследника ознаменуется чередой новых казней. Но я надеюсь, что он дождется меня. Я хочу сам посмотреть в глаза этой ученице и сам задать ей вопросы.

Как лишенный владений сын фиура я не мог попросить мигриса проехать мимо клеток. Разговаривать с магами, тем более, с преступившими закон, запрещено. Только наместник и правитель могут приказывать охраняющему клетки отряду — или те, кто прибыл по их приказу. Асклакин мог бы согласиться, если бы я настоял. Но внимание наследника к девушке-магу могло бы показаться подозрительным. Даже я заподозрил бы неладное, если бы кто-то из жертв магии вдруг изъявил горячее желание поговорить с тем, против кого будет свидетельствовать перед лицом правителя. Наместник не подумал бы, что я с магом заодно — он решил бы, что на мне чары — и мог бы оказаться прав.

Мигрис рассказывает мне и рабрису историю очарованного Суорнкина — Несчастного Шиниросца, как называют его в народе. Судьба и смерть его мне незнакомы — отец не любил магические россказни, и историю эту я слышу впервые.

Чормала — хороший рассказчик. Он неторопливо подбирает слова, стараясь подражать шиниросскому говору, иногда усмехается в усы и замолкает, припоминая, что было дальше, потом продолжает снова. Мы с рабрисом слушаем.

Это случилось в те времена, когда Челмарис Могучий даже еще не ворочался в чреве матери, и Цветущая долина была разделена четкой линией соленых земель надвое. Земли Северного и Южного Алманэфрета, бедные и почти незаселенные у границ, тем не менее, не спешили признавать господства Асморанты. Отец Челмариса, амбициозный и честолюбивый, но слабый здоровьем правитель, поседел и высох к тридцати Цветениям от постоянных тревог — да так сильно, что его жена и будущая мать наследника всерьез перепугалась за жизнь своего правителя и супруга.

Поскольку родом син-фира была из Шинироса, она обратилась за помощью к магам вековечного леса.

Правитель не ест, не пьет, только и думает, что про войну и походы. Тридцатое Цветение вот-вот настигнет и саму син-фиру, а у них нет даже одного ребенка. Если что-то случится с правителем, власть перейдет к наместнику Тмиру — жестокому воинственному Бреусису, а тот за три Цветения своего наместничества уже успел разругаться с соседями в пух и прах.

Маги уважительно отнеслись к просьбе син-фиры, которую многие из них еще помнили босоногой девчонкой с развевающимися волосами. Они приготовили отвар, который должен был отвратить взор наместника от пустынь Алманэфрета и приковать к красавице-жене. Доставить отвар в Асму поручили молодому фиоарне Суорнкину. Из Шина с ним наместник заодно отправил и послание правителю — ежесезонный свиток с доходами и расходами земли Шинирос.

Суорнкину сказали, что отвар должен придать правителю силы. Никто не знает, что творилось в голове фиоарны, когда он решил попробовать этот укрепляющий силу напиток и отпил глоток. Но день его приезда в Асму запомнился надолго.

Суорнкин бывал в Асме, и стража без вопросов пропустила его в дом. Было уже поздно, правитель задержался в трапезной, обсуждая с травником свои больные кости, и встретила посланника син-фира. После пары слов приветствия, передав отвар и послание для правителя, фиоарна Суорнкин вдруг набросился на правительницу Асморанты, повалил ее на пол и попытался овладеть ею. На крики сбежались все, кто был поблизости. Уже почти голого Суорнкина стащили с рыдающей от испуга и ярости син-фиры. По приказу разгневанного правителя фиоарну бросили в яму с чароземом, где обречен он был гнить до конца дней своих. Но син-фира попробовала на муже отвар. И действие его оказалось таким, что уже спустя черьский круг в животе ее зародилась новая жизнь. На радостях син-фира упросила правителя помиловать Суорнкина, и тот не смог отказать своей теперь уже горячо любимой супруге.

Но стоило освобожденному из ямы преступнику переступить порог дома правителя, как все повторилось. После пары слов благодарности Суорнкин рванулся к застывшей на месте от ужаса син-фире с такой силой, что его едва удержали восемь человек. Маги в один голос твердили, что такого быть не может, и что отвар должен был выйти из организма самым естественным путем и от его действия уже давно и следа не осталось.

Рвущийся к плачущей правительнице Суорнкин доказывал, что они ошибаются.

— Его вернули в ямы, где он провел остаток своих дней. Маги пытались его вылечить, но все оказалось бесполезно. Если бы Суорнкина сразу не бросили в яму, может, им и удалось бы, кто знает. — Мигрис пожимает плечами. — В народе говорят, чарозем его с ума свел. Парню не было и двадцати Цветений. Умер он уже в начале Холодов. Ямы тогда ничем не накрывали, а шли дожди, и вода стояла в яме по щиколотку. Промок парень, заболел и истаял как свечка. Но к тому времени уже родился Челмарис, и син-фира позабыла про Суорнкина. Все про него забыли.

Я молчу, жду, что скажет мигрис дальше.

— Бывает, что заклятый и сам не знает, что заклят. А мага или какого-то человека определенного увидит, и просыпаются чары. Неутаимая печать снимает все чары. Если тебя в детстве зачаровали, сделав похожим на прекрасную Лилеин, к примеру, как только ты коснешься печати, все спадет.

— Но это же магия, — говорю я слова, которые не раз говорил отцу. — Мланкин запретил магию, но печати не отменил. И друсы воины используют. Если отменять, то отменять все, разве я неправ?

Но мигрис качает головой.

— Друсы — оружие, без которого нам не удержать границы Асморанты на замке. Неутаимая печать — гарантия того, что править Цветущей долиной будет тот, кто по рождению должен ей править. Есть законы, которые даже Мланкин отменить не может, хоть и хотел бы. Неутаимую печать, друсы и зубы тсыя принесли в Цветущую долину не мы. Не наш народ.

— А кто? — спрашиваю я.

Желудок громко урчит, и рабрис с мигрисом переглядываются. Уже темнеет, нам пора поискать привал. У костра можно и поговорить, и я почти предвкушаю этот разговор, но рабрис, доселе молчавший, вдруг меня удивляет.

— Не стоит говорить о предках в преддверии ночи, да еще и на краю вековечного леса. Только днем, при солнечном свете их имена нужно вспоминать.

И мигрис с ним соглашается — сразу же, как будто и сам хотел мне это сказать.

Мы съезжаем с тракта в овраг. Солнце садится, скоро наступит ночь. Впереди вдалеке я вижу огонек костра — наверное, это отряд охраняющих тракт воинов наместника тоже решил отдохнуть у огня. Мы находим удобное место, расседлываем лошадей, разминаемся. Вскоре костер пылает, мясо жарится, и я чувствую, что готов уснуть прямо сейчас, хоть еще и не поздно.

Мы вечерничаем — жаренный на огне кролик, головка чеснока на троих, две пресных лепешки. Я хвалю кухонную наместника — лепешки мягкие, наверняка и завтра останутся такими. Поев, мы тушим огонь и, накрыв лошадей попонами, укладываемся спать.

Холодное око Чевь смотрит на нас с темного неба. Ее свет призрачен и невесом — как паутина. В чевьский круг мне всегда спится крепче, но на этот раз заснуть я не могу. В темноте мне чудятся чьи-то шаги и слышатся какие-то звуки. Я поднимаю голову и гляжу в синеву ночи прямо перед собой, но ничего не вижу. Мигрис отказался от отряда, который предлагал нам в помощь Асклакин — на дороге, сказал он, и так много солдат. Если деревенские спокойно ездят каждый день в Шин на рынок, что может помешать нам так же спокойно добраться до деревни? Асклакин был явно расстроен потерей своей собаки, и настаивать не стал.

Но, может, зря? Мигрис, несмотря на свое привилегированное положение, не благородный воин, и носить меч ему нельзя. Рабрис вообще не носит оружия. Мой меч лежит где-то возле леса, там, где я выронил его из руки, сражаясь с разбойниками, и из оружия у нас с собой таким образом всего лишь два кинжала, да перчатки с боевыми иглами, которые на ночь с рук мы сняли — ненароком выстрелить можно запросто, и хорошо, если игла улетит в траву, а если себе в глаз попадешь?

Лошади, однако, ведут себя спокойно. Изредка фыркают, переступают с ноги на ногу, помахивают хвостами, отгоняя ночных букашек. Я укладываюсь на спину, сжав рукоять кинжала, и долго смотрю в небо, прислушиваясь. Определенно кто-то бродит вокруг нашего маленького лагеря, но сколько я ни слушаю, кроме еле заметного шороха травы ничего не слышу. Так я и засыпаю.

Наутро мы с новыми силами пускаемся в путь. Я рассказываю мигрису о том, что слышал ночью, и он пожимает плечами.

— Наверное, ночные звери. Огонь отпугнул их. Не переживай, фиоарна, обратно мы поедем с отрядом…

Он не заканчивает фразу словами «если ты окажешься наследником», но я понимаю. Почти все зависит от этого, и говорит со мной мигрис сейчас именно как с наследником, если не считать того, что называет фиоарной без положенного «син». Если я окажусь сыном фиура Дабина, охрана мне будет не нужна. И даже если той же ночью из кустов выберется какой-то зверь и отгрызет мне голову, это уже не будет никого волновать.

— У тебя хорошая речь, фиоарна, — говорит рабрис. Его тоже, похоже, не очень озаботили мои слова. — Не похоже, что рос ты в деревне.

— Отец учил меня. Считал, что я должен уметь говорить чисто, если хочу однажды стать… — Я запинаюсь. — Наместником.

Мигрис кивает так, словно я не сказал ничего особенного.

— Фиур Дабин был на хорошем счету в Асме. Всегда.

И это были не пустые слова. Отца и в самом деле прочили в наместники — он обмолвился как-то по секрету, что в доме правителя уже давно ведут разговоры о том, чтобы «посадить» кого-то в Хазоире. Эта маленькая земля не знала другой власти, кроме власти правителя Асморанты, но в последнее время там становилось неспокойно.

Хазоир наравне с Шиниросом пострадал во время сожжения магов. Земелька эта была густо населена — Асмора близко, рядом проходят две больших дороги — Восточный тракт, по которому товары и люди путешествуют из пустынь Алманэфрета и обратно, и Водный путь по реке Шиниру через весь Шинирос и Южный Алманэфрет к приграничным землям.

В Хазоире много родников. За чистую и целебную воду эту землю когда-то сами жители называли родником Асморанты. Закон запрещал торговать этой водой, но для собственных нужд набрать бочку-другую никому не возбранялось, и в Хазоир постоянно ехали немощные и хворые из других земель. Кто-то мыл водой язвы, кто-то сводил бородавки, кто-то пил, чтобы вылечить больной желудок.

А сколько в Хазоире было магов — не счесть. Вода из хазоирских родников не годилась для колдовства, но она помогала восстановить силы. А после какого-нибудь опасного и сильного ритуала маги иногда лежали больными два, а то и три круга. Некоторые умирали, потеряв слишком много сил — случалось и такое. Если маг оставался жив, но был слишком слаб, ученики нанимали за десяток колец какую-нибудь скрипучую ветхую повозку и везли своих Мастеров к родникам. Отпаивали водой, делали припарки, купали в горячих источниках.

Многих магов в горячих ваннах указ Мланкина и застал.

Воины тогда хватали всех без разбору. Говорили, что костры горели целый чевьский круг, день и ночь, а горячий пепел лежал кучами вокруг, и его даже никуда не увозили, просто сгребали в сторону. Но если шиниросские земли не позволил выжечь дотла Асклакин, который первым начал сгонять магов в вековечный лес, то Хазоир защитить было некому. Ветра вот уже шесть Цветений развеивали по этой земле пепел и прах. Источники засорились этим прахом, и вся целебная сила из них пропала. Земля беднела и пустела, а Асма рядом процветала и богатела правителю на радость. На ежесезонных ярмарках все громче подавали голос недовольные положением фиуры. Хазоир остался никому не нужным после того, как потерял свою главную ценность — воду. И каждый из требующих справедливости фиуров считал, что простыми ситами пепел из источников не вычерпать.

Нужна магия.

Отец называл хазоирских фиуров лентяями. Шиниру частенько бушевала и выходила из берегов в начале Жизни, затопляя окрестные поселки. И люди возвращались в залитые водой дома и выгребали за порог ил, и жарили на тут же разведенных кострах еще живую выброшенную на берег рыбу, и ели, и с новыми силами все вместе брались за восстановление деревни. Если бы хазоирцы не ныли, а действовали, они уже очистили бы свои родники и вернули бы земле процветание. Торговые пути никуда не делись. Шиниру все так же несла свои воды на юг, по Восточному тракту все так же шли караваны с тканями и деревом, орфусом и железом, вышитыми узорчатыми рубушами и частыми рыбацкими сетями.

Мланкину надоело слушать жалобы фиуров, и он задумался о том, что пора поток недовольных направить куда-то подальше от дома.

Отец говорил, что в Хазоир правитель думает посадить кого-нибудь молодого и горячего, человека, который не побоится работы и не станет причитать над бедой, а сразу возьмется за дело.

Я был готов взяться.

— Что это впереди? — прерывает мои мысли мигрис.

Я прищуриваюсь и вглядываюсь в том же направлении, что и он. Из-за поворота мы выбрались на прямой, как полет друса, участок дороги. Поля и тракт просматриваются на мересы вокруг, и далеко впереди у нас на пути я замечаю блестящие на солнце наконечники — это друсы, но их там много, как будто на дороге зачем-то собрался большой отряд.

— Неужели еще одного мага поймали? — спрашивает мигрис почти про себя. — Развелось их не вовремя.

Но мне почему-то не кажется, что дело в этом. Рука сама собой сжимает рукоять кинжала.

Мы едем, и расстояние между нами и отрядом сокращается. Я вижу, что воинов на дороге на самом деле много. Десять, двадцать друсов. Что делает такой величины отряд посреди Обводного тракта? Почему не охраняет границы, почему не прочесывает берег Шиниру?

Похоже, мигрис задается теми же вопросами. Он хмыкает, покачивает головой и делает нам знак придержать лошадей.

До отряда где-то с полмереса. Мы переходим на медленный шаг, потом останавливаемся. И я, и мигрис уже заметили, что что-то не так. Полмереса — это не так уж и далеко. Если мы заговорим, отряд услышит голоса, хоть и не разберет слов. Но мы слышим оттуда только тишину. Шелест покосных лугов слева от дороги, шорох листвы вековечного леса — но ни фырканья лошадей, ни голосов.

Мы уже различаем людские силуэты, и эти силуэты…

— Они не двигаются, — говорит мигрис. — Это еще что такое?

— Это чары, — бормочет под нос рабрис. — Это морок леса, разве вы не видите? Разве вы не видите, что у них одинаковые лица? Разве вы не видите, что все они стоят и смотрят на нас, не моргнув и глазом?

И хотя глаз отсюда не разглядит даже зоркий крылатый ырнус, мы с мигрисом пытаемся.

— Мороки леса не выходят из леса, — уверенно говорю я.

— Маги не нарушают клятв, да, фиоарна? — напоминает мне мигрис о девушке со шрамом, и мне нечего ему возразить. Быть может, за шесть Цветений изменилось не только это. Быть может, напоенный пришлой магической силой вековечный лес стал сильнее. — Что будем делать?

Как по знаку, в стоящем напротив нас отряде начинается движение. Я, мигрис и рабрис переглядываемся, и я снова сжимаю кинжал.

— Они заметили нас.

— Скачут навстречу.

— Нам надо развернуться, — говорит рабрис, умоляюще глядя на мигриса. — Или съехать с дороги, дождаться, пока морок развеется.

Мы уже должны слышать стук копыт по пыльной дороге, но по-прежнему ни звука не доносится со стороны приближающегося отряда. Я начинаю различать лица, и понимаю, что рабрис прав.

У воинов, несущихся нам навстречу, одинаковые лица. Лица мага, которого вчера вечером убил друсом воин Асклакина.

Я не успеваю поделиться открытием — в то же мгновение слышу откуда-то сбоку высокий короткий свист, и рабрис падает с лошади, схватившись за горло.

— Боевая игла, — выкрикивает мигрис, изо всей силы ударяя мою лошадь по крупу. — Езжай, фиоарна! Скачи к ближайшей деревне, спасайся!

Он прижимается к шее своей лошади и пускает ее вскачь, почти сразу спускаясь с дороги в овраг и дальше — к полю.

Еще один свист — и в спину мне одна за другой вонзаются три боевых иглы. Отряд воинов с лицами мертвеца начинает расплываться у меня перед глазами. Я хватаюсь немеющими пальцами за шею лошади и сжимаю пятками ее бока, намереваясь последовать за Чормалой, но лошадь только вскидывает голову и пляшет на месте, очевидно, сбитая с току тем, что видит впереди.

— Беги-и-и, фиорна-а-а! — слышу я издалека крик мигриса, но убежать уже не могу.

Что-то обвивается вокруг моей шеи, и потом резким рывком, чуть не оторвавшим голову, меня стягивают с беспокойно ржущей лошади на землю.

15. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Мастер очень стар, возможно, сотня Цветений или даже больше. Халумни — один из мудрецов, уже познавших время своей смерти. Худощавое тело чуть покачивается под дуновением прохладного ветра, но глаза смотрят остро, ясно.

Маг-халумни — редкое явление в Асморанте с недавних пор. Именно они были самыми упертыми в те дни шесть Цветений назад. Именно их Мланкин сжигал десятками в день, не принимая просьб о помиловании и не давая времени на раскаяние, как он стал делать потом.

Глаза старика смотрят на меня в упор. Но не его взгляд заставляет меня переминаться с ноги на ногу, как маленькую провинившуюся девочку. Моя магия чувствует его магию. Ощущает родство, которое дают схожие силы — вода или ветер, что ему подчиняется? Его магия сильна, намного, намного сильнее моей.

— Я привел тебе ту, которую ты ждал.

Бородач снова повторяет эти слова, но старик словно не слышит. Он смотрит на меня, не отрывая взгляда. Разглядывает своими водянистыми глазами, ощупывает, узнает меня. Мне становится не по себе от его внимательного разглядывания, но я стараюсь не подать виду. То, что я чувствую — не страх. Но сила, которая кружит вокруг меня, принюхиваясь и прислушиваясь ко мне.

— Кто это? — Наконец я слышу голос старика. Он слабый и тонкий, чуть громче журчания ручья неподалеку от нас.

— Ее имя Инетис, — говорит бородач.

Маг поджимает губы, не отводя взгляда.

— Я знаю ее имя. Думаешь, я мог не узнать правительницу? — спрашивает он. — Я спрашиваю про то, кто она.

Я открываю рот, чтобы высказаться самой, но бородач успевает первым.

— Она — та, про которую сказано, Мастер. Она умерла, но жива, она была возвышена и пала. В ней сплетены сила и слабость, вода и ветер. Она — та, кто нужен нам.

Я не понимаю его слов, но слишком заворожена магией старика, Мастера, чтобы вдуматься. Она клубится вокруг него, как дым вокруг очага, полного мокрой травы. Она пытается коснуться меня, пытается в меня заглянуть. Я чувствую в маге силу ветра и воды. Родство такое сильное, что моя магия тоже откликается на присутствие другой и тоже пытается ощупать и обнюхать прикасающуюся к ней силу.

Старик подходит еще ближе. Он почти одного роста со мной, и взгляд его направлен мне прямо в глаза. Он не пытается проникнуть в мои мысли, не пытается зачаровать меня. Он просто смотрит, разглядывает мое лицо, словно пытаясь найти на нём что-то, что подскажет ему ответ на вопрос, повисший между нами.

— Ты маг воды и ветра. — Я не спрашиваю, я говорю это.

Он отступает, словно удивившись звуку моего голоса.

— Мы с тобой ближе, чем ты думаешь. Моя магия беснуется, чуя твою. Нам лучше зайти в дом. Не стоит раньше времени пробовать родство на прочность.

Старик разворачивается, едва не хлестнув меня косами, и направляется в дом. Мы следуем за ним. Бородач предупреждает меня, чтобы я наклонила голову — притолока на входе низкая, и я едва успеваю последовать его совету. Мы входим в жилище. Оно совсем небольшое, такое же, каким кажется снаружи. Я вижу чисто выскобленный деревянный стол, на котором стоят две плошки и плоское блюдо со стопкой лепешек. Одна из плошек дымится горячей похлебкой, во второй лежат какие-то травы. Старик усаживается за стол, берет ложку и принимается за трапезу, как ни в чем не бывало.

— Похлебка в котелке, — говорит он нам, откусив кусок от лепешки. — Давайте же. Ешьте.

Я не знаю, стоит ли принимать такое приглашение. Бородач кивает мне.

— Садись, Инетис. Я подам тебе еду. Тебе надо набираться сил.

Я усаживаюсь за стол, внимательно глядя на старика. Бородач подходит к очагу и наливает мне похлебку — я слышу, как звонко черпак стучит о железный бок котелка. Старик тем временем высыпает травы на стол и подает опустевшую плошку бородачу.

— Наливай сюда. И закрывай котелок, остынет. До ночи пламя я разжигать не стану.

Я берусь за ложку и начинаю есть. Похлебка вовсе не такая вкусная, какой кажется. В ней не хватает соли и слишком много лука. Старик, видимо, замечает на моем лице удивление, качает головой.

— Что, не по нраву? Ждала асморских яств?

Я вспыхиваю.

— Вовсе и не ждала. Но тут не хватает соли. У тебя есть соль?

— На полке над очагом, правительница, — отвечает Мастер.

Я поднимаюсь и подхожу к погашенному очагу. От него еще идет тепло, видимо, пламя потушили совсем недавно. Над очагом в стене выбито углубление, в нем ровным рядом стоят крошечные глиняные кувшинчики. Работа аккуратная, видно, что делал мастер. Но явно не тот, что сидит за столом и язвит гостям.

— Где?

— Второй справа.

Я беру кувшинчик и возвращаюсь к столу. Внутри соль, но совсем не та, что я привыкла видеть в трапезной своего дома в Тмиру или в Асморе. Крупные коричневые кусочки напоминают непросеянный песок.

— Немногие в Шиниросе спешат нарушить запрет, — говорит старик, когда я высыпаю немного соли в ладонь и разглядываю ее. — Нам приходится самим шить одежду, добывать еду и выпаривать соль. Не волнуйся, Инетис, она чистая. И по вкусу такая же, как та, что подают у тебя в доме.

Я высыпаю щепотку в похлебку, и вкус становится не намного, но лучше. Трапезничаем молча, и я оглядываюсь вокруг, замечая то, на что не обратила внимания раньше. Повсюду в убранстве дома видна хозяйская рука. Начиная с кувшинчиков над очагом, заканчивая плетенным из дудуков ковриком на пороге в жилую часть дома. Котелок блестит начищенным боком, шкура на окне чистая, на полу нет крошек и грязи.

— Ты сказал «Шинирос».

Старик поднимает на меня взгляд.

— Да, я так и сказал.

— Почему Шинирос? — поворачиваюсь я к бородачу.

— Мы уже не в Асморе. — Он пожимает плечами. — Инетис, это ведь вековечный лес. Если знать тропы, можно за день добраться от Шинироса до Шембучени.

Я нетерпеливо прерываю его:

— Я все это знаю. Я спросила, почему. Почему ты привел меня в Шинирос и привел именно сюда? Ты сказал, этот человек — твой друг, но разговариваете вы с ним не как друзья. Ты сказал, он даст мне приют.

— Я не прогоню тебя, Инетис, — кивает старик. — Ты останешься здесь, если захочешь.

— Зачем? — быстро спрашиваю я.

— Я не буду тебе лгать, и потому прошу тебя подождать еще несколько дней. Моя ученица пропала, мне нужно найти ее, пока не случилась беда. А потом я все тебе расскажу.

— Куда ты отправил ее? — спрашивает бородач. — Ты отправил ее за дивнотравьем? Она ушла за травой и не вернулась?

Старик останавливает поток вопросов взмахом сухой руки.

— Да, все именно так. Еще в двоелуние ушла, и, думаю, что уже не вернется. В Шине ничего не слышно про нее?

Бородач качает головой.

— Я был в Асморе, Мастер. Ты знаешь это. Теперь, когда Инетис здесь, я должен передать весть ее брату. Ты ничего не слышал о нем?

Кажется, от магов ничего не утаить. Мастер не кажется удивленным словами о Цили, а меж тем даже в Тмиру все верят, что он мертв. Последний подарок Сесамрин или ловкость рук самого Цили? Я не знаю. Но Мланкин не объявлял на Цили охоту, хотя мою мать искали и в Асморе, и в Тмиру. Пять Цветений ей удавалось скрываться от глаз воинов с друсами, прежде чем ее поймали и убили. Не знаю, как — Цили рассказал мне только о ее смерти. Быть может, когда мы встретимся с ним…

Но я не уверена, что хочу расспрашивать про подробности.

— Он был в Асме, — говорю я, когда Мастер качает головой. — Он был там в ту ночь, когда я едва не умерла.

Из-за воротника я достаю зуб тсыя.

— Принес мне это.

Мастер допивает похлебку, закидывает в рот последний кусок жесткой лепешки. Его, похоже, мои слова совсем не интересуют. Как и зуб на моей шее.

— Ты знаешь, где он может быть сейчас? Он говорил о чем-то, когда вы виделись?

Я качаю головой. Если Цили на что-то и намекал, я упустила из виду. Меня тогда жгла лихорадка, и даже разум казался объятым пламенем. Я готовилась лишиться жизни и только попрощалась со своим сыном. Мне было не до планов Цили. Я просто хотела жить.

Я вытягиваю вперед руки ладонями вверх и смотрю на них. Все еще напоминают тонкие палки. Я еще не восстановилась после болезни, а после двухдневного путешествия и вовсе похожа на пугало. Я, Инетис, дочь тмирунского наместника, жена правителя Асморанты, сижу в грязном ночном платье за столом с двумя мужчинами, ни один из которых не является мне родственником. За пару дней моя жизнь так изменилась.

— Мы можем отыскать его по следу крови, — говорит бородач задумчиво.

— Сначала нужно найти мою ученицу, — отвечает Мастер. — Маг крови — она, не я. Я отправлюсь в путь завтра. Я дожидался тебя. Хотел увидеть, кого ты приведешь.

— А что делать нам?

— Правительница должна восстановить силы. У ручья можно постирать одежду и помыться.

Он смотрит на меня.

— Я дам тебе корс и бруфу своей ученицы, носи бережно — ей еще пригодятся. — Старик поднимается из-за стола. — Помой посуду в ручье, а ты, Инетис, идем со мной.

Я подчиняюсь, решив, что показывать норов тут не стоит. Бородач, вздохнув, собирает со стола плошки и выходит наружу.

За закрытой дверью оказываются две сонных, и одна из них явно принадлежит женщине. Комнатка совсем крошечная — кровать, камень с доской для еды, на которой лежит сейчас одежда, задернутое шкурой маленькое окно. Мастер убирает шкуру, и при дневном свете сонная кажется еще меньше.

— Вот одежда. — Он кивает в сторону доски. — Помойся и переоденься. И можешь здесь отдохнуть.

Я поворачиваюсь к нему и снова натыкаюсь на взгляд водянистых глаз. Я должна спросить. Я не собирать просто подчиняться указаниям, не зная, что ждет меня завтра.

— Зачем меня привезли сюда? Я ведь не пленница. Я могу уйти, если захочу?

Старик проходит мимо меня к выходу из сонной, останавливается, оборачивается.

— А тебе есть, куда идти, Инетис?

Он поднимает руку, и в сонной сразу становится холоднее. Воздух наполняется влагой, и вот уже между нами повисает легкая водяная дымка.

— Может, ты не знаешь, Инетис, но вся Асморанта оплакивает тебя. Оплакивает мертвую жену правителя, которая ушла во тьму из-за колдовства своей матери, проклятой Сесамрин.

— Не называй, — начинаю я, но он не дает мне закончить:

— Мланкин сделает все, чтобы и твой сын тебя забыл. Кмерлан вырастет таким же, как его отец.

Слова о сыне заставляют меня задохнуться от пронзившей сердце боли. Мой мальчик, еще черьский круг назад сидевший у меня на коленях, пока я рассказывала ему легенды о его великих предках, остался наедине с отцом. Мланкин так сильно ненавидит магию, что ему все равно, кто ею владеет. Он без раздумий лишил своего сына матери, а себя — жены. Мастер прав. Он сделает все, чтобы Кмерлан забыл меня.

— Подумай, Инетис. Куда ты пойдешь, если захочешь уйти? Возвращаться в Асму тебе нельзя. Цилиолис скоро будет здесь. Ты — среди своих, правительница, и, хочешь ли ты этого или нет, ты — одна из нас и здесь тебе самое место. Убери дымку.

— Что? — От неожиданности я не сразу понимаю, о чем он просит.

— Это вода и ветер, Инетис. Не бойся, они тебе подчинятся. Я хочу, чтобы твоя сила попробовала сладить с моей.

Я опускаю руку и одновременно произношу два коротких присловья. По сонной проносится ветер. Он взметает дымку и выносит ее за окно. В сонной холодно, но теперь я вижу, что творится вокруг. Мастер кивает, и я понимаю, что он и не сомневался во мне.

— Сесамрин была сильным магом. Ты — ее дочь.

— Если я останусь… — Я сверлю его взглядом. — Что вы предложите мне?

Мастер обводит рукой вокруг.

— Лес предложит, Инетис. Разве ты не чувствуешь, как дрожит от магии воздух? Ты восстановишь силы — для начала. Потом мы найдем твоего брата. А потом… Потом ты сама решишь, останетесь вы с нами или уйдете. Я предлагаю тебе кров. Завтра на рассвете я направлюсь в Шин, чтобы разузнать о судьбе своей ученицы. Ты и Фраксис останетесь здесь. В ручье есть рыба, за домом есть пара грядок с овощами, иногда к воде приползают крабы-пискуны. Фраксис — хороший охотник. И он умеет обращаться с оружием.

— Магам запрещено выходить из вековечного леса, — говорю я. — Тебя схватят. Цилиолис всегда пользовался мозильником, но здесь он не растет.

Мастер качает головой.

— Асклакин мне кое-что должен… Его люди не тронут меня. Мы с Фраксисом сейчас должны сходить кое-куда по нашим магическим надобностям. Помойся в ручье, переоденься, постирай одежду. Ложись отдыхать, и когда проснешься, не вздумай никуда уходить. Ты спаслась от смерти, но стала изгнанницей. У тебя теперь нет даже имени — оно умерло вместе с тобой. Считай, что ты родилась заново. Учись жить жизнью отшельницы.

— Я хочу однажды вернуться в Асмору, — говорю я. — Мой сын там. Я хочу снова увидеть его.

— Ты еще молода, и можешь ждать, — говорит маг. — И у тебя есть время, еще много Цветений. Ты увидишь его.

Он произносит это так, словно дает мне обещание.

Потом разворачивается и выходит прочь, притворив за собой дверь.

Окно открыто, и вскоре я слышу голоса — Мастер и бородач, Фраксис, выходят из дома и направляются куда-то по ведущей на закат тропе. Я остаюсь одна.

Скинув с себя грязное платье, я моюсь в ручье недалеко от домика. Ветер играет листвой, которая вот-вот и начнет желтеть в преддверии Холодов, щебечут птицы, стрекочут какие-то букашки. Вода холодная, и я почти бегом бегу к домику. В передней тепло, но я все равно подбросила парочку брикетов орфусы в огонь. Согревшись и вытерев тело куском чистой ткани, я переодеваюсь в одежду ученицы Мастера. Она коротковата и висит на мне, но я чувствую себя намного лучше. Пусть корс совсем простой, а на бруфе темнеют свежие заплаты, это лучше, чем ночная одежда умершей правительницы Асморанты.

Я забираюсь в чужой одежде в чужую постель и засыпаю крепким сном. Я и забыла, когда спала так сладко. С того дня, как меня стала мучить лихорадка, мне ни разу не удавалось хорошо поспать.

Старик и бородач возвращаются, но не будят меня. Я просыпаюсь отдохнувшей и снова чувствую голод. В сонной темно, а значит, уже совсем поздно. Я завешиваю окно шкурой и выхожу в переднюю. Там светло, горят две плошки, Мастер и Фраксис о чем-то оживленно беседуют за столом. Мастер одет в дорожную одежду — крепкий корс, штаны-сокрис, на ногах — пыльные башмаки. Кажется, он собрался уйти сегодня, а не завтра, как мне сказал.

Увидев меня, они замолкают.

— Кое-что интересное узнал я о своей ученице, — говорит Мастер почти нараспев. — Мне придется отлучиться уже сегодня, иначе она совсем пропадет.

Я опускаюсь на лавку, и пламя в плошке прыгает от дуновения воздуха.

— Асклакин любит сажать людей в клетки, — говорит бородач сквозь зубы.

— В клетки? — Меня передергивает от его слов. — Что сделала твоя ученица? Какое преступление совершила?

Я обрываю себя. Преступление, да. То же преступление, что совершила и я, дав много лет назад магическую клятву. Этого достаточно, чтобы запереть любого человека в клетку — по крайней мере, так считает мой муж.

— Еще одна ночь в яме с чароземом может лишить ее рассудка, — говорит Мастер, поднимаясь. Смотрит на Фраксиса. — Ты отвечаешь за ее жизнь до моего возвращения. Как за свою.

— Иначе быть и не могло. — Фраксис качает головой, но это вовсе не ответ на слова старика. В его голосе злоба и ярость. Он поднимается из-за стола и поворачивается к завешенному шкурой окну. — Они сразу проверили ее карманы. Вытащили травы, если у нее они были. Ты найдешь ее, но это уже ничего не изменит.

Старик взмахом сухой руки прерывает его.

— Что будет — не знаем даже мы с тобой.

Они долго смотрят друг другу в глаза, пока я пытаюсь понять, о ком или о чем речь. Нет, не о ком. Они наверняка говорят об ученице Мастера, и слова бородача уж слишком полны чувства — он знает ученицу, и знает хорошо. Но переживают они не о ней.

— Если она потеряла травы… Ей можно сгинуть в клетке. Ничего не изменится, — повторяет бородач.

Старик говорит медленно, выковывает слова языком. Каждое звучит так, словно сделано из железа:

— Я не доживу до следующего двоелуния, но я не оставлю девочку умирать. Ты всегда ждал от нее слишком многого. А я не ждал. И потому, Фраксис, ты и злишься сейчас. Но за твоей злостью меньше правды, чем за моим спокойствием. Ты должен помнить.

Он уходит в ночную темень, и мы с Фраксисом остаемся одни. Он вспоминает о роли бородача-простака, которую играл в нашем путешествии, усаживается обратно за стол, кладет перед собой руки.

— Эта девочка еще в детстве была отмечена особым знаком, — говорит он с ухмылкой. — Как и ты, Инетис. Но ее знак на лице, а твой — в сердце. Вы обе владеете двумя видами магии. У обеих сила магии сочетается со слабостью духа. Уверен: вы подружитесь.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

Мне неприятны его слова о слабости духа — они слишком правдивы. Я была замкнутой и робкой с самого детства. Хотела всем угодить, и потому часто отступала там, где нужно было постоять за себя. Цили в детстве дразнил меня послушной овечкой, мама упрекала в нерешительности, особенно во время занятий. Я осваивала магию долго и тяжело. Это теперь я применяю ее так, словно дышу ею. Чтобы почувствовать уверенность в своих силах мне понадобилось полжизни.

Но откуда он может это знать?

— Ты все поймешь, как только увидишь ее, — Фраксис подмигивает. — Как тебе в новой одежде, Инетис? Непривычно?

В какой-то миг я отчетливо осознаю, что нахожусь наедине с мужчиной посреди леса. Взгляд Фраксиса пробегает по моему телу, и мне становится не по себе. Даже если я успею выбежать и закричать — кто услышит? А если попробую сбежать, то, скорее всего, сгину в вековечном лесу без следа.

Руки у меня начинают дрожать, меня бросает то в жар, то в холод. С трудом я выдерживаю вечернюю трапезу, а после почти обрываю все попытки Фраксиса завязать непринужденный разговор и ухожу в сонную. Замирая от каждого шороха, прямо в одежде, я лежу на кровати без сна почти до рассвета. Лишь потом засыпаю, чтобы проснуться, когда солнце уже высоко в небе.

Но уже за дневной трапезой Фраксис развеивает мои страхи.

— Ты испугалась меня вчера, — говорит он. Пристально смотрит на меня, держа ложку с подгоревшей кашей у рта. — Инетис, я не трону тебя. Я не должен тебя касаться.

Не должен? Потому что я — правительница? Но мне не показалось, что обоим им — и Мастеру, и Фраксису — есть дело до того, кем я была. И я не ожидала от него такого благородства.

— Я признательна тебе за спасение… — начинаю я, но он фыркает:

— Погоди благодарить, Инетис. Я бы не стал спасать тебя. Ты не так уж и молода, да и ценности никакой, даже в качестве жены.

Я краснею, понимая, что он не хочет меня оскорбить — это все правда, и от этого только неприятнее.

— Мланкин заплатил бы мне кучу денег, если бы я привез ему твое тело. Уж не знаю, признались ли ему воины или нет, но рано или поздно он узнает правду. Ты сама не выдержишь вдали от сына тридцать, а то и сорок Цветений. Или больше, если Мланкин собирается править до старости. Ты ведь захочешь его увидеть.

И я увижу, говорю себе я, но вслух спрашиваю другое:

— Но тогда почему? С чего вдруг такая доброта? Я думала, что попросил или нанял тебя Цили… но вы и сами не знаете, где он.

— Ты все узнаешь, Инетис, — говорит он. — Пока же скажу тебе только, что ты предназначена другому мужчине. Потому я тебя и не тронул. А так, поверь, я вовсе не благородный. — Он хрипло смеется. — Хотя и благородному тут было бы тяжело удержаться.

— Другому мужчине? — повторяю я в замешательстве. — Предназначена? Ты, наверное, носишь зуб тсыя недавно, Фраксис. Предназначение — удел шарлатанов. Все знают, что будущее никому не открывается. Такой магии просто нет.

Он смотрит на меня очень серьезно и качает головой.

— Инетис, ты правда думаешь, что знаешь о магии все?