Бессмертный избранный (СИ)

Я отталкиваю одного из солдат плечом и иду прочь, не сказав больше ни слова, но через пару шагов оборачиваюсь.

— И еще: мне нужна Уннатирь. Девушка, которая пришла со мной и наследником.

Шудла кивает. Еще бы он не знал, о ком речь. Мне кажется, он даже знает, где она сейчас, но я не хочу вести разговоры. Каша стынет, ножка вот-вот подернется слоем жира. Я хочу поесть, пока все еще горячее.

Мне нужно думать о ребенке.

32. МАГ

Мланкин предлагает мне остаться в его доме, но я отказываюсь и провожу вот уже вторую ночь в одном из самдунов. Вопреки ожиданиям, они вовсе не переполнены пришедшими за помощью и ответами — у многих нет с собой даже завалящего денежного кольца, и бывшим магам приходится ночевать на улице. Праздничная дармовая еда и вино помогают пришедшим не оголодать, но преданности к владетелю земель от неба до моря и до гор не добавляют. Я слышу от уплетающих хлеб с сыром столько же проклятий, сколько и от тех, кто с преувеличенным презрением отказывается от еды. Мне даже интересно, сколько сдастся уже к концу завтрашнего дня. А может, и сегодняшнего.

Я думаю об Инетис, которую поручил заботам травницы Мланкина с хазоирским труднопроизносимым именем Елалальте. Доедая утреннюю трапезу — лепешки, намазанные тонким слоем сала, и густой луковый суп, я говорю себе, что нужно ее навестить. Я не видел ее со вчерашнего дня, как и Унну, которую пристроил в доме для работников Мланкина. О ней не подумали ни сестра, ни Серпетис. Я нашел ее вечером у одного из самдунов, она просто стояла у стены, сжав рукой ворот корса и глядя прямо перед собой, пока мимо текла пьяная толпа.

— Почему ты не попросила Серпетиса? — спросил я ее.

Но она только покачала головой.

— Он же наследник. У него нет времени мной заниматься. — И торопливо: Я найду что-нибудь сама, не нужно его просить.

— У меня нет денег, чтобы оплатить тебе самдун, — сказал я, пока в голове крутились мысли. — Ты умеешь что-нибудь делать? Может, доить коров? Смотреть за лошадьми?

— В Шембучени я ухаживала за телятами, — сказала она.

Это все и решило.

Я попросил у хозяина перца и густо покрошил его в суп. Мне больше можно было не скрывать, что я из Тмиру, я мог всем и каждому рассказывать, что я — сын опальной Сесамрин, но я все равно опускал голову и старался поднять повыше ворот корса.

Я думаю о том, что было вчера.

Серпетис легко нашел меня в том самдуне, где я остановился — а это значит, что за мной следят, и мне нужно быть вдвойне осторожным. Я как раз покончил с вечерней трапезой и поднялся к себе в комнатку под крышей — единственное, на что у меня хватило денег. Я раздумывал над тем, что придется, как видно, просить денег у Инетис, поскольку в доме ее муженька я жить не намерен, когда дверь распахнулась, и на пороге возник Серпетис.

Если кого я и ожидал увидеть поздним вечером в захудалом самдуне на краю Асмы, то только не его. Серпетис казался совершенно спокойным, и только глаза его стали такими же черными, как глаза отца — как я потом понял, от злости. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, глядя на меня так, словно я что-то ему должен.

— Приветствую тебя, син-фиоарна, — сказал я, не поднимаясь с постели.

— Как тебе живется в Асме, Цилиолис? — спросил он с сильным шиниросским акцентом. — Все ли хорошо, не навещала ли тебя Энефрет?

Тут я поднялся. Мне не понравился тон, которым был задан последний вопрос, мне не понравился зубовный скрежет, который я услышал в голосе Серпетиса. Он явно пришел ко мне поговорить не об Асме.

— Она приходила к тебе?

Серпетис помотал головой, косы заплясали на плечах. Он огляделся вокруг, словно выискивая шпионов, а потом дернул вниз ворот корса.

— Кажется, да, только вот я этого не заметил.

Сначала я не понял, куда нужно смотреть. А потом до меня дошло, и когда это случилось, я буквально прыгнул через комнатку Серпетису навстречу, не веря своим глазам.

— Как?

Я поднял на него глаза; он пожал плечами и скрестил руки на груди, так что мне пришлось отступить на шаг, чтобы он не задел меня.

— У тебя тоже?

Я показал свою метку, и лицо Серпетиса потемнело. Он явно не знал, что еще сказать, я видел по его взгляду, что он одновременно испытывает облегчение и разочарование от того, что произошло, и я не мог разобраться, чего в его глазах было больше. Возможно, и того, и другого поровну.

На чистой коже наследника Асморанты больше не было метки Энефрет. Ни следа колеса, ни крошечной золотистой точечки — все исчезло, словно и не было никогда. Моя метка горела золотистым на шее, и я тут же потянулся к ней, ощупал пальцами, чтобы убедиться, что она все еще на месте.

— Стоило давать этот знак, чтобы тут же отнять его, — Серпетис не стал бы говорить со мной в любое другое время, но об этом ему было просто не с кем поговорить. Он повернул голову к окну, и я заметил, как ходят под кожей желваки. — Она использовала мой разум, чтобы я сделал ребенка Инетис — и теперь я стал ей не нужен. Как все оказалось просто, не так ли?

Он почти рычит на последнем слове.

— Зато ты и Унна ей все еще нужны. Зато ваши тела и разумы она оберегает.

— Зато тебе больше не нужно прятать шею, — сказал я просто чтобы что-то сказать.

Но Серпетис не слушал меня. Он огляделся вокруг, в его голосе звенел вызов:

— Я знаю, ты слышишь меня! Энефрет, я призываю тебя, где бы ты ни была! Я сделал то, что ты пожелала? Я свободен от твоей воли? Почему ты не пришла, чтобы сказать это мне? Неужели я не заслужил твоего прощального слова?

Мы оба замерли, боясь пропустить малейший вздох, малейший намек на ее присутствие. Энефрет не показывалась с тех пор, как оставила нас в доме Мланкина. Она не сказала, когда вернется, но я ясно помнил ее слова «я буду с вами» и иногда просто чувствовал, что она где-то рядом. И в тот момент я почти четко ощущал ее поблизости, я был почти уверен в том, что она слышит слова Серпетиса.

Но она не откликнулась на его призыв.

— Ну что же, — сказал я после долгого молчания. — Зато теперь ты не имеешь ничего общего с магией, которую так ненавидел.

Серпетис покачал головой. Подойдя к окну, он выглянул наружу, на снующих внизу любителей бесплатной выпивки и харчей. Темнеет в Асморе просто стремительно, и пока он любовался видами сверху, я зажег в плошке огонь.

— Ты не понимаешь, — сказал он, обернувшись. — Я не ненавижу магию. Ты был вчера в зале, разве не слышал сам? Магические друсы защищали наши земли от врагов. Магические зубы не давали вам, магам, лгать и использовать магию, пока она была запрещена. Магическая неутаимая печать вернула меня в дом отца и сделала тем, кем я являюсь по рождению. Я не ненавижу магию. Я ненавижу магов.

И что-то в его словах позволило мне, наконец, понять, в чем дело. Серпетис не лгал мне. Он и в самом деле не ненавидел магию. Он ненавидел то, что сам он ей не обладал — и теперь, когда он знал, каково это — соприкасаться с могуществом, быть погруженным в магический мир, обладать тайным знанием — он жалел об этом все сильнее.

Он и в самом деле хотел, чтобы метка осталась. Он помнил о том, что сказала Энефрет. Магия должна была вернуться через два Цветения. Я сохраню свою метку до этого времени, как и Унна. Мы с ней будем частью того нового мира, который обещала богиня.

А Серпетис уже нет. Его фигурка уже отыграла свои ходы, и разбивать партию будут без нее.

На улице зазвучала очередная здравница во славу Мланкина и определенного наследника, и Серпетис дернул плечом. Он узнал, что хотел. Ему пора было возвращаться домой.

— Ты скажешь Инетис или Унне? — спросил я напоследок.

— С твоей сестрой я стараюсь встречаться как можно реже. Отец буквально звереет, когда видит нас рядом. Больше никому я ничего сообщать не должен.

Я только пожал плечам в ответ.

Мы расстались: Серпетис легко выбежал из самдуна и мгновенно растворился в толпе, а я закрыл шкурой окно и улегся спать.

И сейчас я думаю о том, что случилось и то и дело украдкой ощупываю метку на шее. Вдруг исчезнет и моя?

— Цилиолис! — слышу я свое имя, произнесенное знакомым голосом. Подняв глаза, я вижу того, кого уже почти считал казненным за предательство: Орвиниса. Он хлопает по столу передо мной в знак приветствия и направляется к хозяину самдуна. Взяв большую тарелку мясных шариков с кашей, возвращается ко мне, усаживается напротив и довольно запускает ложку в густую подливку с луком.

— Я не видел тебя в доме, — говорю я, и только тут замечаю, как он одет. Крепкий корс, наручи, кожаный нагрудник. — Ты что, воевать собрался? Записался в отряд Асклакина?

Орвинис прожевывает мясо и не торопится отвечать. Я тоже не тороплюсь, но этот ответ мне хотелось бы получить раньше, чем зайдет солнце.

— Мланкин объявил призыв, — наконец, отвечает он. — Из Шина сегодня пришли плохие вести. Побережники подожгли вековечный лес. Дым стоит над половиной Шинироса. Ясное дело, воины Асклакина побегут в свои деревни, спасать свой скарб, уводить скот от Обводного тракта. Он попросил помощи.

— Такой большой пожар?

В груди что-то сжимается. Вековечный лес — магическое сердце Асморанты, зеленые кроны, звери, птицы. Зачем побережники его подожгли? Чего они этим добьются, ведь магии в лесу уже нет?

— Большой. Скороход прибежал утром, взмыленный, запыленный. Дымом от него воняло за мерес.

— И ты решил пойти?

Орвинис кивает.

— Я теперь вроде как в немилости, — говорит он совершенно спокойно. — Мне ж вчера поручили стеречь сонную Инетис, не выпускать ее оттуда. Я отказался. Мланкин сослал меня в город, охранять горожан от тех, кто перебрал вина за здоровье правителя. А утром вот такие вести. Чем торчать здесь, я лучше пойду в Шинирос. Солдаты Асклакина не жалуются на него. Послужу Асморанте там.

Меня не отпускают мысли о горящем лесе, и кажется, я даже чувствую запах гари, доносящийся через окно. Я представляю себе опаленные жаром скрюченные ветки деревьев, забивающий нос и рот черный дым, зверье, мечущееся по окруженной пляшущим пламенем поляне…

Асморанта воевала с людьми — всегда воевала с людьми, но не с природой. Еще одно доказательство того, что теперь все стало иначе.

— Сейчас уже много сухой листвы, пламя в момент охватит половину леса, — размышляет вслух Орвинис. Я замечаю, что к его словам прислушиваются посетители и хозяин. — Как бы не добралось до нас. Магический пожар только болота и остановят.

— Пожар не магический, — напоминаю я, но тревога моя не стихает. Как силен обычный огонь, сколько ему нужно деревьев, чтобы разгуляться в полную силу?

Я не могу допустить, чтобы лес сгорел. Я хочу поехать вместе с Орвинисом, помочь шиниросцам в этой — нашей общей — беде. Я рад, что увидел Орвиниса сейчас. Чем сидеть здесь без дела, ожидая, пока Инетис родит своего избранного богиней ребенка, я лучше помогу своей земле. Я помню пожары в Тмиру шесть Цветений назад, я помню, как тяжело было потом восстанавливать дома и землю, которая не желала кормить тех, кто причинил ей боль.

Я говорю Орвинису, чтобы дождался меня. Мне нужно только сообщить Инетис, чтобы она знала, куда я делся, если захочет меня найти. Я плачу хозяину за еду и ночь, отдав последние кольца, и бегу к дому Мланкина.

Улицы полны народу, и, пожалуй, столько раз слово «Шинирос» я не слышал за всю мою жизнь. Каждый торговец на площади, каждый прохожий в узком кривом переулке, каждый мальчишка, шныряющий по подворотням в поисках дырявых карманов — все они бормочут себе под нос название этой земли, и каждый кажется искренне озабоченным ее судьбой.

Слишком много связывает Асмору и Шинирос. Шин и Асма рядом — полтора-два дня пути, и многие наверняка работают тут по сезону, отправляясь домой на зиму или лето, а остальное время проводя вдали. И многих весть о большом лесном пожаре тревожит не на шутку.

Пока я пробираюсь с одного конца города на другой, глашатаи Мланкина зычными голосами сообщают честным гражданам Асмы волю правителя. Здоровяк с голосом, звучащим, как охотничий рог, вопит на весь рынок, когда я прохожу мимо, и я останавливаюсь, чтобы послушать весть от начала и до конца.

Толпа обступает меня, гомонит, обменивается мнениями, но голос глашатая с легкостью перекрывает этот шум. Здоровяк даже не напрягается. Он просто вдыхает и выдыхает — и голос низким гулом разносится по площади.

— Честной народ Асморы! Асморанта! — возвещает глашатай. — По слову нисфиура Асморанты, владетеля земли от моря до неба и до гор, правителя семи земель Цветущей долины, несу я вам весть! Большой пожар охватил леса вдоль берега Шиниру. Сгорело несколько домов на окраине леса, но пожар становится все сильнее. С того берега караулят побережники. Они ждут, пока мы отступим от берега, чтобы самим занять эти земли. Наши земли!

— Обойдутся!

— Откуда они взялись?

— Не позволим! — раздаются крики.

Глашатай продолжает:

— Если вы хотите отправиться домой и помочь вашим семьям — вы свободны! Правитель отпускает вас. Правитель разрешает вам оставить вашу работу и отправиться домой, если вы уроженец Шинироса или имеете в Шиниросе близких. Помогите своим семьям! Ступайте к фиуру Асклакину, уходите в Тмиру, в Асмору, в Шембучень — вам везде будут рады и везде дадут приют.

— Слава правителю! — кричит кто-то, но его не поддерживают.

Милость Мланкина — не милость, а необходимость. Если Асклакин бросит на тушение пожара своих воинов, граница останется без защиты, а судя по всему, только этого побережники и ждут. Деревенские же жители вряд ли останутся защищать горящий лес, им бы убраться от пожара, да подальше, увести скот, унести скарб. Поля уже убраны, и фиуров деревень сейчас заботит далеко не охрана берега Шиниру. Они думают, чем будут кормить своих людей, если пламя перекинется на амбары.

— Желающие послужить фиуру Асклакину в Шине уроженцы Асморы, Хазоира, Тмиру, Северного и Южного Алманэфрета и Шембучени должны после прибытия в Шинирос в течение двух дней явиться в дом фиура и вступить в его отряд, — продолжает глашатай. — Два дня, честной народ Асморы! Не выполнившим условие содержание выплачиваться не будет!

Глашатай переводит дух и начинает повторять все заново. Слово в слово, звук в звук, даже вдыхает и выдыхает там же, где в прошлый раз. У Мланкина служат только лучшие. Только самые преданные.

Я пробираюсь через толпу, собравшуюся, чтобы послушать весть, покидаю рыночную площадь и торопливо бегу к дому нисфиура. Не знаю, что скажет Инетис, узнав, что я хочу уйти. Я не обязан, но я просто не могу сидеть на одном месте. За эти шесть Цветений я привык кочевать, скрываться, прятаться. Я не хочу, чтобы Мланкину докладывали о каждом мясном шарике, который я положу в рот, а я уверен, что за мной следят, я слишком привык оглядываться по сторонам и подмечать «хвосты».

Стража пропускает меня без вопросов, и уже через десяток шагов я оказываюсь в коридоре, который ведет в сонную Инетис. Я не слышу голоса Мланкина, но я и не обязан отчитываться ему о своем приходе — я пришел не к правителю, а к правительнице Асморанты. И все же я не могу не заметить, что в доме слишком тихо. Как будто никого нет.

Я замедляю шаг, когда вижу у сонной Инетис воина с перчаткой на руке. Останавливаюсь, когда он преграждает мне путь, выставив руку с растопыренными пальцами мне навстречу. Это еще совсем молодой парень, и он так рьяно стремится выполнить свой долг, что едва не выпускает в меня иглу, когда я делаю еще шаг.

Я замираю со словами заклятья, замершими на губах.

— Кто ты? — спрашивает он резким голосом. — Что тебе нужно?

— Меня зовут Цилиолис, — говорю я громко, чтобы и за шкурой, закрывающей вход в сонную, тоже было слышно. — Я брат правительницы Асморанты.

Парень колеблется, но потом отступает, позволяя мне пройти. В моей голове куча вопросов, которые я намерен задать сестре. Воина поставил Мланкин? Сама Инетис? Не думаю, что она стала бы это делать.

— Мне это не нравится, — заявляю я, входя в сонную. — У твоей двери охрана? Зачем?

Инетис лежит на постели, свернувшись в клубок и, кажется, спит. Услышав мой голос, она поднимается и садится, рубуша натягивается на теле, и я не могу удержаться — смотрю на ее живот, почти ожидая увидеть округлость, хотя прошел всего день с момента, как я ее видел в последний раз.

— Цили! — Инетис протягивает ко мне руки, и я подхожу ближе, чтобы заключить ее в объятья. Ее глаза опухли — то ли от сна, то ли от слез, я не могу понять. — Цили, что происходит? Меня не выпускают из сонной, и никто мне ничего не говорит. Что-то в Шиниросе? Скажи мне. Я слышала про Шинирос.

Я усаживаюсь рядом с Инетис на постель и пересказываю ей весть. Она охает, когда я говорю о пожаре, сжимает губы, сосредоточенно хмурится. Вековечный лес близок ей, как близок любому магу, и ее точно так же, как и меня, тревожит его судьба.

— Этот кусок орфусы… Мланкин запер меня здесь, как пленницу, — говорит она. — Кмерлан вчера хотел остаться со мной, поиграть, но он пришел и выпроводил его за порог, как будто это не мой сын, а только его. Мне приходится подслушивать, что говорят солдаты, иначе я вообще не буду ничего знать. Вековечный лес… не могу поверить. Просто не могу.

— Твой стражник пропустил меня без вопросов, — говорю я.

— Он разрешает приходить только Кмерлану, тебе и Унне. И своей травнице.

Она словно спотыкается на имени Унны, но, возможно, мне это просто показалось.

— Не могу представить, что должна провести здесь целые Холода, — говорит она. — Энефрет бросила нас. Бросила меня, хотя так пеклась об этом ребенке. У меня чувство, что она не появится до его рождения.

Я беру ее за руку и смотрю на горящий на запястье знак. Ее ладонь холодная, бледная, а рука слабая. Колесо светится на коже, мерцает в так сердцебиению. Да, если бы не знак, я бы мог решить, что все это было просто еще одно магическое наваждение. Костер, неутаимая печать наследника, женщина высотой до небес… Неужели Энефрет демонстрировала нам свое могущество только для того, чтобы потом просто исчезнуть без следа?

— Травница сказала, что я ношу ребенка уже два круга. — Инетис обрывает себя. — Я боюсь, Цили. Я чувствую, как он растет. Мне кажется, я чувствую, как он становится все больше и больше у меня в животе.

Она прижимает руку к животу и замирает, прислушиваясь, и глаза ее стекленеют, и мне становится не по себе. Я отпускаю ее руку и смотрю на нее, пытаясь поймать взгляд. Мгновение — и она возвращается, приходит в себя, смаргивает.

— Инетис, я уверен, все будет так, как сказала Энефрет, — говорю я. — Ты родишь этого ребенка, и все будет хорошо. Думай об этом.

— Она этого не говорила, — качает она головой. — Она лишь сказала об избранном, которого я должна буду родить. А вдруг он убьет меня? Ты ведь не убьешь меня, правда… ребенок?

Она даже не может назвать его своим сыном. Да и я не могу думать об этом ребенке, как о ее сыне, как о моем племяннике. Энефрет сделала ее сосудом для исполнения своей воли, просто женщиной, которая родит необычного ребенка. Серпетис был прав, когда злился и рычал, призывая ее, требуя ответа. Энефрет так же отбросит прочь Инетис, когда та родит. Лишит ее знака — просто потому что она уже выполнила то, что должна была. Я почти уверен, что так и будет, и хоть я не хочу сейчас об этом говорить, хуже будет, если я скрою правду.

— Серпетис вчера был у меня, — говорю я. — Приходил вечером.

Она удивленно поднимает на меня взгляд. Инетис неприятно говорить о нем, и я понимаю, почему — и за это никто ее не может винить — но я должен рассказать ей о том, что случилось.

— Его знак пропал. Как и не было.

Инетис инстинктивно хватается за свое запястье, словно ожидает, что и ее знак вот-вот исчезнет. Она качает головой, пытается найти слова — и не может.

— Почему? — наконец, спрашивает она, но я — не тот, кто может ей ответить.

— Я не знаю. Ты беременна, он сделал то, что должен? — Я пожимаю плечами. Другого ответа у меня нет. Другого ответа и не будет.

Инетис поднимается с постели и подходит к окну, потом возвращается к постели, снова идет к окну и возвращается. Она взволнованна и пытается осознать услышанное.

— Ты потому пришел? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Нет. Я пришел из-за пожара. Я хочу уйти в Шинирос, хочу помогать там. Орвинис тоже…

— Нет, Цили, нет! — восклицает она, почти перебивая меня. Инетис подбегает ко мне, садится рядом и хватает меня за руки, заставляя посмотреть на нее. Она выглядит испуганной. — Ты не можешь меня оставить! Ты не можешь бросить меня!

Я ждал этих слов, но они ничего не изменят.

— До рождения ребенка еще долго, — говорю я. — Я вернусь к концу Холодов. Да и Унна будет рядом с тобой.

И снова лицо Инетис меняется.

— Она же жила в лесу, — говорит она. — Вдруг она тоже решила уйти? С кем я останусь тут? С Серпетисом? Ему теперь наверняка и дела до планов Энефрет нет. Он зол на нее — и я понимаю, почему, я бы тоже была в ярости.

— Ну, как бы то ни было, он — отец твоего ребенка, — говорю я.

— Мланкин не позволит ему переступить порог моей сонной, — качает она головой. — Судя по всему, уже не позволяет. Он ни разу не зашел ко мне. Ему неприятно видеть меня. Как и мне его. Это не тот мужчина, которого я бы хотела видеть в своей постели, — говорит она прямо, густо краснея, и мы оба отводим взгляды друг от друга, потому что это не те вещи, которые брат должен обсуждать с сестрой. — И это может быть опасно. Если хоть кто-то заподозрит…

Я ее понимаю. Как бы то ни было, Серпетис — сын ее мужа. Мужчина, только недавно достигший возраста, когда можно заключать брачные союзы. Она же — женщина, у которой есть муж и ребенок от этого мужа, более того, муж этот — владетель земель от неба до моря и до гор. Представить себе правительницу Асморанты, ублажающую двоих мужчин своего дома одновременно, означает отправить ее на костер. Вина в этом случае лежит целиком на Инетис — она нарушила брачную клятву, она прелюбодейка и обманщица, она носит в себе плод этого прелюбодеяния, хоть и совершила его не по своей воле.

И теперь в ее покои не заглянет маг, который за небольшую плату мог бы помочь ей избавиться от этого ребенка. Мои травы ей тоже не помогут, да Энефрет наверняка бы и не позволила мне их использовать. Инетис придется носить в себе это напоминание о ночи, которую она предпочла бы забыть, ей придется пройти через боль, рожая этого ребенка, а потом расстаться с ним навсегда, потому что он с самого начала ей не принадлежит.

Мланкин получит власть, славу и долгую жизнь за то, что позволит избранному родиться в этих стенах. Что получит за это Инетис?

— Зачем тебе этот пожар, Цили? — спрашивает она. — Зачем тебе огонь, смерть, зачем все это снова? Ты забыл запах костров, на которых сжигали магов? Ты забыл, как выглядит сгоревший на огне мужчина? Не оставляй меня! А вдруг что-то случится с тобой, вдруг нападут побережники или ты погибнешь в пожаре? Я не выдержу, если потеряю еще и тебя!

Она обнимает меня и прижимается лицом к моему плечу. Я глажу ее по спине и снова говорю то, что должен сказать:

— Все будет хорошо, Инетис, — и я верю в это. — Энефрет сохранит мне жизнь. Энефрет поможет тебе выносить и родить этого ребенка. Все будет хорошо.

Я и Орвинис покидаем самдун после обеденной трапезы. Мы говорим о пожаре и Шиниросе и уже проезжаем пару мересов пути по Обводному тракту, который теперь открыт для всех желающий, когда меня нагоняет посланный Инетис скороход. Стоило мне выехать из города, стоило мне переступить черту, отделяющую Асму от луга за ней, Инетис скрутили судороги. Ее выворачивает, корежит и ломает до тех пор, пока я снова не переступаю эту черту, пока не возвращаюсь в Асму — и как только я это делаю, боль проходит без следа.

Я пытаюсь уехать снова на следующий день, решив, что это совпадение — но все повторяется.

Я злюсь, Инетис рыдает, приходя в себя на пропитанных потом простынях из оштанского полотна, Серпетис, которого, как и весь дом, крики Инетис подняли на уши, холодно советует мне сидеть в Асме, если я не хочу, чтобы моя сестра родила раньше времени или умерла вместе с ребенком в своем чреве.

Сам он на следующий же день отправляется в Шин, сопровождая отряд готовых служить Асклакину воинов правителя, а я провожу весь день после его отъезда рядом с Инетис. Мланкин, похоже, не возражает, видимо, ему так даже удобнее — не нужно следить за мной, я тут, рядом, в его доме.

Мы с Инетис боимся того, что может случиться, когда Серпетис покинет пределы Асмы, но опасения наши напрасны. К вечеру становится ясно, что наша с ним связь окончательно разорвана.

У нас с ним разные пути.

33. ОТШЕЛЬНИЦА

Я держу в руке ведро с молоком и жду, пока напьется жадный теленок. Он все пытается лизнуть шершавым языком мою руку и тычется в пальцы мокрым носом, а я оттираю рукавом корса слезы и пытаюсь ему улыбнуться.

Я хочу уйти из Асмы. Я хочу никогда не встречать Инетис, не знать об Энефрет, не видеть устремленных вдаль синих глаз Серпетиса. Он держал меня за руку, пытаясь не упасть с края разума в бездну тьмы, он ронял мне на ладонь горячие слезы, он говорил со мной, как с равной, на дороге из леса в Шин, и я почти поверила в то, что мы сможем быть друзьями. На мгновение я забыла о том, кто я.

Уже выпал снег, и золотой глаз Чери светит на холодном небе, а перед мысленным взором все стоит тот день, когда Серпетис мне об этом напомнил.

В тот день, второй после нашего появления в Асме, я хотела навестить Инетис. От девушек, ухаживающих за скотиной, я уже узнала, что случилось. Инетис стало дурно, и она опорожнила свой желудок на глазах воинов Мланкина и толпы, собравшейся под окнами. Девушки строили догадки, большая часть из которых была верной, а делала вид, что ничего не знаю — и это было легко, потому что меня никто не спрашивал. Не знаю, сумела бы я солгать, если бы спросили.

Это был необычный плод, и носить его Инетис тоже не будет, как обычные женщины. И магия больше не могла помочь правительнице Асморанты. Правда, ей могло помочь доброе слово.

Стража не пустила меня, потому что я пришла в дом правителя после заката, но я не могла раньше — дела в хлеву заканчиваются поздно, да и нужно было привести себя в приличный вид. Я почти была готова к отпору, я знала, что меня могут не пустить.

Я не была готова к Серпетису.

Он вышел из дома навстречу мне, и солдаты торопливо расступились, извиняясь за шум у дверей дома нисфиура и отталкивая меня с дороги син-фиоарны. Но Серпетис словно ничего и не слышал, его словно совсем и не беспокоило бормотание стражи и мои вскрики. Я отскочила назад, уворачиваясь от друсов и отбежала на пару шагов прочь, набираясь храбрости, чтобы позвать Серпетиса, пока воины снова смыкали строй.

Что стоит ему махнуть рукой и сказать, чтобы меня пустили к Инетис? Ведь Серпетис знал, что так просто я не приду, и он знал, что случилось с женой его отца. Я подумала, что он поймет меня и сама сделала шаг вперед, когда он прошел мимо, едва не сбив меня с ног.

— Серпетис! — Мой голос дрожал, но имя его я произнесла четко. И стража, удивленная тем, что я называю наследника по имени, стала переглядываться, словно что-то припоминая. Не меня ли они видели два дня назад вместе с ним и правительницей? Не я ли вошла с ними в дом правителя?

Я ждала, что Серпетис остановится, что скажет что-нибудь. Он и сказал: не замедляя шага, не оборачиваясь, бросил на ходу всего одно слово:

— Син-фиоарна. — И пошел дальше, оставив меня ошеломленной и растерянной.

Я в растерянности заморгала и стала оглядываться по сторонам. Син-фиоарна? Наверное, я ослышалась. Наверное…

Я наткнулась взглядом на свет в доме и заметила стоящую у окна Инетис. Наши взгляды встретились, и по ее глазам я поняла, что она была свидетелем того, что только что произошло. Инетис опустила глаза и отошла прочь от окна, и мне не оставалось ничего другого, как тоже опустить глаза и уйти.

Она тоже могла замолвить за меня слово. Но не стала.

Я вернулась в дом для работников, уселась на свою подстилку в углу общей сонной и, поджав ноги, всю ночь просидела так, глядя перед собой и пытаясь справиться с незнакомым давящим чувством в груди.

Как я могла быть настолько самонадеянна? Как я могла даже подумать, что пара дней в доме Мастера и путешествие бок о бок из Шина в Асму что-то значат? Серпетис говорит с Инетис, потому что она — его мачеха, благородная, с Цилиолисом — потому что он тоже благородный и сын фиура Тмиру, и брат правительницы Асморанты. А кто я?

У меня не было друзей в Шембучени, а в лесу друзей не заводят. Мастер учил меня, был моим наставником, но не другом. Я почти не видела других учеников, а если мы и виделись, то говорили мало и только о магии.

Почему я решила, что Инетис и Серпетис мои друзья? Кажется, только Цилиолис проявлял какое-то участие, но наверняка это только потому, что я, как и он, ношу метку Энефрет. Я пытаюсь заставить свое сердце успокоиться, пытаюсь вернуть все, как было, но не получается. Слова Серпетиса жгут меня огнем. Он отказался от меня прямо, проведя четкую линию границы между син-фиоарной, сыном правителя Асморанты, и бывшим магом, простолюдинкой — одной из многих, жаждущих его милости. А Инетис, похоже, слишком меня жаль. Я не хочу больше навязывать им свое присутствие. Я не вернусь в дом правителя до момента, пока Инетис не родит этого ребенка.

Уже целый черьский круг я говорю себе это каждый день. И каждый день я жду, что Цилиолис или Инетис пришлют за мной или придут — жду, и ничего не могу с собой поделать.

Серпетис уехал в Шин, и от него нет известий. Я почти не думаю о нем… нет, я постоянно думаю о нем, и несмотря на обиду, которую он мне нанес, я не злюсь. Пожар в вековечном лесу все еще не потушен, но теперь с границы идут и другие тревожные известия. Побережники собрались в одну большую стаю. Пока горел лес и дым стоял над южным краем Шинироса, они ждали. Их становилось на том берегу Шиниру все больше и больше, пока наконец не собралось так много, что гул голосов не стал слышен на мерес от реки. Словно растревоженные дзуры гудят незнакомые голоса. Мланкин отдал приказ не нападать, если не нападут они, и вот уже целый черьский круг отряды Асклакина во главе с Серпетисом жгут костры, спасаясь от промозглого ветра, вглядываются в дымку, стоящую над рекой, и ждут.

Теленок тычется в пустое ведро и вопросительно мычит, и я прихожу в себя, глажу его покрытый кудряшками лоб и бормочу ласковые слова.

Вечером, сидя на женской половине дома, я чиню корс, который мне дали на смену. Нарунта — старшая в доме, раздает указания на завтра, на мужской половине слышны смех и пьяные голоса — мужчины там не прочь выпить по паре чаш вина после работы. Сегодня последний день первого черьского круга Холодов. Трава уже пожухла, с севера дует сильный холодный ветер. Скоро ляжет снег, и река Шиниру окажется скованной льдом, как и многие другие реки Асморанты. Наверняка тогда побережники и пойдут в наступление.

И Серпетису придется принять бой.

— Кудрявый хорошо пил? — обращается ко мне Нарунта, и я от неожиданности втыкаю иглу в палец. Я пугаюсь, но тут же качаю головой — моя кровь теперь просто кровь, она никому не способна помочь или навредить.

— Даже мало было, — говорю я и тут же спешу сунуть палец в рот, чтобы не испачкать корс.

Она кивает и поворачивается к другим девушкам, но тут шкура, закрывающая выход на улицу, приподнимается, и в доме показывается Цилиолис, брат правительницы Асморанты. Он заслоняется рукой от света, впускает внутрь порывы холодного ветра и запах хлева.

Девушки визжат — больше по привычке, чем от испуга, и пытаются спрятаться под одеялами. Я же замираю и жду — просто жду, пока он посмотрит на меня.

— Благородный! — прерывает крики Нарунта. — Уже ночь, и это женская половина дома, мне кликнуть наших мужчин?

Цилиолис рассыпается в извинениях и просит у Нарунты разрешения поговорить со мной. Он прикрывает ладонью глаза и пятится назад, за шкуру, и, похоже, Нарунту его поведение успокаивает. Она, правда, бросает в мою сторону недовольный взгляд, но разрешает выйти.

— Негоже благородному навещать девиц после заката, — слышу я ее голос, пока пробираюсь между постеленных на каменном полу циновок.

Девушки провожают меня заинтересованными взглядами — мужчина, да еще и благородный, пришел навестить телятницу — будет, о чем завтра почесать языками за утренней дойкой. Я стараюсь ни на кого не смотреть. Накинув на плечи наполовину заштопанный теплый корс, я выскальзываю на улицу и тут же ежусь под пронзительным ветром. Черь тонким серпом светится на усыпанном звездами небе. Завтра будет холодно, может, даже выпадет снег.

Цилиолис стоит возле стены, глядя на звезды. Он берет меня за руку, когда я выхожу, и поднимает рукав корса, не говоря ни слова. Его рука теплая и крепкая, и мне приятно ее прикосновение, но я выдергиваю свои пальцы из его и почти отпрыгиваю.

— Что ты делаешь?

— Что с твоей меткой, Унна? — спрашивает он, и я опасливо оглядываюсь на вход в дом, боясь, что нас услышат.

Я машу рукой в сторону хлева, и мы идем туда — молча, потому что он уже задал вопрос, а я еще не готова дать ответ.

Запах навоза ударяет в нос, когда мы подходим ближе, но теперь, по крайней мере, нас не услышат и не увидят. Я поворачиваюсь к Цилиолису и задираю рукав. Ему не приходится наклоняться, чтобы увидеть. Золотое сияние колеса достаточно яркое, чтобы разглядеть метку даже в полной тьме.

Я заметила это уже давно и сначала не поверила своим глазам. Но с каждым днем только убеждалась в том, что мне не почудилось. И вот теперь, спустя почти тридцать дней после того, как я заметила это в первый раз, я смотрела на метку и видела.

Золотое колесо Энефрет больше не светилось на моем запястье. Я придумала бы другое слово, если бы могла тогда думать, но первым, что пришло мне в голову, было «покатилось».

Колесо покатилось по моей руке и теперь светилось у локтя.

Я опускаю рукав и смотрю на Цилиолиса, ожидая, что скажет он. Вместо ответа он дергает за ворот корса и тянет его вниз. Его метка переместилась ниже и теперь сияет прямо по центру груди.

— Что с Инетис? — спрашиваю я, не в силах заставить себя выговорить имя Серпетиса.

— То же, что и у тебя, — отвечает он, поправляя корс. — У Серпетиса метка пропала уже давно, еще перед отъездом в Шин. Мы теперь остались втроем, Унна, и нам нужна твоя помощь.

Я замираю от этих слов и от значения, которое они в себе несут. Если Серпетис потерял метку, он больше не связан с нами. Он и покинул Асмору потому, что не хотел больше оставаться рядом с Инетис, которой сделал ребенка под действием чар. Я не могла винить его за это, но при мысли о том, что он может не вернуться, пока не будет уверен, что ребенок покинул Асму, слезы снова подступают к глазам.

— Ребенок в Инетис начал шевелиться, — говорит Цилиолис, и я проглатываю свою тоску и слушаю его так внимательно, как только могу. — Чувствует она себя теперь лучше, но Мланкин запретил пускать к ней посторонних. Ты знаешь обычай.

Я киваю. С первым шевелением ребенка беременная становится особенно подверженной магии и воздействию чар, ведь они могут быть наложены уже не на нее, а на плод ее чрева. Издревле с первого шевеления из покоев беременной женщины удаляли всех мужчин. Оставались лишь женщины-травницы и те, кто будет принимать роды. Я слышала, что в прошлую беременность Инетис правитель не был так щепетилен. О том, что син-фира Асморанты присутствовала на каждой казни, устроенной ее мужем, знала вся Цветущая долина. Но теперь традиция играла правителю только на руку. Беременность Инетис не была обычной, и лишнее внимание могло навредить не только ей, но и всей Асморанте. Владетелю Цветущей долины было выгодно запереть Инетис в ее покоях, пока она не родит. Он наверняка боялся разговоров о магии, которые неизбежно пойдут, когда живот Инетис начнет расти на глазах.

Но тридцать дней? Дети не начинают шевелиться через тридцать дней после зачатия. Пусть даже и носить ей беременность до конца Холодов, это еще слишком рано.

— Ты пойдешь со мной в дом правителя? — спрашивает Цилиолис. — Я больше не могу быть с ней, но кто-то из нас должен. Инетис напугана до полусмерти этой беременностью, но рассказывать о ней кому-то еще значит подвергать опасности не только себя.

Я кусаю губы. Она не звала меня все эти дни, но теперь нуждается во мне. И в глубине души я рада, что все оборачивается именно так.

— Пойду, — говорю я.

— Хорошо, тогда идем. Я вернусь и поговорю с Нарунтой после того, как отведу тебя.

— Сейчас? — спрашиваю я. — Но я не могу, у меня работа… и одежда на мне чужая.

Цилиолис смотрит на меня, и его блестящие глаза кажутся в темноте черными.

— Инетис боится оставаться одна, Унна. Она говорит, что что-то слышит в тишине. Пожалуйста, пойдем сейчас.

И у меня не остается выбора.

Мы пробираемся через двор почти украдкой. Стража вокруг дома правителя пропускает меня и Цилиолиса — теперь без вопросов, и по темному коридору мы спешим в сонную Инетис. Я вижу у входа двух солдат. Свет в плошке на стене пляшет и тускнеет при нашем приближении, когда солдаты скрещивают друсы.

— Куда направляетесь?

— Пропусти их! — доносится изнутри голос Инетис. Воин колеблется, но потом убирает друс. Второй следует его примеру.

Мы оказываемся в сонной правительницы Асморанты, и я не сразу понимаю, на кого смотрю.

От прежней Инетис не осталось и следа. Спутанные волосы уже давно не расчесывались, корс висит на худом теле. Она кажется старой — намного старше, чем Нарунта, почти как старуха-халумни. И только глаза остались теми же, и на вскинутой руке ярким светом светится колесо Энефрет. Я смотрю на ее живот, и мне кажется, я вижу, как он натягивает ткань корса, хотя этого не может быть. Прошло всего тридцать дней.

— Ты привел ее! — говорит Инетис, и я слышу в ее голосе такую радость, что мне становится не по себе. Она быстрым шагом подходит к окну и опускает шкуру. Пламя в плошке на камне колышется, когда она оборачивается и смотрит на брата. — А теперь уходи, Цили. Ты же знаешь, тебе нельзя сюда. Унна теперь будет со мной. Она останется здесь.

Цилиолис подходит к ней, чтобы обнять, потом отпускает и смотрит на меня. В его глазах я вижу что-то новое, что-то жесткое, как кончик друса, уставившийся мне в сердце. Он начинает говорить, и каждое слово камнем падает мне на сердце.

— Ты будешь с ней неотлучно, Унна, — говорит он. — Я буду навещать тебя каждый день, пока Инетис не родит. Рассказывай мне все. Все, что увидишь или услышишь, или почувствуешь. Ты понимаешь меня?

— Да, — говорю я.

Он уходит, почти сбегает из сонной, и мы с Инетис остаемся одни. Она стоит на месте и словно думает, что сказать, но вдруг вздрагивает и спешит к постели. Забирается в кровать, поджимает ноги и смотрит на меня глазами, в которых полыхает страх.

— Ты останешься спать со мной, — говорит она. — Я боюсь темноты. В ней что-то есть.

Я еще не пришла в себя, но неожиданная мысль пронзает меня, и я не могу удержаться. Неужели правительница Асморанты повредилась рассудком? Инетис кажется почти безумной в этот миг, когда смотрит прямо на меня, но в то же время словно в никуда.

— Я что-то слышу, когда остаюсь одна, — говорит она. Вздрагивает снова. — От тебя пахнет. Тебе нужно помыться, прежде чем ты ляжешь спать.

— Я ухаживаю за телятами, — говорю я.

— Скажи воинам, чтобы принесли воду, — говорит Инетис. — Ты помоешься здесь.

Я топчусь на месте.

— Унна! — окликает она, но я не могу заставить себя. Я никогда в жизни никем не командовала.

Инетис сползает с постели и подходит к шкуре. Она чуть приподнимает ее, чтобы снаружи было слышно, и наклоняется.

— Принесите воду. Попросите кого-то из девушек принести смену одежды для моей повитухи: корс, рубушу, сокрис, — повелевает она. — Да побыстрее. И пусть захватят скатку с постелью. Она будет спать здесь.

Я жду, что воины ей возразят, но за шкурой тишина. Я слышу топот ног — один из воинов, по-видимому, отправился исполнять приказ, второй остался на страже.

— Они принесут, — говорит Инетис, опустив шкуру и возвращаясь в постель. Она выглядит спокойнее. Взяв гребешок, начинает расчесывать волосы, но, сделав два или три движения, откладывает гребень в сторону. — Ты голодна?

— Нет, я вечерничала с девушками, — отвечаю я. Я не двигаюсь с места, так и стою в ожидании. Мне не хочется оставаться с Инетис на ночь, здесь, в этой сонной, мне тоже становится неспокойно. Это знакомое мне ощущение, но природу его я уловить не могу. Похоже на ощущение чужой магии… как будто кто-то оставил в этих стенах заговоренную вещь или свой зуб тсыя. Не опасность, а просто присутствие, но оно мне не нравится.

— Серпетис прислал вчера вести из Шинироса, — говорит Инетис, накинув одеяло на ноги. — Становится холоднее, скоро на реке станет лед. Завтра к ним отправляется тысяча воинов. С ними пойдут травники, и травница Мланкина тоже. Взяли лучших из тех, кто умеет лечить без магии. Я не думаю, что они обернутся до конца Холодов, так что ты будешь моей повитухой, Унна. Больше некому. Ты сможешь принять роды?

— Нет, — говорю я, но Инетис это не удивляет.

— Разве ты никогда не видела, как рожают? — спрашивает она, закутываясь в одеяло.

— Видела… — я отвожу взгляд, когда Инетис рассеянно запускает руку в спутанные волосы и начинает скрести голову. — Но тогда со мной была магия. Я чувствовала воду и кровь. Я могла направить их.

Это были роды моей матери, и мне было тринадцать. За черьский круг до того, как меня забрал к себе Мастер. Это были мои первые и последние роды, и моя магия тогда мне не очень помогла.

— Ты справилась с чароземом, мне говорили, — продолжает Инетис. — Ты справишься и с родами. Я помогу тебе, но ты должна будешь оставаться со мной и принять ребенка.

— Я помогу, чем смогу, — говорю я, и она кивает, как будто удовлетворенная ответом.

Приносят воду. Я забираю ведро из рук воина, одна из девушек заносит в сонную одежду для меня — и тут же выскальзывает прочь, отводя глаза от постели правительницы. Я переливаю воду в большой таз, где моется сама Инетис. Душистое мыло пахнет травами, и я беру его в руку и тут же кладу назад.

— Мойся, — приказывает Инетис. — Мне хочется спать, мне нужно, чтобы ты легла рядом.

Я никогда не раздевалась на глазах у чужой женщины. Руки дрожат, и я с трудом скидываю теплый корс, развязываю тот, в котором провела сегодня весь день. Инетис не смотрит на меня, она отвернулась в другую сторону, укрывшись одеялом почти с головой. Я заставляю себя кое-как помыться в чуть теплой воде, вытираюсь, надеваю чистую одежду. В сонной прохладно, и меня пробирает дрожь.

— Воду вылей за окно, — говорит Инетис. — И туши свет.

Я расстилаю скатку и ложусь на пол рядом с Инетис, задув пламя. Кромешная тьма окутывает нас в мгновение ока, и в этой пахнущей травами тьме я пытаюсь понять, что же чувствует Инетис, что чувствую я. Но даже если что-то и есть, оно не угрожает нам. Я думаю, что это магия Энефрет. Быть может, она охраняет нас? Ребенка? Его мать?

Я укладываюсь поудобнее, думая о том, как снова резко поменялась моя жизнь, и почти засыпаю, когда холодная рука Инетис касается моего лица, заставив меня подпрыгнуть на месте.

— Унна! — Ее шепот полон страха и кажется, она вот-вот закричит. — Унна!

Я тут же поднимаюсь.

— Я здесь, я здесь! — Мое сердце бьется как у птицы, я спешу к окну, чтобы открыть его, но голос Инетис несется мне вслед:

— Унна, ты слышишь? Ты слышишь? Не уходи, только не уходи!

— Я здесь, — повторяю я, и она вскрикивает:

— Вернись! Дай мне руку! Мне страшно! Не открывай окно!

Я сажусь на постель и хватаю Инетис за руку. Она плачет, ее худые плечи трясутся от страха и рыданий. Я прислушиваюсь к ночи, к дому, к тишине за шкурой, но ничего не слышу.

— Что ты слышишь? — спрашиваю я.

Она дышит так, словно пробежала через всю Асму. Я снова спрашиваю, но Инетис в панике, она сжимает мою руку все крепче и дышит все чаще, и я делаю то, чего никогда раньше не делала — я обнимаю ее и притягиваю ее голову к своему плечу.

— Тише, — говорю я. — Тише. Здесь никого нет. Магии больше нет, забыла? Здесь только я и ты.

Инетис тут же отстраняется, и я, напуганная тем, что перешла черту, пытаюсь подняться, но она меня не отпускает.

— Нет, — шепчет она, — нет.

И после короткого молчания:

— Ты правда ничего не слышишь?

Я качаю головой.

— Нет.

Она снова молчит, только на этот раз долго, и я понимаю, что Инетис прислушивается.

— Как будто… как будто детский голос. Или женский.

— Не слышу, — повторяю я, и почти одновременно с моими словами Инетис охает.

— Ой. Он шевелится. Дай руку, Унна. — Я не хочу трогать ее живот, я не хочу касаться ее голой кожи, но она уже схватила меня за руку и прижимает мои пальцы к своему телу. И я чувствую легкий толчок. Потом еще один, а потом прикосновение задерживается, как будто с той стороны — изнутри — кто-то тоже положил свою маленькую ручку и прислушивается к тому, что происходит.

Я отдергиваю руку и почти спрыгиваю с постели.

— Я… я почувствовала, — говорю я Инетис, стараясь, чтобы в голос не пробилась пронзившая тело дрожь.

— Обычно после того, как ребенок пошевелится, все проходит, — говорит Инетис задумчиво. — И сейчас тоже прошло.

Я слышу шорох простыней, и сонным голосом она просит меня лечь обратно. Я укладываюсь и накрываюсь своим одеялом, но тут же снова раскрываюсь и смотрю на свою ладонь. Она еле заметно светится золотом в темноте.

34. ВОИН

На том берегу слышна чужая речь. На юге ли, на севере ли — тьма во время Холодов наползает рано, и хоть вечер еще только наступил, другого берега уже не видно. Мы сидим возле костра, на котором жарится туша кабана, убитого днем в лесу, и вдыхаем ставший уже таким привычным запах дыма. Лес все еще тлеет к закату отсюда. Пламя заползло на гору — высоко, не достать, и доедает то, что может доесть. Шесть дней назад прошел холодный дождь, три дня назад он повторился. Ледяные капли помогают тушить пламя, но они же тушат костры и отбирают последнее тепло у земли. По утрам на траве иней, а в башмаки не влезть. Так и приходится спать в них. Уже без малого тридцать дней. Сколько еще — никто не знает.

Нас на берегу Шиниру уже больше тысячи — как и тех, что засели на той стороне. Асклакин вчера прислал скорохода — из Асморы идет еще войско, и, похоже, заварушка будет большая. Отец хотел отбиться двумя сотнями, но побережники оказались трусливее — или умнее, и не стали переть через реку, рискуя утопить половину отряда в мутных водах. Наш ли берег, тот ли берег — кругом обрывы, а незаметно подобраться враг уже не сможет.

— Они ждут ледостава, — замечает один из старых воинов Асклакина, покрытый шрамами времен еще алманэфретских походов Эдзура.

Его имя напоминает о мелких мошках, но никому и в голову не придет сказать об этом Эдзуре в глаза. Тяжелый, коренастый, в плечах раза в два шире обычного мужчины, он способен ударом кулака завалить лошадь — и это не байки. Он приставлен ко мне как опытный воин и советчик самим фиуром Шинироса, но мы с ним не поладили с самого начала — потому что он слишком хорошо знает о войне, а я не знаю о ней ничего. К тому же, Эдзура не любит моего отца и говорит об этом всякий раз, как замечает меня поблизости. Его жену отправили на костер шесть Цветений назад, и с тех пор Эдзура поклялся не брать в руки оружия. Только перешедшие через Шиниру побережники заставили его нарушить эту клятву. Думаю, щедрое вознаграждение, обещанное фиуром этой земли, тоже сыграло свою роль, но Эдзура об этом умалчивает.

— До ледостава Черь может еще раз взойти на небо, — отвечает ему еще один воин, имени которого я не помню — тоже из приставленных ко мне Асклакином опытных вояк. Он жмется к костру, пытаясь согреть руки, потирает ладонь о ладонь. Полная противоположность Эдзуре — худой, высокий, юркий, он предпочитает помалкивать, когда говорю я, и подает голос лишь тогда, когда уверен, что его мнение окажется к месту.

Эдзура смеется — этот смех похож на бульканье кипящей воды в большом чане.

— Снег ляжет, самое позднее, к началу чевьского круга, — говорит он. Поворачивается ко мне. — Скажи, син-фиоарна. Ты ведь родом из этих мест.

Я поднимаю голову и оглядываю берег — цепочку костров, тянущуюся, насколько видит глаз. Кто-то ходит между кострами, кто-то уже вечерничает, хрустя кабаньими костями, дозорные негромко переговариваются на самом крае Шиниру. Эдзура прав, в этих местах снег ложится рано — он ложился рано, пока миром правила магия. Что будет теперь, я не знаю.

Воины говорят о магии Шиниру, которая могла бы сама встать на защиту своих берегов, о магии леса, которая не дала бы вспыхнуть пожару, о магии оружия, которое можно было бы пустить в сторону врага даже в темноте — и оно нашло бы свою цель. Теперь этого нет. Я чувствую средь воинов Асклакина тот же страх, что и в рядах солдат моего отца. Быть может, и Холода теперь не настанут. Быть может, снова начнется Жизнь, и уже завтра птицы прилетят обратно из теплых краев, чтобы вить гнезда.

— Я не знаю, — говорю я тихо, и поднимаюсь, заметив какое-то движение со стороны леса.

Эдзура тоже его замечает, рука ложится на друс, но внешне он спокоен — впереди тоже есть воины, и они наверняка заметили приближение чужака — или не чужака — раньше.

Тень, чуть темнее, чем окружающий ее ночной мрак. Чуть ближе — и я замечаю блеск ножа, приставленного к горлу человека. От огней отделяются люди, я слышу спокойные голоса — значит, свой — но тень направляется прямо к нам, к костру, возле которого воткнули друс с привязанным к нему белым полотнищем, знак власти.

— Разведка, — говорит Эдзура, и я киваю.

Это разведчики, и они сегодня вернулись с добычей.

Ее бросают передо мной на колени — почти обнаженную женщину с мокрыми спутанными волосами, такую маленькую, что она сошла бы за ребенка. Только лицо не дает себя обмануть. Ей около двадцати пяти Цветений, и темные глаза, отражая свет костра, полны страха за жизнь. Набедренная повязка прикрывает бедра до середины, но верх ее тела открыт и груди разделены проходящей посредине полоской ткани.

— Мы нашли ее у края лагеря, — говорит доставивший ее воин. Он почти вонзает в спину женщины друс, заставляя склониться передо мной — я слышу ее легкий вскрик и с трудом подавляю в себе желание инстинктивно вступиться. — Вылезла из воды, задушила одного из дозорных. Он и не пикнул.

Я качаю головой. Побережники отправляют женщин на верную смерть по глупости? Они решили, что могут перебить нас поодиночке, голышом, без оружия?

На холодном ветру тело пленницы дрожит, но она не двигается и не пытается прикрыться руками. Я делаю воину знак убрать друс, разминаю пальцы в перчатке с боевыми иглами и наклоняюсь ближе.

— Эй, — говорю я. — Ты меня понимаешь?

— Осторожнее, — остерегает меня Эдзура. Голос его спокоен, но я знаю, что друс уже нацелен в голову пленницы, и рука не дрогнет.

Я касаюсь пальцами подбородка женщины, и она резко вздрагивает и хватает меня за запястье холодными руками. Я едва успеваю взмахнуть рукой, удерживая воинов от ударов друсами. Это не угроза, она не пытается нападать. Женщина не смотрит на меня, она опустила голову и бормочет глухим голосом одно-единственное слово:

— Темволд. Темволд.

— Ты понимаешь меня? — спрашиваю я снова, но она только бормочет и сжимает мое запястье.

— Что с ней делать? — спрашивает Эдзура. — Какой отдашь приказ? Нам нет смысла ее допрашивать, мы и так знаем, чего хотят побережники. Она ни слова не понимает по-нашему, а среди нас нет толмачей.

Он достает из-за пазухи нож и делает шаг вперед. Готов прямо сейчас перерезать ей горло — только дай знак.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, но женщина цепляется за мое запястье. Она ползет за мной, пытаясь не разжать хватку, и мокрые волосы хлещут по моей руке, как водоросли — скользкие, неприятные.

— Темволд, — повторяет она, и в голос отчетливо слышна мольба.

— Это твое имя? — спрашиваю я. Пальцы ее холодны, как лед, и я могу только представить, что она чувствует, стоя голыми коленями на промерзлой земле. — Имя?

Я кладу ладонь в боевой перчатке себе на грудь старым как мир жестом, и она настороженно следит за мной. В темноте я почти не вижу ее лица, только глаза — блестящие темные глаза, не отрывающиеся от перчатки.

— Серпетис, — говорю я.

Указываю на нее, чувствуя на себе взгляды уже доброй сотни воинов — ночная находка собрала вокруг нас несколько отрядов.

— Ты?

— Л’Афалия. — Она отзывается почти сразу. Прижимает руку к груди, оглядывается вокруг, смотрит на меня. Она не понимает, почему мы ее не убили сразу же, почему смотрим на нее и не можем отвести взглядов, почему я спрашиваю ее имя. — Л’Афалия.

Она произносит еще много слов, но мне они не нужны. Я делаю воинам знак и отступаю назад, когда женщину оттаскивают от меня. Она почти не вырывается, только охает, когда кто-то дергает за волосы слишком сильно.

— К костру ее, — говорю я. Мне нужно увидеть ее лицо для того, чтобы понять, что с ней делать. — Поближе к огню, чтобы было видно.

Я не жду — холодное прикосновение заставило меня дрожать, и мне хочется побыстрее оказаться у живительного пламени. Я спешу к костру первым, протягиваю руку, не снимая со второй перчатку, и оборачиваюсь, когда из темноты раздается вскрик.

Я слышу звук удара дерева о мягкую плоть. Еще один. Удар следует за ударом, женщина придушенно стонет, и я не сразу понимаю, что происходит. Воины просто не могут заставить ее подойти к пламени — она вырывается, царапается и пытается укусить.

— Похоже, боится огня, — замечает кто-то из отряда. — Дерется, как дикий зверь!

Их все еще толпа вокруг нас, и я злюсь:

— Вы не можете справиться с одной, что же будете делать с тысячей? И что, остальным больше нечем заняться? Разойдитесь! По местам!

Это оказывает действие. В темноте слышен крик, быстро сменившийся стоном боли, и после короткой борьбы пленницу все-таки связывают — только так ее удается подтащить к огню, при свете которого становится видно то, что скрывала тьма.

— На мертвячку похожа, — замечает Эдзура, но я пропускаю его слова мимо ушей. Я слишком поражен тем, что вижу. Как и другие. Как и сам старый воин, которого, казалось, ничто не могло удивить.

Кожа женщины кажется синеватой, губы — фиолетовыми, как у выловленного из воды мертвеца. Кончики пальцев заострены, а между пальцами я вижу короткую, почти незаметную перепонку. Я не ощутил ее, когда она схватила меня за запястье, да и сейчас вижу только потому, что пленница растопырила пальцы и пытается, правда, безуспешно, заслонить лицо. Боевая игла уже указывает свое действие. Я вижу, как постепенно расслабляются руки и ноги, как тускнеют темно-карие глаза — слишком круглые для человеческих, слишком долго не моргающие. На ее лице написан страх, но теперь она боится не нас. Ее пугает пламя.

Она что-то шепчет, глядя на огонь расширенными от ужаса глазами, и когда поворачивает голову, я вижу на шее у нее какой-то рисунок, полускрытый прилипшими к коже мокрыми волосами. Я прошу воина приподнять волосы. Это метка, явно нарисованная человеком. Силуэт рыбы, вокруг которого — крошечные круги. Их пять, и мне кажется, что это не просто так.

— Надеюсь, она не из рыболюдов, — говорит Эдзура. — Я слышал про людей, которые живут в океане. Они могут дышать под водой, и у них холодная кожа.

Я делаю знак, и воин отпускает волосы женщины, и она заваливается набок, больше не в силах сидеть из-за слабости, вызванной ядом иглы. Я почти ожидал увидеть жабры, как у рыбы, и то, что мои ожидания не оправдались, считаю самым большим благом за эту еще не начавшуюся войну. Но меня беспокоит другое. Те люди, что напали на деревню отца и сожгли ее — они явно не боялись огня. Они выглядели, как мы, говорили, как мы, так почему же она — другая? Неужели побережники привели с собой тех, кто может жить под водой? Если так, все намного хуже, чем мы думали. Сколько их может быть там, в мутной воде Шиниру? Кто знает?

— Ты уверен, что она пришла с того берега?

Воины расступаются, пропуская вперед разведчика. Он склоняет голову, когда я к нему обращаюсь, и тут же утвердительно кивает.

— Да, син-фиоарна. Откуда же ей еще прийти? В Шиниру не водятся синекожие женщины. Иначе вокруг уже бегали бы синекожие дети.

Вокруг раздаются снисходительные смешки. Но воины могут сколько угодно усмехаться и паясничать. Нам нужно выяснить, кто она такая и сколько их здесь.

— Да какая разница, кто она, — говорит Эдзура, словно читая мои мысли. — Ее надо убить, и дело с концом. Всех их надо убивать.

Я смотрю на женщину. Она уже обмякла под действием яда, который на нее, похоже, действует сильнее, чем на нас. Круглые глаза все не закрываются и смотрят на меня, и только становятся все тусклее и как будто мутнеют. Я присаживаюсь рядом на корточки и пристально смотрю женщине в лицо.

Она похожа на нас, но она — другая. И она не побережники, потому что побережники — это один с нами народ, и у них такая же, только чуть темнее и грубее, кожа. А ее кожа не похожа на нашу. Я провожу пальцем по голому плечу женщины. Оно холодное, но не похоже, чтобы она мерзла в своей крошечной повязке.

— Так что делать с ней? — назойливый, как жужжание мушек-дзур, голос Эдзуры раздражает меня, но его вопрос уместен.

За все время здесь мы не видели никого, похожего на нее. Но судя по всему, она все-таки пришла с того берега, и она убила нашего воина, а значит, намерения были не мирные. И я бы убил ее в бою, но сейчас, когда подернувшиеся непрозрачной пленкой глаза все смотрят на меня, когда на пальце после прикосновения к ее коже остался легкий след — словно пыльца с крыла бабочки-чорки, я не могу.

— Мы подождем до утра, — говорю я. — Пока усилить дозор. Глядите в воду, смотрите в оба, чтобы не пропустить еще одного такого же лазутчика. Завтра, когда она придет в себя, мы попробуем ее допросить.

Я смотрю на воинов, отыскивая глазами скорохода, одного из десяти, следующих за отрядами. Он понимает, что я ищу его, и подходит ближе. Совсем мальчик — едва ли старше меня, но отец послал со мной только самых лучших, и я знаю, что через три дня вести уже будут в Асме.

— Отправишься с поручением, — говорю я. Поеживаясь в легком корсе под дуновением прохладного ветра, молодой скороход начинает бежать на месте, разминаясь перед долгим путешествием. — Доложи правителю о пленнице. Расскажи обо всем, что случилось. Это важно. Скажи, мы попробуем выяснить, откуда она взялась.

— Может, лучше отправить скорохода утром, — замечает Эдзура. — Когда будет, что доложить.

По глазам скорохода я вижу, что ему тоже не очень хочется бежать сквозь ночь и холод. Я обдумываю слова Эдзуры и киваю, сожалея, что снова поспешил с приказом и снова продемонстрировал свою неопытность.

— Хорошо, — говорю я невозмутимо. — Ты прав, Эдзура. Отправишься утром. Попробуем что-то узнать.

Я отворачиваюсь к костру. Женщина глубоко и часто дышит, лежа поодаль, и изредка по ее лицу пробегает судорога, как будто она пытается справиться с действием иглы. Один за другим огни гаснут, солдаты укладываются спать. Я остаюсь караулить пленницу, хоть Эдзура и пытается уговорить меня поручить это кому-то другому.

Я смыкаю глаза, кажется, всего на мгновение, а когда открываю, вижу, что женщина смотрит на меня широко открытыми глазами в предрассветном полумраке. Костер почти погас, и только угли еще тлеют в яме, согревая теплом лежащих вокруг. С реки тянет холодом, и я ежусь и пытаюсь протереть глаза. Я так и заснул сидя, опершись на друс.

В лагере уже движение, воины разминают затекшие за ночь ноги и руки, кто-то отправился к реке за водой, дозорные у берега меняются, сдают друг другу посты. Над рекой слышен гомон голосов — и на том берегу тоже движение и звон котелков, и вскоре и там над кострами вздымается к небу дым.

— Темволд, — повторяет женщина тихо.

Она лежит на боку на холодной земле и смотрит на меня. Волосы ее покрылись инеем и кажутся почти седыми.

— Что это значит? — спрашиваю я, хоть и знаю, что она не может меня понять.

Она поднимает свои связанные руки и смотрит на них так, словно видит в первый раз.

— Значит… — выговаривает она. — Это. Что.

— Без магии бесполезно, син-фиоарна, — говорит Эдзура позади меня. Я оборачиваюсь и вижу, что он вытирает заспанное лицо рукой, усаживаясь на месте. Похоже, его разбудил мой голос, а может, он и не спал уже. — Если бы была магия, мы бы могли ее допросить. Есть такая травка, которая, если положить ее под язык, позволяет говорить на языке другого народа. Но без магии она не работает.

— Магии нет, — говорю я резко.

Мысли об Энефрет, об Инетис, об Унне — те, что я гнал от себя ночами, снова приходят ко мне в утреннем тумане. И мысли о матери, с которой я встретился в Шине, которую обнял — крепко, слыша ее глухие рыдания и чувствуя, как в груди кипит злость. Побережники были не просто врагами Асморанты. Они сожгли мой дом, превратили мою деревню в кучу пепла, разрушили то, что создавалось десятками Цветений.

Я вынимаю из-за пазухи нож, и женщина пищит и пытается отползти прочь, почуяв близкую смерть. Повязка сбивается, позволяя мне увидеть то место, где сходятся ее ноги, и я отвожу взгляд.

— Серпетис, — говорит она, и я вздрагиваю при звуке своего имени.

Я снова смотрю на нее. В свете утра я вижу, что кожа ее — землистого оттенка, а там, куда пришлись удары — почти черная. Я поднимаюсь и подхожу к ней с ножом в руке, поддеваю лезвием узел веревки и разрезаю его резким движением. Она тут же начинает растирать почерневшие запястья, но вскрикивает от боли, едва прикоснувшись к коже. Я вижу, что кожа треснула, и из ран выступает почти прозрачная кровь.

Эдзура сказал о магии. Он сказал о том, что только магия могла бы помочь нам допросить эту женщину. Во всем мире сейчас остался только один маг — Энефрет, и если кто и может нам помочь, то только она.

Я приказываю поднять пленницу на ноги. Она не может стоять из-за веревки, связавшей щиколотки, и я прошу подошедшего воина взвалить ее на плечо и последовать за мной.

Мы спускаемся к берегу, туда, где стоят дозорные. Они видят меня, но молчат, только провожают взглядами. Воин по моему знаку опускает женщину на землю и отходит в сторону. Мы у самого обрыва, и когда я хватаю женщину за волосы и приставляю к горлу нож, она, наконец, понимает, что это утро — ее последнее. Она не пытается сопротивляться, просто дрожит такой крупной дрожью, что, кажется, по телу пробегают волны.

Я оглядываюсь. Воин стоит поодаль, но он не слышит меня. Восходящее солнце показывается из-за края горизонта, и на мгновение оно кажется мне таким похожим на колесо.

— Энефрет, — произношу я почти про себя. Она не появилась ни разу с тех пор, как оставила нас на пороге дома моего отца. Она не пришла тогда, когда я звал ее, лишившись метки, чувствуя себя обманутым той, которая так много обещала. Ее помощь могла бы сохранить этой женщине жизнь, но я больше никогда не буду ее просить.

Я делаю воину знак, чтобы он приблизился и взял нож. Я не могу убить ее, пусть это сделает он.

— Инифри? — неожиданно говорит женщина, и я замираю, не уверенный в том, что услышал. — Инифри?

Она услышала, что я сказал, но почему она повторяет это так, словно знает, о ком речь?

— Погоди, — снова останавливаю я воина. Наклонившись к женщине, я вглядываюсь в ее круглые глаза, и она быстро кивает и снова тянется к моей руке, чтобы ухватить за запястье. Она отводит рукой волосы с шеи и показывает мне рыбу, которую я уже видел вчера.

— Инифри, — говорит она. Изображает пальцем, как будто кто-то рисует на коже, говорит что-то еще, нетерпеливо качает головой. — Инифри. Акрай.

Берег под нами песчаный, и женщина понимает это одновременно со мной. Она быстро наклоняется и начинает чертить пальцем, и я наблюдаю за ней, не понимая, что она рисует, но понимая, для чего.

Человеческие силуэты. Один, два, пять — столько, сколько кругов вокруг рыбы на ее шее. В центре — еще один силуэт с четко нарисованной грудью, и нарисовав его, женщина указывает на себя.

— Акрай, — говорит она, и я знаю, что это не имя.

От женского силуэта расходятся к другим, судя по всему, мужским, короткие линии. Женщина взмахивает руками, снова и снова, помешивает что-то в воздухе, пьет, срывает травинку и бросает прочь, трет свое запястье, берет в руку горсть земли и тоже бросает прочь. С трудом я понимаю, что она изображает магию: воздух, воду, траву, кровь, землю.

— Акрай, — снова говорит она, ткнув пальцем в женский силуэт. Проводит по лучам, ведущим к мужчинам.

Еще одна похожая на предыдущую пантомима, и я понимаю, что она хочет сказать. Акрай — женщина, владеет магией. От акрай магия передается мужчинам.

— Инифри, — повторяет женщина, пытаясь поймать мой взгляд. Медленно, одну за одной, она стирает линии, ведущие от женщины к мужчинам. — Инифри.

— Энефрет отняла магию и у вас, — говорю я, и она внимательно слушает и медленно кивает, как будто поняла, что я говорю. Последний луч исчезает под ее рукой, и женщина и мужчины больше не связаны.

Их магия исчезла, как и наша.

А потом она поднимает руку к волосам и наклоняет голову, откидывая их с затылка. Я почти знаю, что там увижу, и все же золотое колесо на затылке у той, которую я чуть не убил, заставляет меня замереть.

В воздухе разносится тихий женский смех, и следующие слова женщина произносит голосом той, которую я хотел бы больше никогда не видеть.

— Неужели ты думал, что я так просто забуду о тебе, Серпетис?

Я отступаю на шаг и жду, что она скажет дальше, но в воздухе слышны только голоса воинов. Мгновение — и замирают и они. Мир вокруг накрывает безмолвие, равное тому, что окружало нас с Цилиолисом тогда, в ту самую первую нашу с Энефрет встречу. Я понимаю, что она снова заставила время замедлить свой ход. Женщина поднимает голову — у нее лицо Энефрет, и темные глаза ее снова искрятся золотым пламенем, готовым вырваться наружу.

— Зачем ты пришла?

— Я хочу помочь тебе, — говорит она. — Хочу только помочь.

Я качаю головой.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Серпетис, — Энефрет делает шаг вперед, ее губы растягиваются в понимающей улыбке. — Ты злишься на меня за то, что я отняла у тебя метку. Но тебе не нужно больше быть связанным с Цилиолисом, Унныфирь и Инетис. У тебя другой путь. Путь воина. Путь того, кто своими глазами увидит крушение одного мира и рождение другого, и для этого тебе не нужно носить мой знак.

— Мой путь — путь наследника Асморанты, — говорю я.

— У Асморанты не останется наследников, если ты не выслушаешь меня, — говорит она.

Я не даю воли чувствам.

— Говори.

И Энефрет кивает.

— Эта женщина, — она указывает на себя, — должна остаться в живых и быть отправлена в Асму как можно скорее. Она уже рассказала тебе об акраях — магических сосудах, которые хранили в себя силу для того, чтобы ею могли пользоваться другие?

Я опускаю взгляд на песок, где еще видны следы ее рисунков, и киваю.

— Акраи жили на островах, охотились в океане, ловили рыбу и всяких морских тварей, — продолжает Энефрет. — Мирный народ, который никому не желал зла. Пока не пришли захватчики — темволд, мужчины из сильного и могущественного племени, которому я отказала в магии из-за их злобы и гнева. Они убивали друг друга и других людей просто так, потому что завидовали магической силе более слабых племен. Темволд напали на острова, где жили акраи. Они убили всех мужчин и поработили женщин. Насилуя и принуждая акраев к сожительству, они пользовались их магией, а когда магия ушла из этого мира, стали убивать и их, чтобы дать выход своей бессильной ярости.

Ее передергивает — совсем как человека, который вспомни что-то неприятное.

— Та ночь останется в памяти океана. Тогда вода была окрашена кровью, а небо наполняли жалобные крики. Темволд убивали всех, кто попадался им под руку.

— Что означает «темволд»? — спрашиваю я у Энефрет.

— Милость, — отвечает она с усмешкой. — На языке акраев это милость, ибо милости у своих хозяев они чаще всего и просили. Но теперь акраев осталось очень мало. Женщины их племени не могут рождать детей от темволд, многих они покалечили, убили. Эта женщина — одна из последних акраев в здешних местах. Другие живут очень далеко, на другом материке за морями. Ей не добраться туда в одиночку.

Я качаю головой. Мы в Асморанте мало знаем о тех, кто живет на берегу или в океане. Слишком много ушло туда, чтобы не вернуться никогда. Акраи, темволд — имена щиплют язык, как кислятник. Там тоже жили люди, и они тоже умирали и страдали за магию и без нее.

Магия покинула нас — и там тоже все изменилось.

— Зачем она здесь? — спрашиваю я у Энефрет, имея в виду женщину.

— Темволд привели оставшихся женщин с собой, чтобы те готовили пищу и могли лечь с ними, когда им заблагорассудится. Она сбежала из лагеря на той стороне реки.

Я смотрю на силуэты мужчин вокруг женщины на песке.

— Ты хочешь, чтобы я отправил ее в Асморанту. Почему? Почему не в ближайшую деревню, где она сможет остаться и жить свободной, не опасаясь за свою жизнь? — Я задаю главный вопрос. — И почему на ней — твой знак?

Энефрет поднимает истертые веревками запястья женщины к лицу и смотрит на них. На моих глазах раны затягиваются, чернота уходит. Она опускает взгляд на ноги, и веревки падают с них, не оставив после себя и следа.

— Эта акрай будет той, кто примет в себя магию твоего ребенка, когда он родится, — говорит она, глядя прямо на восходящее солнце. Кажется, ее глаза не боятся его яркого света. — Если ее не будет рядом, Инетис, Унныфирь и все те, кто будет находиться в одном доме с Инетис во время родов, умрут.

Передо мной возникает лицо отшельницы, озаренное вспышкой нанесенной мной обиды, лицо Инетис, искаженное страхом за своего сына, лицо отца, потемневшее от беспокойства. Всех их может убить новорожденный ребенок?

Но у меня нет причин не верить Энефрет.

— Твой сын, Серпетис, сильнейший маг, которого когда-либо знал этот мир, — говорит Энефрет. — А еще он — ребенок, который еще не умеет распоряжаться силой, которой обладает. Уже сейчас Инетис чувствует его силу, и с каждым днем ее становится все больше.

Она смотрит на меня.

— С болью и кровью приходим мы в этот мир. Боль избранного будет сильнее, если он убьет свою мать. Я не хочу, чтобы рождение сопровождала смерть, тем более что Инетис нужна своему другому ребенку. Л’Афалия сможет принять в себя его магию и сохранить ее до тех пор, пока не придет время ее отдать. Это ее путь, и потому и послала я ее сюда.

Я обдумываю ее слова недолго.

— Что должен сделать я? Я даже не понимаю ее.

— Я исправлю это, — говорит Энефрет. — Отныне и до своей смерти она будет понимать язык Асморанты. Но ты должен будешь отправить ее в Асмору как можно скорее. Время Инетис бежит.

— Ты даешь ей способность понимать меня, но не даешь мне способность понимать ее, — говорю я с усмешкой. — Ты снова делаешь меня просто исполнителем своей воли, на этот раз даже не прикрывая это каким-то предназначением. Чем ты отплатила мне за то, что я был так покорен тебе? Хозяин награждает верных слуг, а что ты дала мне?

Энефрет, казалось, обдумывает, мои слова. Ее полные губы снова растягивает улыбка, когда она делает шаг вперед и кладет свою мягкую руку мне на плечо. Ее голос может согреть даже в самую холодную ночь.

— А чего бы ты хотел, Серпетис? Попроси у меня что угодно, и я дам тебе это. Власть? После своего отца ты станешь одним из величайших правителей Асморанты. Процветание? Поля Асморы будут приносить богатый урожай каждое Цветение до твоей смерти. Любовь? Красивейшая из женщин Асморанты отдаст тебе свое сердце.

Что-то отзывается во мне в ответ на ее слова, и я отвожу взгляд. Рука Энефрет сжимается на моем плече, словно она слышит мои мысли.

— Ты не хочешь, чтобы выбирали за тебя, — говорит она. — Ты не готов идти по проторенной мной тропе, ты не хочешь знать, что будет завтра.

Рука Энефрет касается моей щеки. Пальцы холодны как лед, и я неосознанно отдергиваю голову от ее прикосновения.

— Потому тебе и не нужен мой знак, — говорит она. — Ты не готов подчиниться моей воле. Ты идешь по своему собственному пути и пойдешь до конца, даже если этот путь приведет тебя в никуда.

Энефрет отступает и отворачивается от меня, снова закрывая волосами лицо, и я понимаю, что разговор окончен.

— Я отправлю ее в Асмору, — говорю я. — И я выбираю процветание. Я хочу, чтобы Асмора снова стала Цветущей долиной. Я хочу, чтобы в Хазоире снова забили источники, чтоб в реки вернулась рыба, а в вековечный лес — зверье.

Она чуть поворачивает лицо, золотистым вспыхивает глаз.

— Я думала, ты выберешь любовь. — Колени Энефрет подламываются, и с жалобным криком Л’Афалия падает на землю.

Она и воин, не понимающий, когда это пленница успела освободиться от веревки — оба одинаково ошеломлены. Акрай приходит в себя первой, оглядывает свои запястья, поднимает на меня полный благоговения взгляд.

— Инифри! — восклицает она, воздевая руки к солнцу. — Инифри!

Она готова целовать места, где были раны. Снова и снова смотрит акрай на свои руки и снова и снова повторяет имя Энефрет. Она счастлива. Стоя на коленях в пыли, почти голая и едва избежавшая смерти, она рада не тому, что все еще жива. Она рада милости, которой одарила ее богиня.

— Отойди, — говорю я воину, и акрай вскидывает голову, услышав мой голос. Глаза ее становятся огромными, закрывая едва ли не пол-лица. Она осознает, что понимает мои слова, и открывает рот, видимо, для очередной хвалы богине, когда я продолжаю:

— Энефрет говорила со мной через тебя. Ты теперь понимаешь меня и сможешь понимать наш язык в том месте, куда я тебя отправлю.

Я поднимаю руку, когда она все-таки пытается заговорить.

— Я не пойму тебя, так что выслушай. Ты отправишься в Асму, в город, где живет мой отец, владетель этих земель. Ты станешь хранителем магии у моего… у ребенка, которого родит женщина по имени Инетис. Так повелела Энефрет. Так повелеваю я.

Она слушает меня очень внимательно, только покусывает губу. И когда я замолкаю, акрай склоняет голову и кланяется мне, касаясь лбом земли.

Даже не зная ее языка, я понимаю этот ответ.

35. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

— Прибыл скороход, — говорит Унна, входя в сонную с ведром горячей воды для мытья. — Я видела через окно. Кажется, это из Шинироса.

Я скидываю с кровати грязное белье и отпихиваю ногой в сторону. Пока Унна собирает его, чтобы отнести для стирки, я расстилаю новое. Взбиваю валик под шею, складываю одеяло, кладу поверх него еще одно для тепла. Ночи все холоднее, а ребенку нужно тепло.

— В последнее время все скороходы идут только оттуда, — говорю я, не глядя на нее. — Нам все равно никто ничего не скажет. Даже если началась война.

Я жду, пока Унна выльет воду в таз, и скидываю с себя одежду, оставаясь совершенно голой. Она отводит взгляд, хоть уже видела мое тело, и краснеет до ушей, когда я поднимаю ногу, чтобы кончиком пальца попробовать воду в тазу.

Достаточно горячая. Тело уже ломит от предвкушения, и я нетерпеливо забираюсь ногами в таз.

— Я заберу, — говорит Унна, когда я наклоняюсь, чтобы собрать с пола одежду. — Купайся. Я отнесу одежду и белье и принесу нам трапезу. Ты ведь голодна?

Я киваю, глажу рукой живот и молчу. Ребенок тянет из меня много сил, и мне приходится есть за двоих — так много, что Унну, похоже, это пугает. Но плод растет очень быстро и требует много еды. Я уже ела сегодня трижды, но не откажусь еще раз, хоть солнце еще и не пересекло верхушку неба.

— И попроси девушек, чтобы принесли вечером молока, — напоминаю я, когда она выходит. — Мне хочется молока.

— Скажу, — отвечает Унна.

Она выскальзывает за шкуру, оставляя меня одну, и я усаживаюсь в таз. Горячая вода приятно освежает вспотевшее тело, и я набираю ее в ладони и умываюсь, прежде чем начать мылиться. Мыло, которое передала мне травница Мланкина, сделано из каких-то целебных цветов. Я ставлю чашку рядом и зачерпываю немного, чтобы растереть между пальцами и нанести на тело — и на живот, который становится все больше.

Еще несколько дней назад я могла влезть в свои сокрис. Вчера я отдала их девушкам, чтобы расшили в талии.

После рождения Кмерлана я приказала сжечь всю одежду, которую носила во время беременности — все сокрис и корсы, пропахшие дымом костров, на которых казнили магов. Мланкин отнесся к этому холодно, просто молча позвал девушек, чтобы с меня снова сняли мерки. Эту одежду я тоже прикажу сжечь. Мне не нужно напоминание о ребенке, которого у меня заберут сразу после рождения. Я не хочу привязываться к нему, не хочу давать ему имя, не хочу думать о том, на кого он будет похож.

— Мам, к тебе можно? — спрашивает за шкурой Кмерлан, и я вздрагиваю от неожиданности, услышав его голос, а потом быстро смываю с тела мыло и выбираюсь из таза, расплескивая воду.

— Погоди! — кричу я, и он послушно ждет, пока я оденусь. Ради Кмерлана я готова прервать мытье. Воду можно согреть снова, а сына я вижу так редко. Я вытираюсь куском ткани, надеваю через голову рубушу и забираюсь под одеяло, укрывшись до пояса. — Все, можно.

Он поднимает шкуру и проскальзывает внутрь. Я замираю, увидев сына, потом развожу руками и качаю головой.

— Ну, надо же. — Волосы Кмерлана совсем по-взрослому заплетены в косу. Пухлые щеки его красны от удовольствия, ему явно нравится его новый вид и мое удивление. — Очень красиво. Тебя отец пустил?

Он пожимает плечами.

— Нет. Я не спрашивал, ему не до этого. Пришел скороход из Шинироса. Серпетис прислал вести.

Я не спрашиваю, что за вести он прислал, мне неприятно даже слышать его имя. Кмерлан разделяет мою неприязнь, и упоминает о брате редко. Мланкин совсем позабыл о своем младшем сыне в те дни, пока Серпетис был в Асме. Вспомнил только тогда, когда тот уехал в Шин.

Кмерлан — ребенок, но он запомнил. Он по-прежнему предан отцу, и мне больно сознавать это, но навещает он меня еще и потому, что хочет ему досадить. Как-то еще в начале Холодов, сразу после нашего с Мланкином памятного разговора, Кмерлан прибежал в мою сонную со слезами на глазах. Он так долго плакал у меня на груди, так долго повторял «Я теперь только твой сын», что я расплакалась вместе с ним. Ребенок пяти Цветений от роду не должен расти так — лишенный матери, ставшей пленницей в собственном доме, лишенный отца, который просто заменил его другим ребенком. Кмерлан уже успел проститься со мной и встретиться снова. И в том, что происходит сейчас с его мамой и папой, он винит не Мланкина и не меня.

Он считает, что во всем виноват Серпетис.

И я боюсь его разубеждать в этом, потому что вера его в отца слишком слепа, и он, скорее, решит тогда, что виновата во всем я. Я не хочу его потерять снова. Серпетису все равно, ему не нужна любовь брата, которого он никогда не знал. А мне нужен сын.

— Где твоя Уннатирь? — спрашивает Кмерлан, оглядываясь вокруг. Он замечает таз с водой и мыло. — Ты собралась купаться? Я прервал тебя?

— Я никуда не тороплюсь, — говорю я с улыбкой. — Позволь мне посмотреть на твою косу поближе.

Он садится рядом со мной на постель и поворачивается спиной, и я провожу пальцами по темным волосам, таким же, как мои. Коса заплетена крепко, ни волоса не выбивается из сплетения. Я наклоняюсь и целую Кмерлана в макушку совсем легким поцелуем, и тут же охаю. Ребенок толкается в животе, сильно, почти до боли, словно ощутил совсем рядом присутствие своего брата.

— Ты чего, мам? — спрашивает Кмерлан, поворачивая голову, чтобы взглянуть на меня.

— Ничего, — говорю я. — Ничего, неловко наклонилась.

Я слышу голос Унны за шкурой, и вот она оказывается в сонной со стопкой свежих покрывал и одеждой в руках. Она склоняет голову при виде Кмерлана:

— Фиоарна.

— Оставь нас, — говорю я ей, и, положив белье на постель, Унна выскальзывает из сонной, не сказав ни слова. Она не любопытна.

Я снова чувствую, как толкается ребенок, но теперь успеваю сдержать удивленный возглас. Кмерлан рассказывает мне, как попросил одну из девушек заплести ему косу, и как ловко и быстро она это сделала, он даже не заметил.

За шкурой снова голоса, и на этот раз я это кто-то чужой. Я едва успеваю накрыться одеялом до шеи, чтобы спрятать тело, как шкура поднимается. Унна кажется разъяренной квочкой, у которой пытаются украсть цыплят, она заступает дорогу воину в два раза больше себя и пытается заслонить дорогу.

— Разве ты не знаешь, что в сонную син-фиры запрещено заходить мужчинам? — спрашивает она, глядя в лицо ошарашенного солдата. Его лицо мне знакомо, это кто-то из охраны Шудлы. — Ты должен выйти и передать послание через меня!

Воин отодвигает ее и отступает в сторону, давая дорогу самому Шудле и почти вталкивая в сонную какую-то незнакомую женщину, которую я пока не успеваю разглядеть. Кмерлан соскакивает с моей постели в мгновение ока, отступает к окну, держась подальше от советника отца, но не покидает сонной.

Заметив фиоарну, воин тушуется. Одно дело — опальная правительница, совсем другое — любимый сын нисфиура Асморанты. Он оглядывается на Шудлу, и тот милостиво разрешает ему уйти.

— Жди за шкурой, — и воин исчезает, оставив нас.

Правая рука владетеля земли от неба до моря и до гор, Щудла мог пройти мимо охраны у моего порога без малейшего сопротивления. Этот натиск, эта сила были демонстрацией — чтобы еще раз напомнить мне, какое положение я теперь занимаю. Женщина, которую он привел с собой, жмется к стене за его спиной и, кажется, даже плачет. Кто она и зачем он ее привел? И почему он вошел в мою сонную в дни, когда это запрещено делать мужчинам?

— Ты нарушаешь запрет правителя, — говорю я.

— Правитель и послал меня к тебе, — отвечает Шудла, склонив седую голову и глядя в пол. — Син-фиоарна и определенный наследник Асморанты Серпетис передал послание с южной границы Шинироса. Оно срочное. Прости, что пришлось потревожить тебя, син-фира. Но дело важное и касается благополучия — твоего и твоего ребенка.

Я неосознанно подтягиваю колени к груди, не зная, что сказать в ответ.

Серпетис передал послание мне? Он говорил о ребенке — об избранном, которого зачал по воле Энефрет с женой своего отца? Нет, этого не может быть. Он не обменялся со мной и парой слов с тех пор, как мы пришли в Асму, а про ту ночь вообще словно забыл, как будто ее и не было.

— Что за послание? — спрашивает Кмерлан, разрывая повисшую тишину.

Шудла склоняет голову теперь уже перед ним.

— Повитуха для син-фиры, — говорит он, и я чувствую, как кровь бросается мне в лицо.

Серпетис прислал мне повитуху? Он сам решил поиздеваться надо мной по примеру своего отца или они сговорились?

Я едва сдерживаю гнев.

— Повитуха? — повторяю я. — Повитуха? Но у меня есть повитуха, мне прислуживает Уннатирь из Шинироса!

Мланкин разрешил Унне остаться, если это означало, что я не буду его беспокоить и не буду покидать сонную. Неужели он решил нарушить данное им слово? Неужели ко мне решили приставить нового соглядатая, раз старый покинул Асмору, чтобы присоединиться к войскам на границе?

Шудла оборачивается и делает женщине знак выступить вперед. Я удивленно вздыхаю, разглядев ее, Кмерлан и Унна тоже.

Темные волосы. Сероватая, как выбеленный солнцем камень, кожа. Темные круглые, как у рыбы, глаза. Она одета в одежду с чужого плеча и кажется моей ровесницей или чуть постарше. Женщина находит меня взглядом и тут же падает на колени и лбом касается пола. Шудла подпрыгивает на месте от неожиданности, но не пытается ее поднять. Кажется, он вообще избегает касаться ее.

— Встань! — говорю я резко и громко. — Встань и назови свое имя!

Она послушно поднимается, оглядываясь вокруг, и прижимает руку к груди.

— Л’Афалия, — женщина снова падает на пол и снова касается камня лбом.

Это странное имя для наших краев, но я уже поняла, что она — не из Асмы и, скорее всего, даже не из Асморанты. Почему Серпетис прислал мне чужеземку? В голове крутятся одни вопросы, на которые у меня пока нет ответов.

— Поднимись же, — нетерпеливо говорю я. — Ты пришла от Серпетиса?

Она кивает.

— Зачем он тебя послал?

Женщина что-то говорит и запускает руку в волосы, поворачиваясь ко мне спиной — неслыханное неуважение, поскольку я не закончила разговор. И я уже готова вспылить, когда Л’Афалия снова падает на колени и обнажает затылок.

На шее женщины горит знак Энефрет — такое же колесо, как у меня и Унны. Шудла наклоняется, чтобы разглядеть поближе, но женщина отскакивает от него так быстро, что мы едва замечаем ее движение. Вот она стоит на коленях на полу — а вот уже почти рядом с Кмерланом, замершим у окна. Она отшатывается и от него и растерянно замирает, встретившись со мной взглядом.

— Оставь нас, Шудла, — говорю я, поворачиваясь к нему, и он все-таки вскидывает на меня полный подозрения взгляд.

Колесо явно не нарисовано человеческой рукой. Любой, хоть раз видевший магические метки, скажет, что это — одна из них. И то, что я отсылаю верную собаку правителя из своей сонной, заметив на коже чужеземки этот знак, может значить очень многое.

— Что мне сказать правителю, син-фира? — Шудла опускает взгляд, словно и не пронзал меня только что своим взглядом, и я точно знаю, что уже к концу дня Мланкин будет знать обо всем, что здесь только что случилось. — Ты согласна оставить эту женщину у себя в услужении?

Он так поглощен обдумыванием увиденного, что даже спрашивает моего согласия. И я его даю.

— Да. Она будет жить с другими девушками на моей стороне дома. Я признательна син-фиоарне за то, что позаботился обо мне. Я оставлю эту девушку в помощь Уннатирь.

Шудла уходит, и я поворачиваюсь к Кмерлану. Он все еще стоит у окна и не спускает с меня глаз, и на лице у моего сына ясно написан вопрос.

— Син-фира. — Он не называет меня мамой, когда хочет спросить о чем-то важном. — Син-фира, это ведь магия у нее на коже?

Я открываю рот, сама еще не зная, как ему объясню, но тут моя новая повитуха делает шаг в его сторону и качает головой, протягивая руки ладонями вверх и поднимая их к небу.

— Инифри, — говорит она. Потом поворачивается ко мне и медленно, проговаривая с трудом явно непривычные для нее слоги, произносит имя на асморский лад: — Энефрет.

— Я расскажу тебе, — говорит Унна быстро, пока Кмерлан не успел ничего спросить. — Если син-фира позволит, я тебе расскажу.

Но мой сын переводит взгляд с меня на Л’Афалию и обратно, и с лица его пропадают все краски.

— Она — маг, — говорит он. И прежде чем я успеваю что-то сделать, он выхватывает из-за пояса сокрис нож и бросается вперед.

Унна оказывается у него на пути быстрее меня, и она отталкивает его назад, удерживая за руки, и пытается справиться с мои сыном, который вопит от злости, не в силах вырваться из ее хватки.

— Пусти меня ты, уродина! Пусти меня! Пусти!

Еще немного — и в сонную ворвутся воины. Я спрыгиваю с постели и как есть, в одной рубуше с голыми ногами бегу через сонную, чтобы помочь Унне удержать моего беснующегося сына.

— Ненавижу магию! — выкрикивает Кмерлан. — Ненавижу!

Унна крепко сжимает его пальцы, и с воплем боли Кмерлан роняет нож. Л’Афалия приходит на помощь — она накидывает на моего сына покрывало, и втроем нам удается обездвижить его и опрокинуть на мою постель.

— Вон! — выкрикиваю я, когда один из воинов откидывает шкуру, и непривычная резкость в моем голосе заставляет его отступить прочь без единого слова.

— Пусти меня! — уже не кричит, а рычит Кмерлан. Он брыкается в коконе покрывала, но нас трое, и мы вместе гораздо сильнее одного маленького мальчика.

— Хватит! — все так же резко приказываю ему я. — Хватит вести себя, как маленький мальчик! Вспомни, кто ты есть, фиоарна!

Я ненавижу себя за то, что говорю с ним так жестко. На лице Кмерлана — боль, из глаз вот-вот польются слезы, но он уже не борется с нами. Завернутый в покрывало до самой шеи, он кажется мне совсем маленьким, и вскоре слезы уже капают из моих собственных глаз.

— Отпустите его, — говорю я Унне и Л’Афалии, и они тут же подчиняются. Я поднимаю своего плачущего сына на руки и сажаю себе на колени, совсем как в старые времена. Прижимаю его голову к своей груди, чувствуя, как на руку падают горячие слезы, и целую в макушку столько раз, сколько могу.

— Нам уйти, син-фира? — спрашивает Унна, но я качаю головой.

— Нет. Вы останетесь. Мой сын должен понять, что к чему. — Я задумываюсь. — Уже к концу Холодов вся Асморанта будет знать, что к чему. Пусть мой сын узнает всю правду от нас.

Ребенок в животе шевелится, и Кмерлан это чувствует и отстраняется.

— Ой. Тебе больно? — шепчет он, и я понимаю, что его злость прошла.

Я качаю головой, но спустя мгновение осознаю, что говорит он не со мной.

Он обращается к ребенку внутри меня.

36. МАГ

Дни вдали от Инетис не тянутся, но и не бегут вперед. Снег ложится и снова тает, золотой круг Чери снова уступает место среброликой сестре, и холодные ветра с севера несут мороз, от которого в груди стынет дыхание.

Я считаю дни и денежные кольца в кармане. Их становится все меньше — и тех, и других, а время словно топчется на месте и все никак не желает идти вперед.

Волнения в городе постепенно утихают. Магия ушла, и это страшно, но страшнее побережники, замершие на том берегу Шиниру. Говорят, их становится все больше. Шиниру уже покрылась хрупким льдом, который поутру тает, но к вечеру становится все тяжелее и толще. Скоро река замерзнет совсем, и по ней можно будет идти, как посуху. И тогда побережники нападут.

Впереди еще долгие суровые Холода. Одно дело — воевать под прохладным ветерком, обдувающим разгоряченное лицо, совсем другое — сжимать сведенными от холода пальцами древко друса, который больше не полетит в цель сам.

В Асме почти не осталось военных — только патрули, разгоняющие пьяные толпы. Все ушли в Шинирос, и даже Чормалу-мигриса правитель отправил туда, правда, говорят, по его собственному желанию. Мланкин перестал бояться магов, а маги почти не обращают на него внимания. Вся Асма, Асмора, вся Асморанта, затаив дыхание, смотрит на юг, туда, где горят костры и бряцает оружие. И бывшие маги, и те, кто не владел магией, сейчас думают только об одном. О том, что ждет завтра.

Много добровольцев ушло в Шинирос за прошедшие дни. Я ловлю на себе косые взгляды постояльцев самдуна, когда пробираюсь по шаткой лесенке в каморку, где живу.

Все знают, кто я. Все спрашивают себя, что я здесь делаю и почему не возвращаюсь в Тмиру, где горюет мой старый отец, или не иду солдатом в войско правителя, ведь я молод и могу держать оружие.

Из Тмиру вести доходят быстро, и там тоже не все хорошо — в эту осень землю постиг неурожай, а без магии запасов не набрать так быстро. Отцу приходится несладко одному, без Сесамрин, стоящей у плеча. А я трусливо прячусь у порога дома собственного зятя и жду, пока родит ребенка богине моя родная сестра, хотя мое место сейчас там, рядом с ним.

Я смотрю на знак Энефрет, замерший у самого сердца, ярко пылающий золотистым пламенем днем и ночью. Если бы Инетис сама захотела навестить отца, Мланкин не стал бы ее удерживать. Он был бы рад избавиться от нее — и от меня заодно, потому что мое присутствие тоже его раздражает.

Инетис вернулась из мертвых, но не посмела поднять на мужа голос, не посмела просить у него милости. Она могла бы поднять бунт, повести за собой бывших магов… наша мать обязательно бы повела людей за собой, это я знаю.

Вместо этого моя сестра засела в своей сонной и ждет, как и я.

Я слышу, что говорят люди. Инетис умерла… и вернулась к жизни, неся в чреве ребенка войны. Люди снова стали вспоминать прекрасную Лилеин, тень своего мужа и лучшую из син-фир. Белоснежные тонкие волосы и тихий голос мертвой правительницы так не похожи на черные непокорные кудри и резкий голос Инетис, за пять Цветений не избавившейся от тмирунского выговора. Люди говорят — и я слышу эти разговоры все время с объявления запрета — что Инетис принесла в страну несчастье.

Ее первое появление в Асморе ознаменовали костры, на которых живьем сжигали таких же, как она, магов — а сама Инетис осталась в живых, укрывшись вышитой простыней владетеля земель от неба до моря и до гор.

Ее возвращение лишило Асморанту магии и положило начало новой войне, умирать в которой отправились чьи-то сыновья и мужья — а Инетис снова осталась в безопасности, за крепкими стенами дома правителя.

Я слышу, как ее называют черной Инетис. Инетис-бедой, Инетис-несчастьем.

Инетис, которая стала женой самого правителя и покинула свой дом в день, когда ее мать объявили преступницей и приговорили к смерти.

Инетис, которая отреклась от магии ради любимого, которая была им предана.

Она вдруг стала воплощением плохих времен.

Я не знаю, почему так вышло.

И я не знаю, изменится ли что-нибудь, когда родится ребенок — этот бесполезный для Асморанты ребенок, потому что у нее уже есть определенный наследник и Кмерлан, который займет его место, если придет время.

— Цилиолис! — Я слышу голос Унны, доносящийся откуда-то снизу, и понимаю, что она бежит сюда, вверх по лестнице, в каморку под крышей, где я живу. Она кричит — я никогда не слышал, чтобы она кричала, — и я соскакиваю с постели, чувствуя, как натянулись, как струны, чувства. Что-то случилось.

— Я здесь! — говорю я, хоть она и знает, где именно меня искать.

Она распахивает дверь и останавливается, пытаясь отдышаться от быстрого бега. Волосы выбились из косы, щеки красны от холода. Я предлагаю ей воды, но она качает головой и почти падает на камень возле окна. Дыхание шумом вырывается из ее груди.

— Ребенок, — наконец, удается ей выдавить. Я готов бежать к Инетис сейчас же, если что-то случилось с ребенком, но Унна машет рукой, останавливая меня. — Ребенок сказал, что через два дня побережники начнут войну.

Она прижимает руку к груди, ее лицо краснеет, я вижу, что Унне тяжело дышать. Я наливаю воды в плошку и подаю ей, но она качает головой:

— Мы должны… — выдыхает она, — предупредить… их.

Она уже готова действовать. Глаза Унны горят, кажется, она прямо сейчас готова бежать в Шинирос с друсом наперевес.

— Как он это сказал? — спрашиваю я. — Ты уверена, что это был он? Ты думаешь, ему можно верить?

У меня много вопросов. Слова Унны, ее глаза говорят мне, что она верить сказанному, но сказанному кем? Не покинул ли рассудок мою сестру из-за всех этих лишений? Не придумала ли Инетис эти слова… это… прорицание?

Вот оно. Прорицание — слово, которое может погубить нас всех, если сказать его слишком громко.

— Мы не можем рассказать об этом Мланкину, — быстро говорю я, пока она не заговорила. — Ты же знаешь, что это такое. Ты же знаешь, что он предпочтет отдать на растерзание тысячи невинных людей, но не признает в Асморанте прорицание. Не теперь, когда магия покинула все живое во всем мире.

— Инетис так и сказала, — говорит Унна, поворачиваясь ко мне. Она смотрит на меня, но слово не видит. — Но ребенка слышала не только она. Он говорил с Кмерланом, но до этого только с ним и только о простых вещах.

Она качает головой. В комнатушке холодно, гуляет ветер. Шкура, которая закрывала окно на ночь, была настолько старая, что с нее сыпалась шерсть и какая-то труха. Хозяин внял моим просьбам, больше похожим на угрозы, и вчера снял-таки шкуру, выбросив ее прямо через окно едва не на голову какому-то благородному. К ночи обещали подыскать что-то получше, а пока я ежусь в зимнем корсе и думаю о том, что мне что-то получше уже может и не понадобиться.

— Он знает все, — говорит Унна. — Ребенок называл наши имена, говорил обо мне и тебе, Цилиолис, он сказал Кмерлану то, о чем знаем только мы. Об Энефрет…. И еще о побережниках. Он сказал, что они пойдут в наступление через два восхода.

Она замолкает.

— Это было прорицание, Цилиолис. Хуже некуда. Если бы это была просто магия…

— Что он сказал, Унна? — спрашиваю я, перебивая. Я уже почти ожидаю услышать одно из этих безумных бормотаний о конце мира и приходе тьмы, вроде тех, что выкрикивали уличные шарлатаны у нас в Тмиру, но Унна прикрывает глаза, вспоминая, а когда открывает их, слова ее звучат четко.

И несут беду.

— «Они придут через два дня, Кмерлан, мой брат. Перейдут реку возле той деревни, где все началось. Их ведут темволд, люди воды, которые не боятся холода так, как боитесь его вы. Темволд не нужны ваши жизни, они зачнут новую жизнь с вашими женщинами. Им не нужна ваша земля, они родились в Первородном океане. Темволд принесут мор, которого Асморанта еще не знала. Они начинят землю заразой и разнесут ее по земле от неба до моря и до гор и превратят ее в обитель смрада и болезни. Асморанта больше не будет зваться Цветущей долиной. Она станет домом матери всех смертей. Моей матери. Энефрет».

Унна как будто не говорила, а читала написанные где-то в ее разуме слова. Слова, которые теперь засели и у меня в голове — все до единого.

— Теперь ты тоже их запомнил, — говорит она, и я киваю, потому что это действительно так. — Разве это не страшно, Цилиолис? Разве нет?

Но я ей не отвечаю. Прорицание или нет, никто больше не должен услышать этих слов, пока они не сбудутся. Иначе будет беда.

— Мы не можем предупредить Серпетиса. — Я поднимаюсь и подхожу к трубе, которая идет через каморку вверх. Это труба из кухни, и от нее хоть немного да веет теплом. — Мы не успеем, и мы не станем. Слишком большой риск. Даже если мы кого-то наймем за деньги, которых у нас, кстати, нет…

Унна торопливо роется в кармане корса:

— Погоди, пока не забыла.

И протягивает мне мешочек с денежными кольцами.

— Правитель очень мало дает Инетис на личные нужды, — говорит она. — Энефрет напугала его, но не настолько сильно. Здесь немного, но это все, что мы смогли собрать.

Унна краснеет — ей не по нраву обсуждать правителя, а тем более, осуждать его. Но она права. Не знаю, чего ожидала она или Инетис, я после того, как Энефрет одним движением мизинца показала, на что способна, ждал страха, благоговения, уважения.

Мланкин сделал, как она сказала — оставил при себе определенного наследника, который вот-вот поведет в бой свое первое войско, принял и оставил при себе жену, которая вот-вот родит ребенка.

И когда Энефрет не вмешалась и не потребовала большего, Мланкин сделал все так, как захотел. Инетис стала пленницей в доме, с хозяином которого делила ложе, а определенный наследник занял место ребенка, который до этого считался любимцем правителя.

— Вовремя, — говорю я, принимая деньги. — Ты даешь их мне или даешь их для того, чтобы я отправил кого-то к Серпетису?

Лицо Унны вспыхивает ярким румянцем, и я понимаю, что зря задал этот вопрос.

— Инетис не распоряжалась насчет этого, — говорит она, тем не менее, спокойно. — Она просто передала мне их.

— Если Мланкин узнает о том, что Инетис прорицает, он убьет ее, — говорю я, прислоняясь спиной к теплой трубе и возобновляя разговор о том, что нас волнует. — Сразу после рождения ребенка. Ей лучше молчать. Нам всем лучше молчать о том, что мы знаем. Тем более, осталось недолго.

Ей есть что сказать, но она меня слушает, не перебивая.

— Даже во времена магии прорицание считалось шарлатанством, — говорю я, пожимая плечами. Она должна это помнить. Мланкин рассвирепеет, если мы заикнемся при нем о предсказании будущего. Даже самые лояльные к магии правители не признавали прорицателей, вещавших о том, что вот-вот наступит бесконечная ночь, и солнце перестанет всходить на восходе, и из земли восстанут великаны, и настанет время чарозема… Даже моя мать считала прорицание выдумкой, а она была сильнейшим магом в Тмиру. — Это звучит как безумие. Нас поднимут на смех, а потом сожгут на кострах. Вместе с Инетис, когда она родит.

Унна снова подходит к камню, на котором сидела, и тяжело опускается на него. Я вижу, как беспомощность заставляет ее плечи опуститься, слышу, как она вздыхает — так, словно собирается с силами.

— Это прорицание сбудется, — говорит она. — Инетис тоже так считает. Инетис верит тому, что говорит ее сын. И я тоже.

Она поднимает на меня глаза.

— Асклакин знал моего Мастера. Он знал о том, что происходит в лесу, и побольше моего. Потому он и разрешил так запросто Мастеру забрать меня из клеток. Он может поверить нам. Мы должны попробовать, Цилиолис. Мы не можем допустить, чтобы их всех там просто перебили…

— Мы не сможем покинуть Асму, — снова повторяю я то, что она и без меня хорошо знает. — Инетис умрет, если мы окажемся далеко от нее.

— Я уверена, Энефрет защитит нас, — говорит она, глубоко вздохнув перед этим, словно человек, бросающийся в воду с головой, и поднимается.

И я уже знаю, что она задумала.

— Нет, — я преграждаю ей путь, схватив за плечи, и Унна испуганно вскрикивает, когда я вдруг оказываюсь совсем близко. Я заставляю ее посмотреть на меня, может, сжимая чуть сильнее, чем нужно, но я не могу отпустить ее — их — на верную смерть. — Вы не можете покинуть Асму. С чего вы решили, что это выход? Инетис совсем спятила? Ей скоро рожать. И я не собираюсь возвращаться в Шинирос, ни с вами, ни без вас…

— Это приказ, Цилиолис, — говорит она, чуть не плача, и я понимаю, что не беспомощность давила ей на плечи. Она пришла не просить о помощи, а передать мне приказ Инетис, моей сестры и владетельницы земли от неба до моря и до гор.

Инетис приказала мне, но даже если бы этого не было, если они пойдут, мне придется идти с ними, или она умрет.

Я отпускаю Унну и бессильно отступаю, качая головой. Инетис, должно быть, сошла с ума. Чего она хочет добиться, чего она может добиться, открыв всей Асморанте правду?

— Мланкин не сможет убить ее, если прорицания начнут сбываться, — говорит она. — Люди не позволят отнять у них эту надежду.

Надежду? Она только что рассказывала о беде, которая ожидает Цветущую долину, о какой надежде речь?

— Это означает открыто выступить против него, — говорю я. — Если Инетис покинет дом своего мужа без его согласия, это конец.

— Да.

— Это может погубить ее, — говорю я.

Унна подходит близко — теперь уже сама, и глядит мне в глаза. Этот взгляд говорит мне многое, и не только о ее привязанности к Инетис, которая, как я понимаю, становится все крепче теперь, когда они проводят вместе дни и ночи. Он говорит мне самое главное — правду.

Унна влюблена в Серпетиса — я не замечаю этого, но Инетис говорила, что ее чувства к нему видны как на ладони. И ее сердце наверняка сейчас с ним, и это о нем она едва не плакала, когда пришла сюда. Но не Серпетиса надеется Унна спасти с помощью прорицаний.

Она хочет спасти только Асморанту. Только ради Цветущей долины она поддерживает это поистине безумное решение Инетис. Безумное — потому что оно может погубить не только ее, а нас всех, но ни если мне и Унне терять нечего, то Инетис есть, за что держаться, и я использую это, как последнюю попытку заставить их одуматься.

— Мланкин заберет у нее Кмерлана. Он заставит ее вернуться угрозами.

Лицо Унны на мгновение озаряет внутренний свет, и она почти улыбается.

— Кмерлан — храбрый мальчик, — говорит она. — Он пойдет с нами.

И я понимаю, что проиграл.

После ухода Унны я не нахожу себе места.

Легче сказать, чем сделать. Легче представить, чем решиться.

После бездействия, ожидания и смирения — непокорность, сопротивление, побег.

Я собираю свой скудный скарб и плачу за комнату хозяину в последний раз. Он разочарованно разводит руками — как раз к вечеру должны привезти новую шкуру, крепкую, теплую, хорошую. Очень жаль, что благородный решил их покинуть. С границы никаких новостей, все по-прежнему. Конечно, благородный может остаться до вечера, постой оплачен за целые сутки.

Мне удается раздобыть снежную лошадь. Уходят почти все деньги, что дала мне Унна, но я нахожу ту, что сможет увезти повозку, которую я арендовал на остатки колец. В повозку хозяин укладывает свежее сено и, расщедрившись, дает набитое травой одеяло. Не шкура, конечно, но я надеюсь на предусмотрительность сестры и Унны. Они обе знают, что путешествие будет не из легких. Поднимается ветер, и к ночи он становится только сильнее.

Я забираю одеяло в каморку, чтобы оно полежало в тепле. Короткий холодный вечер уже совсем скоро сменяется ночью. На пасмурном небе — ни звезд, ни Чеви. Хозяин, верный своему слову, приказывает работникам повесить на окно шкуру, и я поспешно разжигаю оставшимися брикетами орфусы очаг, пытаясь согреться перед долгим ночным путешествием.

Я надеюсь, что они передумают, но знаю, что этого не случится.

Я жду ночи, которая изменит все в моей жизни.

Снова. В который раз.

37. ОТШЕЛЬНИЦА

Инетис закутывается в меховую накидку, отдает Л’Афалии мешок с провизией, мне — мешочек с деньгами и узел с одеждой для Кмерлана. Сам Кмерлан бледен и дрожит, я слышу, как стучат его зубы, но он молча стоит у кровати и ждет, пока мы соберемся. Я тоже дрожу, но стараюсь не показывать страха. Только крепко сжимаю мешочек и прислушиваюсь к голосам из-за шкуры.

Ночная стража у дверей и окон лениво переговаривается, но мы не ждем смены караула или удобного момента. Нам нужно только слово мальчика, говорящего из чрева Инетис. Странно верить тому, кто еще даже не существует, странно полагаться на слова ребенка, не имеющего имени и говорящего с нами из утробы… Я прижимаю руку к сердцу, над которым остановилась метка Энефрет, и стараюсь успокоить себя.

Кмерлан и Инетис слышат одно и то же. Ребенок Инетис — ребенок Энефрет и самый сильный маг. Я должна верить в его силы так же, как верят Инетис и Кмерлан, как верит Л’Афалия, которая с тех пор, как ребенок заговорил, смотрит на правительницу Асморанты так, как смотрят на Мастера неразумные ученики. Она тоже верит.

И я тоже должна.

— Мама, — говорит Кмерлан, и почти одновременно взгляд Инетис обращается внутрь, когда она слушает голос своего сына. Ее лицо искажается судорогой боли, но она тут же пытается ее скрыть от нас и от ребенка: улыбается, поглаживает свой живот, кивает.

— Он говорит: сейчас. Идемте! — шепчет она.

И мы с Л’Афалией тут же выходим вперед, прижимая к себе мешки. Инетис должна идти между нами, посередине, для того, чтобы подействовала магия ребенка, которой он должен накрыть нас, как покрывалом. Это та же магия, что и у Энефрет, и мы с Инетис уже видели ее в действии, но все же сердце в груди у меня колотится и норовит выскочить через горло.

Огонь в сонной мы тушим — солдаты должны думать, что мы легли спать. Я снова думаю о том, что мы задумали, и в какой-то миг мне хочется отказаться от всего и вернуться обратно. Это не сработает, это слишком самонадеянно, слишком странно.

Но я должна верить, как верят они.

Мы откидываем шкуру, закрывающую вход в сонную, и выходим. Л’Афалия идет перед Инетис, я и Кмерлан — сзади. Я неосознанно подталкиваю фиоарну ближе к матери, и он даже не замечает моей нечаянной фамильярности. Он и сам готов прижаться к Инетис как можно плотнее.

Шкура опускается почти бесшумно, и стражники поворачиваются к ней, чтобы посмотреть. Легкое дуновение ветра касается их лиц, когда мы проходим мимо, и я задерживаю дыхание, надеясь, что они не услышат биение моего сердца. А оно стучит как бешеное.

Стражник скользит взглядом по моему лицу. В свете факела он наверняка должен увидеть шрам, и тесный коридор не дает мне возможности отступить и уклониться от этого взгляда. Внутренности связываются в двойной узел, но взгляд мужчины скользит по мне, как по пустому месту. Он звучно зевает и потирает глаза, и что-то бормочет себе под нос о бессонной ночи.

Этого и ждала Инетис. На это надеялась я.

Ребенок сделал нас невидимыми и неслышимыми для людей.

В свете факелов идти по коридору легко. Эта часть дома почти пуста, лишь сонная, где спят девушки, еще жужжит голосами. Но вход уже закрыт шкурой, и мы проскальзываем мимо незамеченными.

Легко и просто.

Мы выходим из дома и так же незаметно проходим мимо стражи снаружи. Я едва не задеваю локтем одного из вооруженных друсом мужчин и только чудом успеваю увернуться, когда он перекладывает друс из одной руки в другую. Ни Кмерлан, ни Инетис этого не видят, но по моему лицу струятся слезы страха. Я вытираю их рукавом корса, который на морозе сразу становится твердым. Мы скрываемся из виду, и вздыхаем с облегчением, остановившись у угла одного из самдунов, притулившихся прямо у дома правителя.

Инетис быстро объясняет Л’Афалии, как идти дальше. Она ничего не отвечает, только молча кивает в ответ. Ее синие губы кажутся черными во тьме. Мы перебежками движемся дальше, с каждым шагом удаляясь от дома правителя.

Мланкин уже пожелал сыну спокойного сна и вряд ли зайдет к нему до утра. Тогда же он вспомнит и об Инетис. Мы должны быть уже далеко к моменту, когда над Асморантой встанет солнце. Ребенок не сможет держать нас невидимыми постоянно, и часть пути нам придется проехать, скрываясь самим. Это пугает меня так же сильно, как Цилиолиса, с которым мы спорили шепотом до хрипоты, обсуждая план. Он называл его безумием. Я — спасением, но иногда это значит одно и то же.

Я оглядываюсь по сторонам, выдыхая в темноту облака пара. Кмерлан кашляет, заглотнув морозный воздух, и мы замираем, но нас никто не слышит. Магия пока действует. Нам надо бежать дальше.

Повозка, нанятая Цилиолисом, ждет нас на улице за самдуном, где он жил. Ему удалось достать только одну тяжеловозную лошадь за те деньги, что мы ему дали, и нам остается надеяться, что в пути не придется гнать изо все сил. Инетис не может ехать верхом с таким животом, и у нас просто нет выбора.