Бессмертный избранный (СИ)

И я краснею тоже.

От воспоминаний о прошлой ночи внутри все сжимается в комок, но рассказать о ней я никому не могу. Слишком много следов она оставила после себя: смятые простыни, легкую боль между бедер, припухшие, словно от бесчисленных поцелуев, губы. Кожа горела огнем, когда я протирала тело смоченной в ароматной воде с травами тканью.

Метка Энефрет светилась, как луна Черь в полнолуние, и я снова и снова натирала ее соком кроволюбки, чтобы спрятать от чужих взглядов.

Это была странная ночь. Это был невыносимо реальный сон, в котором мой муж и правитель земли от неба до моря и до гор пришел в мои асморские покои и подарил мне свою любовь. Это было неуместное и такое яркое напоминание о времени, когда все было хорошо, и я была счастлива.

Вчера ночью, в своем сне, я не была изгнанной из собственного дома правительницей страны, женой человека, ради которого отреклась от магии. Я была женщиной, которая любила и была любима.

И хоть я понимаю, что сон этот был всего лишь попыткой моего измученного разума убежать от реальности, мне бы хотелось его запомнить. И я то и дело вспыхиваю и улыбаюсь этим воспоминаниям. Эти крепкие жилистые руки, эти черные глаза, это согласное движение наших обнаженных тел на мягкой кровати. Я была тогда по-настоящему счастлива. Этот сон — горькое и сладкое напоминание о том, что я потеряла.

О том, чего больше не вернуть.

Унна снова смотрит на меня краем глаза, и я не выдерживаю. Мужчины отъехали чуть вперед, дав нам некое подобие уединения, и я могу быть уверена, что моего голоса они не услышат. Я снова пытаюсь встретиться с ней взглядом, и она снова отворачивается, и тогда я говорю:

— Ты постоянно смотришь на меня.

Она вздрагивает и закусывает губу. Я вижу, как она борется с желанием сказать правду и как напоминает себе о том, что теперь не обязана ее говорить. Ей трудно, но она справляется с собой. Устремив взгляд вперед, крепче сжимает поводья и молчит.

— Унна, — зову я. — Что-то случилось, что-то не так?

Она бросает быстрый взгляд вперед, на твердые спины мужчин и снова отчаянно борется с собой.

— Нет, — говорит она. — Нет.

Но все-таки не может сдержаться, и слова вырываются наружу.

— Инетис, ты помнишь вчерашнюю ночь? — Ее голос срывается. — Ты помнишь, что было?

Я вспыхиваю. Должно быть, сон был слишком ярким. Я кричала? Стонала? Я начинаю бормотать извинения, но она перебивает меня, не дослушав:

— Я не помню, что было. Но я проснулась оттого, что ноги мои мокрые и замерзли, и постель промокла. Я так и не смогла согреться. Лежала до рассвета, но ноги до сих пор словно в каменных башмаках. Совсем их не чувствую.

Я слушаю ее и вижу в глазах ее страх.

— Я куда-то выходила? Ты не заметила?

Я качаю головой. Я уснула, едва коснулась головой подушки. Только вышла однажды в отхожее место, но когда вернулась, Унна была на месте и спала в своей постели. Я говорю ей это, и она кивает так, словно уже знала.

— Я боюсь, что Энефрет все-таки приходила к нам ночью, — говорит Унна, и лицо ее белеет, становясь цвета серебряной Чеви. — Мы должны расспросить мужчин.

Она смотрит на меня, и когда я ничего не говорю, спрашивает:

— Ты точно не помнишь ничего странного? Ты сама спала, как обычно?

Я задаю себе тот же вопрос.

Мланкин и раньше мне снился. Я все еще любила его: не тирана, который выгнал меня из своего дома и своей постели и объявил меня мертвой, а человека с разбитым магией сердцем, мужчину с нежным голосом и ласковыми руками, прижимавшими меня к себе в морозные ночи долгих Холодов.

Мланкин мог быть добрым. Он мог смеяться над проделками маленького Кмерлана, касаться словно невзначай моего бедра, когда я проходила мимо, и дарить мне тот особенный взгляд, от которого мое тело вспыхивало желанием. Он мог радоваться жизни и наслаждаться ею рядом со своей женой и сыном.

До тех пор, пока дело не касалось магии.

Когда речь заходила о чарах и заклинаниях, глаза его подергивались льдом, как утренние лужи в начале Холодов, а дыхание становилось тяжелым и резким. Мланкин не говорил — выплевывал слова сквозь зубы, и слова эти били прямо в сердце. Упоминать имя матери я перестала именно потому. Каждый разговор о Сесамрин завершался напоминанием о том, что стало с посланным на ее поиски отрядом.

И со вторым.

И с третьим.

Мланкин поначалу хотел не убить ее, а изгнать, но с каждой неудачной попыткой терпение его, видимо, иссякало. Я перестала говорить о матери через два Цветения после наложения запрета, когда родила Кмерлана и у меня появились другие заботы. Я поклялась страшной клятвой, что не буду учить своего сына магии, даже если он обладает той искрой, из которой потом сможет возгореться магическое пламя. Я любила Мланкина, любила своего сына и ради них готова была отказаться от части себя, даже зная, что за это мне придется заплатить.

Мланкин отослал меня прочь, пока я была в беспамятстве, но теперь я готова была прийти к нему и потребовать то, на что имею право.

Несомненно, сегодняшний сон был плодом моих раздумий. Я убеждала себя в том, что надеяться мне не на что. Говорила себе, что не могу и не стану его прощать. Он убил мою мать, он солгал Кмерлану о моей смерти. Но память о былом возвратилась ко мне. Словно в насмешку разум вернул мне воспоминание о времени, когда все было почти хорошо. Воскресил во мне ту Инетис, которая верила в любовь своего мужа и считала, что вместе они смогут пройти через все на свете — если будут верить друг другу.

В день, когда меня поразило проклятие матери, мои надежды и мечты были безжалостно разбиты.

Я помню тот день, я еще не успела его забыть. После ночи страсти, так похожей на ту, что приснилась мне сегодня, Мланкин поднялся как обычно — рано. Прибыл фиур из Талаина, владения на северном краю Хазоира, и, судя по всему, дело не терпело отлагательств. Я помогла своему мужу заплести в косу светлые волосы, завязала традиционным узлом пояс сокрис, и снова улеглась в постель, потягиваясь и счастливо улыбаясь при воспоминании о словах, которые он шептал мне ночью. Кмерлан заглянул, чтобы пожелать мне доброго утра, и мы вместе с ним отправились в кухню, где нас ждала трапеза.

Я отпила холодного молока из плошки и надкусила кусочек лепешки, думая о том, чем мы с Кмерланом будем заниматься сегодня.

Мое следующее воспоминание — мокрые тряпки, которыми обкладывают мое горящее нестерпимым жаром тело сонные девушки, и слова Мланкина, звучащие словно издалека:

— Узнайте, что это за болезнь. Узнайте! Немедленно!

Вокруг меня вьются травники, и кто-то из них точно обладает магией — я чувствую ее, как прикосновение прохладного ветерка к горячей коже, но все они молчат, опасаясь сказать — и показать — слишком много.

О таких болезнях не говорят вслух в краях, где магия под запретом. В доме правителя Асморанты не должно звучать слово «проклятие», только не здесь, только не в сонной его молодой жены. И все же оно звучит.

— Лихорадка сожжет ее тело, — говорит один из травников дрожащим голосом. — Для тебя она, скорее всего, не опасна, нисфиур, но ей принесет мучения и смерть.

Я тогда услышала эти слова, но не поняла, что говорят обо мне. Я не готова была умереть. И теперь, когда я выжила, я не готова потерять своего сына. Пусть даже муж уже отказался от меня.

Мланкин снился мне и в доме Мастера. Во сне он просил у меня прощения и говорил о том, что теперь, когда магия ушла, я снова могу вернуться, и все будет как раньше. В глубине сердца мне хотелось, чтобы было так. Чтобы его предательство оказалось ошибкой, которую он совершил от испуга, от страха за свою жизнь и жизнь своего сына.

Но слова мигриса сказали мне о другом. Мланкин не может взять одну жену, если другая жива, но он может отречься от жены, которая нарушила закон. Он может отослать меня в Тмиру, обратно к отцу, если докажет, что я — преступница.

Но я не сдамся так просто. Не сдамся.

В задумчивости я пришпориваю лошадь и почти догоняю мужчин, оставив Унну позади. Серпетис оборачивается, чтобы бросить на меня быстрый взгляд, и я чувствую, как вспыхивает мое лицо, когда наши глаза встречаются.

В моем сне Мланкин был так похож на него.

Метка Энефрет на запястье неожиданно начинает болеть, и я подношу руку к губам, чтобы подуть на нее. Придержав лошадь, я позволяю Унне догнать себя. Она ничего не спрашивает, но я почти могу угадать ее мысли.

Мы выезжаем на пригорок, и вдали показывается какая-то небольшая деревенька. Цили говорит, что это Шуршины. Серпетис предлагает устроить передышку. Мигрис и рабрис намерены ехать дальше, и все взгляды устремляются на нас.

— Я хочу добраться до Асмы побыстрее, — говорю я.

Мигрису не нравится вызов в моем голосе, но он почтительно склоняет голову, поддерживая мое решение.

Он предлагает проехать через деревню, чтобы не терять времени. Дорога превращается в центральную улицу, которая заканчивается новой дорогой. Я пытаюсь отвлечь себя от размышлений, считая дома. Два, девять, дюжина, четыре дюжины. Шуршины — совсем небольшая деревня. Я вижу мельницу у ручья, деревенскую лавку, дом травника со связкой трав над дверью. Домики выстроились вдоль дороги, и деревенские могут вдоволь налюбоваться проезжающими мимо чужаками.

Только вот на улице особенно никого и не видно. В это время в Тмиру деревенские обычно заняты на полях. Готовят землю к зиме, собирают солому, поздние овощи, выкапывают головы ползуна — растения, которое, если его не заметить, за зиму протянет тонкие корешки по всему полю и весной не даст взойти ни единой травинке. Вдалеке мягко ржет лошадь, из ближайшего хлева отзывается корова. Все как обычно.

Две или три женщины стирают в ручье у мельницы белье, они поднимают головы, заметив всадников, но тут же опускают их, возвращаясь к работе. Им некогда любопытничать. Мальчишки в теплых корсах, а те, что поменьше, уже и в шапках, выбегают навстречу, стоят у края дороги, пожевывают сухие травинки, разглядывают мигриса, обсуждают белые волосы Серпетиса. Мое лицо им незнакомо — откуда бы, я не выезжала за пределы Асморы шесть Цветений, но они разглядывают мою поношенную одежду, которая так не похожа на добротную, с иголочки, одежду мигриса, рабриса и Серпетиса.

Наместник вчера долго извинялся. У него была одежда для мужчин, и Цили даже достался хороший корс без дырок на рукавах. Но женской одежды у него не было, а предложить корс какой-нибудь работницы правительнице Асморанты он не решился. Унна же отказалась менять платье. Вцепилась руками в воротник рубуши так, словно Асклакин приказал ей раздеться прямо у нее на глазах.

— Ты больше не ученица, — сказала я ей. — Тебе нужно сменить наряд. Сколько ты носила эту одежду?

Но она только молча смотрела на меня и перебирала пальцами складки ткани. Я отступилась.

Из своего дома выходит фиур, дородный высокий мужчина с лопатой в руке. Мальчишки бегут к нему, наперебой указывая на нас пальцами, а мигрис кивает в знак приветствия и направляет лошадь дальше. Фиур отвечает коротким кивком, но потом переводит взгляд на меня, и его рот открывается в безмолвном удивлении.

Не каждый день мимо проезжает живой мертвец. Наверное, фиур бывал в Асморе и заезжал в дом Мланкина. Он несомненно узнал меня и теперь спрашивает себя, не морок ли это, не привиделось ли. Фиур растерянно кланяется, и я наклоняю голову в ответ. Мальчишки пялятся на меня, на своего господина, и тот вдруг отвешивает ближайшему из них крепкую оплеуху.

— Поклонитесь, олухи! Это син-фира Инетис! Кланяйтесь!

— Но она же умерла! — выкрикивает кто-то дерзко.

Фиур рычит, и мальчишки покорно бухаются на колени в сухую траву. Я снова наклоняю голову, пальцы сжимают поводья так, словно от них зависит моя жизнь. Цили предлагал мне скрыть лицо, сохранить известие о своем возвращении в Асмору в тайне, но Инетис больше не станет прятаться и отрекаться от себя самой. Я натягиваю поводья, и лошадь останавливается. Я спрыгиваю на землю. Серпетис оглядывается, и, хоть я и прошу его жестом двигаться дальше, тоже спешивается, подходит ко мне, оказываясь рядом и чуть впереди — словно защищая. Мне и приятна, и неприятна его защита, но я принимаю ее без единого слова.

Фиур смотрит на меня сверху вниз, в его глазах — почти ужас. Магия ушла, а значит, я настоящая, а значит…

— Я не умерла, — говорю я ему четко, и мальчишки таращат на меня глаза, а кое-кто похрабрее даже подходит ближе, чтобы украдкой протянуть руку — и тут же отдернуть ее под строгим взглядом светловолосого великана, стоящего рядом со мной. — Я была изгнана, но теперь возвращаюсь домой.

Я слышу, как выплевывает ругательства мигрис. Мой голос разносится по улице, и я вижу, как из дверей домов одна за другой высовываются головы. Мужчины и женщины смотрят на меня, пытаясь понять, кого видят перед собой, чей голос слышат.

— Поклонитесь син-фире Инетис, — снова рычит фиур, и до меня доносится все нарастающий гомон удивленных голосов. Один за другим выглянувшие наклоняют головы, и я наклоняю голову в ответ, стараясь сдержать вдруг охватившую тело дрожь.

Мигрис и рабрис возвращаются назад, их лошади нетерпеливо гарцуют рядом с моей, лица непроницаемы.

— Нам нужно ехать, — говорит мигрис. — Идем, Инетис.

— Многие из вас ждут домой своих жен и мужей, — говорю я, глядя фиуру в лицо. — Многие не знают, что будет теперь, когда магия покинула Асморанту.

Но, похоже, в этой деревне знают.

— Вчера через Шуршины прошла целая толпа магов, син-фира, — отвечает мне фиур почти сразу, не колеблясь. — К нам вернулось лишь двое из десяти изгнанных. Ты можешь посмотреть на них. Они еще не проснулись после попойки, которую устроили вчера. Проводить тебя в хлев, син-фира?

Я качаю головой. Что я хотела услышать в ответ на свои слова? Радостные крики? Просьбы о помощи? Вздох облегчения?

— Как ты принял тех, кто вернулся, фиур? — спрашиваю я.

— Наши маги служили на благо Шуршин, — отвечает он. — Наши лошади не болели, а поля всегда давали хороший урожай. За шесть Цветений запрета ничего не изменилось благодаря наместнику, который посылал нам зерно и одалживал лошадей, чтобы вспахать землю, если было нужно. Мы не страдали без магов. Мы в Шуршинах не бедствовали, син-фира, за нас не беспокойся. В других землях, далеких от Шина, было тяжелее, но мы здесь жили хорошо.

Я спрашивала не о том, и не такой ответ мне был нужен. Я настаиваю:

— Будет ли у вас работа для магов? Дадите ли вы им кров?

Фиур пожимает плечами.

— Те двое, что вернулись, умеют держать в руках косы и топоры. Мы найдем им занятие. И за это не беспокойся. Тот, кто хочет работать, найдет себе здесь дело по сердцу.

— Инетис, — снова окликает меня мигрис. — Син-фира, нам пора двигаться дальше.

Мальчишки уже потеряли ко мне интерес и разбегаются кто куда. Серпетис касается моей руки — почтительно, но твердо.

— Идем, — говорит он. — Здесь нечего больше делать.

Я вспрыгиваю в седло, оглядываюсь вокруг. Возле пары домов стоят люди, еще несколько голов высунулось в окно, и, судя по взглядам, их больше интересую я сама, нежели то, что я говорю.

— Передайте магам, которые придут, — громко говорю я, — что син-фира Инетис жива. Что если тем, кто носил магию, будет нужна помощь, они могут прийти за ней ко мне. Что если вам всем будет нужна помощь, вы можете прийти за ней ко мне.

Я трогаю лошадь, чувствуя, как горит под рукавом знак Энефрет. Мланкин будет зол, когда узнает — он несомненно будет зол. Я даю обещания не от его лица, а от своего, как правительница Асморанты, а не просто жена великого мужа. Но я хочу, чтобы слухи обо мне дошли до него раньше, чем я приду. Я хочу, чтобы как можно больше народу узнало меня, увидело меня и услышало.

Потому что тогда ему тяжелее будет стереть меня с лица земли снова, притвориться, что меня не было, снова отправить меня в небытие.

Он заставлял меня смотреть, как гибнет мой народ, и я ничего не могла сделать — потому что была для своего народа никем. Просто Инетис, еще одной женой владетеля Цветущей долины. Еще одним именем, пришедшим на смену имени Лилеин, которую помнили за красоту — и молчаливую покорность, в конце концов, сгубившую ее жизнь.

Мланкину нужен был еще один ребенок на случай, если наследник умрет, и он мучил Лилеин своей страстью, пока маги травили ее тело эликсирами, призванными вернуть ее чреву способность выносить и родить новое дитя, но лишившими ее, в конце концов, разума.

Мланкин должен был знать, что магия не всесильна. Он должен был отказаться — после десяти Цветений неудачных попыток, после смерти трех детей — троих мальчиков, которых Лилеин родила раньше срока. В конце концов тело Лилеин сломалось — так же, как сломался намного раньше ее рассудок.

Я знаю это теперь, потому что это тоже было в моем сне.

Я знаю это, потому что сам Мланкин рассказал это мне.

Я не хочу быть той, которую не знают и не помнят. Народ почитал память о красоте Лилеин, но знал ли он о ее страданиях и жестких муках?

Знак Энефрет на запястье жжет невыносимой болью, и я бездумно пускаю лошадь вперед. Я не знаю, как далеко я могла бы ускакать, если бы не твердая рука Серпетиса, ухватившая поводья и заставившая мою лошадь замедлить ход. Его глаза кажутся сверкающими черными камнями на покрытом дорожной пылью лице, его голос так тих, что его могу слышать только я.

— Подожди остальных, — говорит он. Светлые волосы выбились из косы и бьют его по плечам и щекам, задевают мое лицо, раздуваемые ветром.

Я перевожу взгляд на руку Серпетиса, все еще сжимающую поводья.

— Отпусти. — И он тут же убирает руку.

— Что случилось с тобой, Инетис? — спрашивает он, обжигая меня черным пламенем своих глаз, так похожих сейчас на глаза своего отца. — Почему ты говорила им то, что не имеешь права говорить без позволения и одобрения правителя? Мигрис доложит отцу о твоих словах, можешь не сомневаться, и ему это наверняка не понравится.

Я знаю его всего три дня и три ночи. Но я говорю ему правду — как маг, который не может скрывать свои мысли.

— Твой отец отправил меня на смерть однажды, — отвечаю я. — Я не хочу, чтобы это случилось во второй раз. Ты слышал, что сказал Чормала. Мланкин ищет новую жену, он готов от меня отказаться. Если я приеду тайно, скрываясь, ему будет легко избавиться от меня снова.

— А так ты разозлишь его, — говорит Серпетис. — Не стоит противостоять так открыто своему правителю, даже если он твой муж. Моя названая мать никогда не перечила отцу. Ты ведь хочешь остаться в Асме, хочешь вернуть себе сына? Так ты ничего не добьешься. Он не простит тебя.

Прощение? Я едва сдерживаю смех, готовый сорваться с губ. Мне не нужно его прощение. Мне нужно, чтобы мой сын узнал, что я жива. Мне нужно, чтобы Мланкин позволил мне быть с ним, пока не наступит следующее двоелуние, и Серпетис не станет настоящим правителем Асморанты.

— Я не вижу других путей, — говорю я все так же честно. — Только так. Только показать ему, что я не боюсь его.

— Неповиновением и дерзостью? Я не стану перечить своему отцу, если он решит тебя наказать за это. Не ты обладаешь властью в Асморанте, Инетис, а он. И говорить ты должна только то, что сказал бы он, будь на твоем месте. Моя мать управляла делами деревни наравне с отцом. Но ни одно решение она не принимала без него.

Он замолкает лишь на мгновение.

— Я расскажу отцу о том, что было в лесу. Я настою на том, что твоя помощь нам нужна, и он поймет.

Я прищуриваюсь, пристально глядя ему в глаза.

— Зачем это тебе? Насколько я поняла, ты к магам не питал горячей любви. Что изменилось?

Серпетис сжимает губы на мгновение, превращая рот в тонкую линию, перерезающую его лицо.

— Изменилось все, — говорит он.

28. МАГ

На землю спускается темнота, и мы вот-вот доберемся до Брешин, где проведем эту ночь. Сумерки уже туманом осели в овраге, и влага забирается под корсы и заставляет ежиться. Ночи становятся все холоднее. Скоро лужи начнут замерзать, а там и Холода. Осталось недолго, и с севера придет снег, и земля покроется им сколько хватит глаз — от края вековечного леса до самых пустынь Алманэфрета.

Я не знаю, где встречу первый день Холодов. В доме Мланкина, в клетке, на пути в Тмиру? Уже завтра мы достигнем Асморы. Уже к вечеру можем войти в Асму. Уже ночью моя сестра и ее пасынок переступят порог дома владетеля Цветущей долины. Что будет потом?

Я кошусь на Унну, но она кажется совсем спокойной. Я не знаю, зачем она пошла с нами. Потому что решила подчиниться воле Энефрет или из-за Серпетиса, при взгляде на которого постоянно заливается краской? Она глупа и в первом, и во втором случае.

Мысли о богине преследуют меня неотступно. Где Энефрет, куда она делась? Почему покинула нас, почему оставила нам только знаки на коже и обещание вернуться?

Инетис идет по деревням, оставляя за собой шлейф обещаний, которые не может выполнить. Серпетис рядом с ней во время ее коротких речей, мигрис и рабрис с молчаливым неодобрением держатся поодаль. Я пытаюсь поговорить с сестрой, но Серпетис не отходит от нее ни на шаг. И Инетис позволяет ему это.

Она держит его близко — ближе, чем следовало бы. Я, ее брат, иду вместе с ней в дом своего заклятого врага, а она воркует с его сыном и едва удостаивает меня словом.

Такова воля Энефрет или ее собственная, Инетис, воля?

— Инетис, тебе стоит быть благоразумной, — говорю я.

Мы сидим у ручья — это последний перед Брешинами привал, короткий — сходить по надобности, попить, размять уставшие ноги — и я разглядываю свое отражение в серой воде, украдкой замазывая кроволюбкой выступивший краешек колеса Энефрет. Я бы не заметил его днем, но в сумерках золотистое сияние кажется особенно ярким. Инетис сидит рядом, метка на ее запястье сверкает, как начищенное денежное кольцо. Она мнет в пальцах толстый темный лист кроволюбки, чтобы выступил сок, и кладет его на запястье, позволяя соку впитаться в кожу. Серпетис о чем-то говорит с мигрисом поодаль, рабрис отошел по надобности за холм, а Унна растерянно стоит возле своей лошади, гладя ее шее и дожидаясь остальных.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает у меня Инетис, выбрасывая выжатый лист в воду. Ручей тут же уносит его прочь.

— Не делай вид, что не понимаешь, — говорю я, поднимая на нее глаза. — Разве ты забыла, как твой муж поступил с тобой? Ты решила снова стать примерной женой? Принести новую клятву верности убийце своей матери?

Инетис бледнеет, но взгляда не отводит. Наклонившись ко мне, она пристально глядит мне в глаза, облизывает нижнюю губу.

— Нет, — говорит она. — Не женой. Я не хочу возвращаться к Мланкину. Я решила снова стать матерью своему сыну, Кмерлану. Если ты не забыл, в доме Мланкина по-прежнему живет мой сын.

Я не забыл. Я даже видел Кмерлана как-то раз — если не считать того дня, когда он пришел попрощаться со своей умирающей от лихорадки матерью, пока я стоял в комнате, спрятанный под чарами мозильника. Мальчик был похож на Инетис, похож на Сесамрин — но повадки у него были отцовские, и в голосе, когда он прощался с матерью, звучал только страх. Не страх потери. Страх перед магией.

— Ты должна показать ему, что с тобой нужно считаться, — говорю я, и взгляд Инетис вспыхивает удивлением, словно я сказал то, что она уже слышала. Я понижаю голос, чтобы Унна не смогла разобрать слов. — Нас много, Инетис. В Асморанте много тех, кто потерял все, что имел, за эти шесть Цветений. Люди хотели бы вернуться к себе домой, но некоторым уже некуда идти.

Она молчит и только смотрит на меня.

— Ты не видела, что творилось вдали от Асморы, Инетис. После того, как догорели костры, магов согнали в людское стадо — угрожая друсами, убивая за неосторожное слово, за неосторожный жест. Их погнали в вековечный лес, как скотину — и никто не мог вступиться, не рискуя жизнью. Именем Мланкина магов выгоняли из домов. Именем Мланкина уводили мужей от жен, отцов от детей. Ты не слышала того, что слышали мы с Унной, пока стояли на улице возле дома наместника. За снятие запрета Мланкину далеко не благодарны. Уж поверь мне.

— Цили, я видела эти казни, — говорит она. — Я была там, я чувствовала вонь этих костров. Не тебе мне рассказывать о том, что творилось тогда.

— Твой отец потерял жену, сына и дочь, — перебиваю я. — Он бы хотел, чтобы ты отомстила Мланкину, а не бежала в Асму, чтобы снова забраться в его постель.

Она отшатывается, словно я сказал неправду. Но во мне кипит гнев. Я слишком хорошо помню лицо отца, увидевшего, как я вошел в комнату матери. Слишком хорошо помню на его лице выражение отчаяния — потому что я вернулся, а она не вернется никогда. Я не говорил Инетис о покрывале, которое взял из дома. Когда на нас напали те люди в лесу, я потерял его, но утром, выйдя на поляну из дома Мастера, увидел, что оно лежит там — у самого порога, словно ждет, когда я возьму его.

Энефрет не позволила мне лишиться того, за чем отправляла в дом отца. И я тогда опустился на колени возле этого куска ткани, взял его в руки и прижал к лицу, вдыхая запах. Покрывало пахло пылью и травами, которые когда-то скрепляли ткань магическими чарами. Оно пахло матерью, и я вспоминаю о Сесамрин сейчас, пока Инетис объясняет мне, почему решила вернуться в дом ее убийцы.

— Моя мать умерла, да, — выговаривает она четко. — Но мой брат может позаботиться о моем отце, а о моем сыне некому позаботиться. Мланкин не отдаст его мне, и я не готова отказаться от Кмерлана. — Она протягивает руку и касается моей руки. — Ты не знаешь его, Цили. Ты бы его полюбил. Мой сын — добрый доверчивый мальчик, но в руках отца он как глина.

Инетис качает головой.

— Из него можно лепить что угодно, потому что он обожает Мланкина, он хочет быть таким же, как его отец. А я не хочу, чтобы он становился таким же. Это мой сын. Внук моего отца, самого доброго человека на свете. Я не хочу, чтобы в нем поселилась жестокость.

— А твой сын знает, что ты жива? — Она вздрагивает и убирает руку, но я не собираюсь смягчаться. — Если ты вернешься, как ты объяснишь ему, что случилось? Ты скажешь, что отец обманул его?

— Мланкин сам все объяснит, — говорит Инетис.

Я смеюсь и обрываю себя, когда понимаю, что в смехе моем звучит почти издевка.

— А я объясню все нашему отцу. Хорошо, Инетис. Я понимаю тебя.

Я поднимаюсь, запахиваю полы корса и отхожу от ручья, оставляя Инетис в одиночестве.

Я знал, что она намерена ехать в Асму. Я знал, что она хочет увидеть своего сына, и ей для этого придется увидеться с Мланкином, как ни крути. Я злюсь на нее, но я с ней, и это не потому что нас отметила своим знаком Энефрет.

Мы пускаемся в путь снова — до Брешины всего ничего, и нам надо добраться до деревни до наступления ночи. Я ловлю себя на том, что жду появления Энефрет — в сгустке темноты, клубящемся на дороге, в шелесте сухой высокой травы, из-за холма, на который неторопливо взбираются наши уже порядком уставшие лошади. Она должна прийти или подать нам знак. Я знаю. Я чувствую ее присутствие вокруг нас. И Унна тоже чувствует — потому что то и дело оглядывается по сторонам, словно ища что-то в темноте, которая становится совсем густой. Такой, что можно потрогать пальцами, если протянуть руку.

Чевь спряталась на ночь за низкими серыми тучами, и ее сегодня не стоит искать на небе. Впереди горят огни Брешин, и только они развеивают эту тьму. Мы спешиваемся и берем лошадей под уздцы — по такому мраку страшновато ехать верхом. Мигрис достает из седельной сумки факел, и нам приходится повозиться, чтобы зажечь его — без магии это не так-то просто. Наконец, неяркое пламя вспыхивает, разгоняя мрак вокруг.

— Мы остановимся в первом же доме, — говорит мигрис. — Не всякий будет готов дать приют для шестерых, но постарайтесь не разбредаться, если придется разделиться. Мы должны быть готовы выехать самым ранним утром. Инетис. Я прошу тебя не говорить о том, кто ты, без особой надобности. Ночью не стоит распространяться о своем восстании из мертвых.

Мы идем в полном молчании, и огни деревни становятся все ближе. Мы должны уже слышать голоса, лай собак, мычание коров, ржание лошадей, но впереди нас только неподвижные огни, которые становятся все ярче и ярче, пока не превращаются в огромные костры, горящие посреди поля.

Никаких следов деревни. Только тишина и пламя, вздымающееся до неба, на котором нет звезд.

Лошади беспокойно фыркают, и я слышу рядом тяжелое дыхание Унны, которая первой находит в себе силы сказать то, что кто-то уже должен сказать.

— Это морок, — срывается ее голос. — Это пламя рождено магией.

— Глупости, — обрывает мигрис. — Магия исчезла, откуда здесь морок? Должно быть, мы сбились с пути. Остановимся и дождемся утра.

— Да посмотрите же, — говорит она. — Мы видели деревню, видели дома, а теперь их нет. Как можно сбиться с пути за несколько шагов?

Унна оборачивается ко мне, но ее лица я в темноте не вижу. Пламя факела заставляет блестеть ее глаза, и они смотрят на меня, ища поддержки.

— Это Энефрет, — говорю я, и уверенность наполняет меня сразу же, как ее имя срывается с губ. Я знаю, что это она, это не может быть никто другой. — Это наверняка она. Она ждет нас, идемте!

Я пускаю лошадь вперед, слыша позади себя окрик Инетис. Я обгоняю мигриса и рабриса, направляясь к кострам, которые, кажется, взметаются к самым облакам. Пламя пляшет, рассыпаясь искрами, но я не чувствую жара, когда оказываюсь между кострами. Они кажутся холодными и меняют цвет на ярко-желтый, когда я приближаюсь и заставляю лошадь остановиться.

— Цили! — слышу я издалека голос Инетис. — Цили, остановись! Погоди же!

Но это не она догоняет меня. Это Унна, и ее освещенное огнями лицо, кажется, само горит.

Она останавливает лошадь рядом, оглядываясь вокруг. Я не вижу и не слышу в ней страха, и ее голос звенит, разрезая ночь:

— Это магия. Это не настоящее пламя. Смотри, — Унна пускает лошадь в костер, и я едва сдерживаю крик, когда они скрываются в огне. Но лошадиная морда тут же показывается обратно, и Унна выходит из пламени жива и невредима. — Это пламя Энефрет, такое же, как было в доме, где она дала нам с Инетис наши знаки.

Почему она говорит об этом так громко?

Я замечаю стоящую вокруг тишину не сразу. Не слышно топота копыт, не слышно голосов мигриса и рабриса, не слышно Инетис. Я зову ее, и голос кажется слабым и тонким.

— Мы здесь одни, — говорит Унна, направляя лошадь ближе ко мне. — Что случилось? Где мы? Куда пропали остальные?

Эта тишина, эта тьма вокруг — мир словно надвигается на нас, вынуждая жаться к пламени, держаться в круге яркого желтого света. Но мне не страшно. Я просто жду — и я знаю, что дождусь.

— Я никого не вижу, — говорит Унна. — Где факел мигриса? Где Инетис?

— Инетис! — зову я снова. — Серпетис!

Несколько мгновений, и костры вспыхивают, чтобы погаснуть — все разом, оставив нас посреди черной ночи. Унна тяжело дышит рядом, и я протягиваю руку, чтобы коснуться ее и сжимаю ее холодную ладонь, слыша прерывистое «спасибо» и ощущая слабое пожатие в ответ.

— Что с нами будет? — спрашивает она.

— Унна! — раздается вдруг голос Инетис. — Где вы? Я не вижу вас!

Мы наперебой начинаем звать друг друга, и голос Инетис звучит совсем близко, но сколько я ни протягиваю свободную руку во тьму, не могу коснуться сестры.

— Это какой-то морок, — отчаянно говорит Инетис. — Это чары Энефрет не позволяют нам коснуться друг друга.

— Где мигрис и рабрис? — Это голос Серпетиса. Он тоже близко, но тоже недосягаем для прикосновения. — Они следовали за нами. Они должны были быть здесь.

— Их здесь нет, — говорю я. — И не будет. Разве ты не слышал Инетис? Это все чары Энефрет, и им поддаемся только мы. На нас метки. Мы отмечены. Мигрис и рабрис здесь ни при чем.

— Мне страшно, — шепчет Унна. Ее рука в моей руке покрывается липким холодным потом, но я не отпускаю ее, потому что просто боюсь потерять в этой кромешной тьме.

— Энефрет! — зову я.

— Что ты делаешь? — спрашивает Серпетис. — Зачем…

— Энефрет! — снова кричу я, и на этот раз не зря. Погасшее было пламя взвивается вверх, и мы вдруг оказываемся лицом к лицу: я, Инетис, Серпетис и Унна стоим друг напротив друга и моргаем, пытаясь привыкнуть к свету.

К ослепительному свету утреннего солнца.

— Я решила облегчить вам путь, — говорит Энефрет, появляясь из ниоткуда и шагая к нам по сухой траве.

Она выглядит как обычная женщина: штаны-сокрис, теплая рубуша с высоким воротником, отороченный мехом корс, крепкие башмаки. Темные волосы заплетены в косу, смуглая кожа кажется коричневой в свете дня. Энефрет держит под уздцы вороного коня, и он фыркает, заметив наших лошадей. Те настороженно дергают ушами и молчат. Мы тоже насторожены и тоже молчим.

Я оглядываюсь вокруг. Ни следа мигриса или рабриса, ни следа Брешин, хотя эта местность мне определенно знакома. Эти луга я проезжал по пути в Шинирос, и, хоть я и не совсем уверен, мне кажется, мы в Асморе. Другие лишь растерянно оглядываются по сторонам — но они и не могут знать эти места, они никогда не выезжали за пределы Шинироса. Разве что шембученка. Но Унна выглядит такой же растерянной…

— Я пойду с вами, — говорит Энефрет, и я забываю о том, что только что думал.

Унна испускает удивленный вздох, по лицу Серпетиса пробегает судорога.

— Зачем? — спрашивает он. — Ты пойдешь с нами в дом моего отца?

Серпетис так глуп. Это не Энефрет пойдет с нами в дом Мланкина. Это мы пойдем с ней туда. Она пришла и теперь намерена убедиться в том, что мы исполним то, что она для нас задумала. Я вижу, как бледнеет Инетис, которая так и не рассказала мне о том, что слышала в ту ночь, когда к ним с Унной явилась Энефрет.

— Да, — кивает Энефрет. — Вы носите мои метки. Я пойду с вами.

Взгляд Энефрет задерживается на Серпетисе, и мне это не нравится. Потом она поворачивает голову и смотрит на Инетис, и мне это не нравится еще больше.

— Мы уже в Асморе, — продолжает она, подтверждая мою догадку. — Я перенесла вас к Чинамину, здесь мы отдохнем, чтобы потом отправиться в путь.

— Что с мигрисом и рабрисом? — спрашивает Серпетис.

Энефрет пожимает плечами.

— Они уже в Асме.

— Что они расскажут Мланкину? Он решит, что магия не ушла из Асморанты, — говорит Инетис. — Он может уже сегодня снова вернуть запрет.

— Я уже говорила, что не враг тебе, — отвечает ей Энефрет. — Ваши мигрис и рабрис крепко спят и по пробуждении ничего не будут помнить. Будут знать только, что привезли вас в Асму. И вам советую говорить так же.

Она смеется.

— Нам лучше не стоять на месте. Они не проспят очень долго.

Мы взбираемся на лошадей и продолжаем путь. Глаза у меня вскоре начинают слипаться — над головой солнце, но тело мое не помнит этой ночи и хочет отдохнуть. Энефрет едет рядом, она поглядывает на меня, словно знает, что я хочу ей сказать.

— Ты можешь управлять человеческим разумом, — говорю я, и все прислушиваются к моему голосу

— Я могу почти все, — Энефрет улыбается легкой соблазнительной улыбкой. — Почти.

Уже совсем скоро мы добираемся до Чинамина. Это маленький городок за десяток мересов от Асмы — совсем близко, мы доедем от него до сердца Цветущей равнины меньше, чем за полдня. Энефрет спешивается и ведет нас к лучшему самдуну в городе, где платит денежными кольцами за сытную трапезу и комнаты для нас. Она отдает ровно столько, сколько просит хозяйка, низкого роста женщина с бородавкой на верхней губе.

— Ты могла бы убрать это с ее лица? — спрашиваю я, когда мы поднимаемся наверх, в комнатки под крышей, где сможем освежиться и отдохнуть перед последним переходом.

— Могла бы, — говорит Энефрет. — Но магии больше нет в вашем мире, помнишь? Я передам ее избранному. Пусть он творит волшебство.

И я не знаю, что сказать ей в ответ.

Мы с Серпетисом ложимся спать в одной комнатке, женщины — в другой, отделенной от нашей тонкой хлипкой стеночкой. Меня гложет любопытство, но не оно заставляет меня лежать, глядя в потолок, и вслушиваться в звуки за стеной, хотя глаза слипаются, а в голове стоит туман.

— Уже сегодня мы будем в Асме, — говорит Серпетис сонно. — Что ты намерен делать дальше, маг?

Неужели мое имя так сложно запомнить и произнести?

— Все зависит от воли Энефрет, разве ты еще не понял? — спрашиваю я. — Она не уйдет. Она не позволит уйти нам. Она пришла, чтобы быть с нами.

Он молчит. Я почти засыпаю, когда слышу его голос:

— Думаешь, избранный, о котором она говорила — один из нас? — Он говорит что-то еще, и в сонной полудреме я разбираю только имя Инетис.

Я заставляю себя вынырнуть из забытья.

— Что ты сказал?

— Мне кажется, Инетис знает больше нашего, — говорит Серпетис. — Может, избранный — это она? Потому она и говорила так смело и открыто с людьми в деревнях. Она что-то знает.

— Моя сестра не стала бы от меня ничего скрывать, — говорю я.

Лгу — и это я, маг, который еще недавно не знал, что такое ложь.

— Не думаю, — говорит Серпетис. — Я видел, как вы говорили у ручья. Не похоже, что у вас доверительные отношения. Скорее, похоже, что ты плохо знаешь свою сестру.

— Не смей даже пальцем коснуться Инетис, — говорю ему я.

И он поднимается и выхватывает откуда-то друс и бросает его прямо в меня. Острая боль пронзает мою грудь. Темнота накрывает меня, и в этой темноте на небе горит ярким светом крутящееся колесо — такое же, как у меня на шее.

Мне кажется, я спал всего пару мгновений, но солнце уже высоко, а значит, нам пора в дорогу. Я сажусь на постели, дотягиваюсь до тазика с чистой водой, умываю лицо. Самдун и в самом деле хороший. На лавке лежит чистое полотенце, в углах — связки трав, чтобы отпугивать грызунов, каменный пол подметен, на постели — простыни из домотканого крепкого полотна, и кажется, на них до нас никто не спал. Я достаю из-за пазухи последний лист кроволюбки и намазываю шею. Вода в тазу становится красноватой, когда я смываю сок с пальцев.

В дверь стучат. Стук настойчивый, и я знаю, что это Энефрет. Серпетис вздрагивает и быстро просыпается. Он помнит, что сказал мне, и я помню, что сказал ему. Мы не разговариваем и не смотрим друг на друга.

— Выходите, — говорит Энефрет за дверью. — Мы должны добраться в Асму до заката. Нельзя медлить.

Мы проверяем друг у друга метки и спускаемся, и я снова хмуро наблюдаю, как Серпетис и Инетис обмениваются взглядами. Она смотрит и на меня, но быстро отводит глаза, когда замечает выражение моего лица.

Энефрет расплачивается за сено, съеденное лошадями — снова ровно сколько сказано, не больше, и мы снова садимся в седла. Теперь до Асмы мы сможем добраться без остановки, и это одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что конец пути, и плохо — потому что никто не знает, что нас там ждет. Кроме Энефрет.

И всех гложут те же самые мысли. Инетис молчит и кусает губы, Серпетис молчит и щурится, поглядывая по сторонам, Унна молчит и поглаживает гриву своей кобылы, бездумно, находясь думами где-то далеко отсюда.

Энефрет сидит в седле как влитая. Вороной ее конь красив и статен — гордость любого хозяина. Я не знаю, где она взяла его, у кого, возможно, украла.

Где она находится, когда ее нет в нашем мире? Где она была до того, как пришла к нам и куда уйдет потом? Настоящий ли это конь или порождение ее всесильной — почти всесильной магии?

С холмов дует ветер, и он несет перемены.

Впереди уже виднеется Асма — дома, дома, снова дома, раскинувшиеся на трех холмах. Это муравейник. Город гомонит тысячей голосов, и в каждом из них мне слышится вопрос.

Зачем ты идешь сюда, путник? Что ведет тебя в наш город? Почему ты возвращаешься туда, откуда бежал под покровом ночи?

— Сколько людей, — говорит Унна.

На подходе к городу мы видим большую толпу. Со стороны Обводного тракта все еще течет человеческая река, и, кажется, мы догнали тех, кого провожали взглядами в тот день у дома наместника. Людей много, некоторые одеты в настоящие лохмотья и едва держатся на ногах, но большинство здоровы и крепки, и не отводят взгляда. Охранный отряд у ведущей в город большой дороги выглядит неприветливо. Рослые воины с друсами хмуро оглядывают проходящих мимо, но не препятствуют — пока не препятствуют, потому что Мланкин еще не понял, с чем будет иметь дело. Я вижу еще солдат и еще. Подступы к городу охраняются в этот день сильнее, чем обычно. Но сегодня не совсем обычный день.

— Твой муж мудр, — говорит Энефрет, вместе с нами разглядывая толпу. — Солдаты следят, чтобы не было беспорядков, но не мешают людям возвращаться домой. Я начинаю думать, что сделала хороший выбор.

При этих словах она смотрит на Серпетиса, но он не отвечает на ее взгляд, сделав вид, что не заметил.

— Этих людей мы видели еще в Шиниросе, — говорит Унна. — И их было так много.

— Асма — большой город, — спокойно отвечает Энефрет. — Она примет всех своих детей, если позволит правитель.

Энефрет спешивается, и мы спешиваемся вслед за ней. Мы неторопливо подымаемся на холм. где наш путь сливается с Обводным трактом, и оказываемся посреди большой толпы. Мало кто знает Инетис в лицо, но многие в этой толпе могли бы углядеть сходство Серпетиса с Мланкином. Эти люди жили в Асме, они знают, как выглядит их правитель, а некоторые из них помнят еще времена прекрасной Лилеин.

Но им сейчас не до нас. Кто-то замечает, как хорош конь Энефрет, и она с улыбкой и легким асморийским акцентом благодарит. Она мгновенно становится своей в этой толпе, и нам остается только следовать за ней — за той, что забрала магию у тех, с кем идет рядом. Мы не торопимся, но и не медлим. Мы просто течем с этой рекой, позволяя ей нести нас туда, куда она течет.

— Ты хочешь сразу идти… к нему? — спрашиваю я сестру.

— Да. — И больше ни слова.

Толпа несет нас все ближе к городу. Солдаты уже совсем близко, и я замечаю, как дрожит Инетис и как сжимает руки в кулаки Унна. Холодные глаза стражников равнодушно оглядывают меня и Серпетиса, но расширяются, когда натыкаются на Инетис. Они явно узнали ее. Один из воинов говорит что-то другому, и тот тоже смотрит на Инетис, так, словно увидел величайшее чудо или ужаснейший морок.

— Стойте!

Но Энефрет выступает вперед и проводит рукой по воздуху перед лицами солдат.

— Идите своей дорогой, — говорит она нам. — А вы забудьте о тех, кто прошел.

Инетис побледнела, почти позеленела под взглядами солдат, и я беру ее за руку, чтобы ободрить. Она так напугана, что не сопротивляется. Мы идем мимо воинов, которые зорко оглядывают толпу позади нас, но теперь не замечают тех, кто прошел у них под носом.

Это не деревенька в глуши Шинироса, где умершей и ожившей син-фире можно говорить все, что вздумается. Это Асма, и люди правителя точно знают, кому положено быть живым, а кому — нет.

Мы идем дальше. Охрана невозмутимо смотрит вперед, когда я оборачиваюсь, кажется, они уже забыли о том, что видели.

— Спасибо тебе, — говорит Инетис.

— Мне следовало бы позволить им проводить нас в дом твоего мужа, — улыбаются полные губы. — Но я не хочу присутствия посторонних на встрече.

Мы ступаем на выложенную камнем дорогу, и вот, мы в городе, на главной улице, идущей от рынка через весь город до выгребных ям. Мы в самом сердце Цветущей долины, в гостеприимной Асме — и я уже забыл, как она выглядит при свете дня. Я еще не привык к тому, что можно не прятаться за запахом мозильника и не опускать глаз, заметив на себе чей-то слишком пристальный взгляд.

— Мигрис и рабрис будут ждать нас у дверей дома, — говорит Энефрет, остановившись.

Людской поток обтекает нас, но не задевает. Мы словно в оке бури, вокруг нас бушует ураган, а мы стоим в его сердце и не чувствуем ни дуновения.

Дом Мланкина еще не виден, так как мы зашли со стороны тракта, но Инетис, кажется, готова развернуться и бежать из Асмы без оглядки. Она выдергивает мою руку из своей, словно только что заметила, что я держу ее.

— Что теперь будет? — спрашивает она.

— Я останусь с тобой, — говорит ей Энефрет. — Я буду с тобой.

Глаза ее пылают огнем — всего мгновение, но наши метки отзываются на этот огонь вспышками тепла. Я вижу, как хватается за шею Серпетис, как вскрикивает и прижимает к груди запястье Унна, как морщится Инетис.

— На этот раз вы сделали все правильно, — говорит она.

— Что мы сделали правильно? — спрашиваю я.

Энефрет улыбается.

— Спроси у своей сестры и наследника Асморанты, — говорит она.

Я молчу и смотрю на Инетис. Лицо ее медленно покрывается румянцем, тогда как Серпетис сжимает зубы — все сильнее, пока желваки не надуваются на его челюсти твердокаменными буграми.

Серпетис делает к Энефрет шаг.

— Что ты сделала?

Она смеется.

— Я не делала ничего, сын прекрасной Лилеин. Это была твоя ночь. Твоя страсть и твое желание.

Инетис вскрикивает и почти падает, и Серпетис протягивает руки, чтобы подхватить ее, но я перекрываю ему путь. Инетис опускается на колени на грязную каменную улицу Асмы. Она закрывает глаза, и когда Унна опускается рядом с ней, чтобы попытаться поднять, стряхивает со своего плеча ее руку.

— Ты сделала это, — говорит она, не поднимая головы. — Ты все-таки сделала так, как сказала.

— Я же говорил, — слышу я голос Серпетиса. — Инетис знает больше нас. Она — тот самый избранный, я угадал? Отвечай, Энефрет!

И, как будто он имеет право требовать, а она не может не подчиняться его требованию, Энефрет отвечает.

29. ОТШЕЛЬНИЦА

— Я обещала этому миру избранного, — кивает Энефрет. Инетис дрожит, но снова отталкивает мою руку, когда я хочу помочь ей подняться на ноги. Она плачет, и я слышу ее тихие всхлипы даже сквозь людской гомон вокруг нас. — Я выбрала вас — самых достойных. Мужчину, воина с благородной кровью, женщину, мага с благородной кровью, и двух невинных…

— Невинных? — Серпетис перебивает ее так резко, что это звучит как щелчок кнута. — Ты, должно быть, плохо разбираешься в невинности, Энефрет. Не знаю, что с парнем, но девушка не невинна. Это я знаю точно.

Я почти не слышу его слов — в голове шумит, как будто кто-то ударил оглушающим заклятьем. Он говорит обо мне, но почему так, и почему в его голосе столько злости? Я выпрямляюсь и смотрю на Серпетиса, и сердце колотится, и в груди щемит и что-то словно хочет сломаться.

Энефрет смеется — звонко, заразительно.

— И откуда же ты это знаешь? — спрашивает она.

Прежде чем Серпетис успевает ответить, Инетис поднимается с земли. Ее лицо красно от слез, но глаза мечут молнии.

— Почему ты решила, что можешь распоряжаться чужими жизнями? — спрашивает она. — Кто дал тебе это право? Кто позволил тебе?

Энефрет смеется снова, еще заразительнее. Ее смех эхом разносится вокруг, и стая птиц испуганно слетает с крыши одного из домов в ответ на этот резкий звук. Но чары Энефрет защищают нас лучше, чем мог бы защитить аромат мозильника. Люди нас не замечают. Их невидящие взгляды равнодушно скользят по нашим лицам, их уши глухи к смеху Энефрет и слезам в голосе Инетис.

— Когда у тебя была магия, ты не задавала себе этого вопроса, Инетис, дочь Сесамрин, — говорит она. — Разве ты спрашивала себя об этом, когда накладывала поветрие любви на женатого мужчину? Или когда помогала своей матери делать пусточревье для той, которая хотела избавиться от нежеланного ребенка? Спрашивали ли себя об этом маги, что свели с ума Суорнкина, Несчастного Шиниросца?

Энефрет качает головой.

— Многие из вас бездумно распоряжались магией, Инетис. Но многие ли задумывались о том, что однажды сами могут стать ее жертвой?

Инетис задыхается, но не может сказать ни слова. Цилиолис протягивает ей руку, и она подходит к нему и позволяет ему себя обнять. Толпа обтекает нас, пока мы молча внимаем Энефрет, пока мы слушаем — и наконец-то узнаем, зачем она поставила нам свои метки.

— Я дам этому миру бессмертного, который будет владеть магией и распоряжаться ей так, как хочу этого я, ее создатель, — говорит она медленно. — Я не зря выбрала тебя, Инетис. Ты — сильная, ты пережила собственную смерть и не ожесточилась против своего убийцы.

Она смотрит на Серпетиса.

— Серпетис. Ты ненавидел магию, но не потерял разума за этой ненавистью. Я знаю, вернувшись к отцу, ты поддержишь Инетис, ты станешь ей опорой — потому что бывшие маги нужны этой стране, чтобы противостоять врагу на границе. Вам будут нужны все люди Цветущей долины, если вы хотите продержаться до времени, пока избранный не вырастет и не примет от меня во владение этот мир.

Энефрет смотрит на меня.

— Унныфирь. Ты веришь в людей и у тебя доброе сердце. Ты сможешь противостоять искушению и не станешь просить у избранного силы для себя самой. Как и ты, Цилиолис, сын Сесамрин. Ты сможешь защитить Унныфирь на пути в город, который станет сердцем Пустыни и этого мира, когда избранный займет свое место.

Ее глаза загораются золотистым пламенем. Ее губы шепчут — но я слышу слова так четко, словно она произносит их у меня над ухом:

— По моей воле Серпетис и Инетис были опутаны любовными чарами. По моей воле они станут отцом и матерью избранного, которого я дам Асморанте и всему этому миру. Вы двое, Цилиолис и Унныфирь, будете его спутниками до конца ваших жизней. Вы покинете Асморанту вскоре после его рождения и уйдете в пустыню, где будете служить ему и оберегать, пока не настанет его время. Вы будете его наставниками и друзьями, первыми в числе многих, которые займут ваше место, когда вы умрете. — Глаза Энефрет гаснут, она обводит пространство вокруг нас рукой. — Теперь вы знаете всю правду.

Шум толпы снова накрывает нас, и я вижу, как оглядываются на нас люди, спешащие мимо, слышу, как осыпают нас руганью за то, что мешаем пройти.

— Идемте, — говорит Энефрет.

Инетис кажется белее снега. Серпетис смотрит на меня, потом переводит взгляд на нее, снова на меня…

— Так это была не ты, — говорит он. — Это Энефрет заставила меня подумать…

Его лицо вспыхивает яростью, наливаются кровью синие глаза, и он готов наброситься на Энефрет, но на этот раз его останавливает Инетис. Она преграждает Серпетису дорогу, положив руку ему на грудь, удерживает его на месте.

— Не здесь, — говорит она, глядя ему прямо в глаза. — Не у дома своего отца, не теперь. Не у всех на виду.

И Серпетис подчиняется. Выплевывает ругательство, сжимает зубы, но подчиняется. Отступив на шаг, он разворачивается и шагает прочь — так быстро, что нам приходится бежать за ним, проталкиваясь через толпу, запрудившую улицы.

Я сбита с толку его словами, но больше сбита с толку тем, что сказала Энефрет.

Инетис и Серпетис станут отцом и матерью человека, который будет нести в себе всю магию этого мира. Я и Цилиолис будем помогать ему, мы должны будем посвятить ему всю жизнь. Уйти с ним в пустыню. Стать ему учителями и друзьями.

А значит, оставить Асморанту, возможно, навсегда.

Дом Мланкина вырастает перед нами, неприступный, окруженный воинами, сжимающими друсы до хруста в пальцах. Вокруг него вьется роем назойливых дзур растревоженная толпа. Все хотят увидеть Мланкина, все требуют его — но солдаты отгоняют тех, что понахальнее, прочь и снова и снова повторяют одни и те же слова:

— Правитель скоро выйдет к вам. Отходите, отходите. Правитель скоро выйдет к вам.

Я никогда не была в таком большом городе и не видела столько людей разом. Мне душно под сотнями пристальных взглядов и хочется убежать и спрятаться под сенью деревьев, остаться хоть ненадолго одной. Я случайно придвигаюсь к Серпетису, но тут же отступаю, опуская лицо. Его слова все еще грохочут в моих ушах. Его голос, наполненный растерянностью, все еще отзывается эхом в моем сердце.

Его голос, полный решимости, звучит рядом, перекрывая гомон толпы.

— Чормала-мигрис! — Усатый мигрис и в самом деле здесь, и он спешит к нам навстречу под удивленными взглядами воинов. За ним семенит рабрис, оглядываясь по сторонам с легким удивлением на лице, как будто не может понять, как здесь оказался.

Энефрет не обманула нас: подойдя, ни первый, ни второй, не спрашивают о магии и о прошлой ночи.

Мигрис кивает Серпетису, кивает нам, поворачивается к воинам. Его голос звучит надо толпой, перекрывая ее гомон.

— Опустите друсы, воины.

— Правитель приказал никого не пускать в дом, — говорит один, таращась на Инетис так, словно у нее выросли рога. Он узнал ее, но слишком поражен, чтобы озвучить свою догадку вслух.

— Ты что, не видишь, с кем говоришь? — рявкает мигрис, шагая к нему. — Немедленно!

Солдат запоздало узнает стоящего позади рабриса, потом переводит взгляд на Серпетиса, и на его лице одно за другим сменяются страх, удивление и неверие.

— Пропустить! — раздается оклик из дома, и в дверях показывается высокий седой старик в легком, богато расшитом корсе. — Пропустить, олухи! Это мигрис, рабрис и определенный наследник, вы что, ослепли?!

Народ позади нас начинает волноваться. Выкрики из толпы злые — я не слышу ни одного радостного, а ведь возвращение наследника должно ознаменоваться большим празднеством. Вся Асморанта должна была песнями и веселой пляской встречать того, кто займет место правителя. Молодого, красивого, статного, так похожего на свою мать Лилеин — я слышала об этом уже несколько раз от Инетис — Серпетиса будет трудно не полюбить. Любая девушка будет рада связать с ним свою жизнь. Любой дочери фиура будет лестно оказаться его женой. Наверняка уже после Холодов в дом Мланкина придут скороходы с заочным согласием от пары десятков фиуров.

Я опускаю глаза, когда понимаю, что уже долго смотрю на Серпетиса. Замираю, когда понимаю, что Энефрет заметила этот взгляд — и сочувственно глядит на меня, словно зная, о чем я думаю. Я верю, что она знает.

— Проходите же! — снова раздается голос высокого старика.

Воины расступаются, и нам дают пройти, чтобы тут же снова сомкнуться за нашими спинами плотным рядом. Толпа беснуется, рвется вперед, но смертоносные друсы уже снова на страже. И пока еще память об их магии удерживает людей на месте.

Дом Мланкина огромен, я никогда не видела таких домов. Тяжелые двери из камня уже открыты, седой старик скользит по нам равнодушным взглядом и скрывается в темном пространстве коридора, из которого доносится тяжелый запах ароматных трав.

Мы идем вслед за мигрисом и рабрисом в дом, ступаем на каменный холодный пол, вдыхаем холодный воздух, чувствуем на себе холодные взгляды снующих по коридорам работников. Серпетиса мигрис и рабрис ведут под руки, мы четверо молча идем позади. Нас не спрашивают ни о чем — вид Инетис лишает дара речи, и когда в этом холодном воздухе слышится вдруг детский голос, мне кажется на мгновение, что это морок.

— Кого вы привели? — спрашивает ребенок. — Мне сказали, что это мой брат, это правда?

По знаку мигриса мы останавливаемся посреди пустого зала, из которого в три разных стороны ведут длинные темные коридоры. Высокие окна зала пропускают свет и свежий воздух. У стен стоят солдаты, и они тоже смотрят на Инетис — смотрят и молчат, потому что не знают, как себя вести, и потому что с ней мигрис, и если кто и должен решать, жить или умирать их правительнице, то только он или сам нисфиур.

Так было во веки веков.

Инетис же при звуке голоса своего сына буквально преображается. Выпрямляет спину. Сжимает руки в кулаки и изо всех сил сжимает губы — так, что они белеют и превращаются в тонкую линию. Она тоже слышит звук торопливых шагов, спешащих в зал, и она знает о том, что сейчас, через мгновение, ее жизнь изменится навсегда.

— Мне сказали, что вы привели наследника. — Из бокового входа в зал ступает мужчина, и время вокруг нас замирает.

Замирают пылинки, кружащие в воздухе. Замирает дыхание, вырвавшееся из груди.

— Инетис, — выдыхает Мланкин, правитель Асморанты и владетель земель от неба до моря и до гор. Его темные глаза расширяются, рот приоткрывается в удивлении, и на какое-то мгновение мне кажется, что он готов сделать шаг к своей жене и заключить ее в объятья.

Но он оборачивается к воинам.

— Схватить ее! Сейчас же!

Солдаты поднимают оружие. Серпетис дергает меня за руку, заставив встать позади себя, я вижу, что то же делает для своей сестры и Цили.

— Стойте! — говорит Серпетис, поднимая руку. — Я приказываю вам!

Все видят сияние на кончиках его пальцев, все понимают, что это значит, и нужно быть полным слепцом, чтобы не заметить сходства Серпетиса со своим отцом теперь, когда они стоят почти рядом.

— Отец, скажи мне… — из другого входа в зал выбегает мальчик. Он темноволос и темноглаз, и сначала кажется мне похожим на Инетис, но потом выражение его лица меняется, и я вижу Мланкина — того самого Мланкина, который только сейчас отдал приказ схватить свою жену.

— Кто это? — спрашивает он. — Это мой брат?

Он видит Инетис и от неожиданности пятится назад. В больших темных глазах — неверие и упрек. Он переводит взгляд с отца на неподвижно стоящую посреди зала мать, и почти шепчет:

— А это… это моя мама? Вы привели мою маму?

На последнем слове его голос взмывает вверх. Инетис срывается с места с громким всхлипом, идущим, кажется, из самого ее сердца. Воины бросаются вперед одновременно, повинуясь реву Мланкина: «Схватить!», и теперь Серпетису не успеть вмешаться. Я закрываю лицо руками, не в силах смотреть в ту сторону, не в силах слышать крики Инетис, которую оттаскивают от сына.

— Кмерлан! Мланкин, прикажи им! — кричит она. — Прикажи им отпустить меня! Я син-фира Асморанты, отпустите меня! Я вам приказываю!

Я открываю глаза и вижу направленные на нас друсы. Мигрис и рабрис словно испарились, как и Энефрет. Мланкин стоит рядом со своим младшим сыном, положив руку ему на плечо и глядя в глаза другому своему сыну, наследнику Асморанты.

Крики Инетис доносятся уже из коридора. Мы бессильны без магии и без оружия, и вынуждены подчиниться силе друсов, направленных в наши сердца.

— Я прощаю тебе твою ошибку, — говорит Мланкин Серпетису.

— Это не ошибка, — вызывающе говорит тот.

— Твоя мама умерла, Кмерлан, — тон правителя становится мягким, когда он наклоняется и смотрит на мальчика, в глазах которого стоят слезы. На слова Серпетиса он не обращает внимания. — Это не она. Она самозванка, которая одурачила твоего брата. Она очень похожа, я знаю. Но это не она.

— Отец, — начинает Кмерлан, но его голос срывается. — Прости меня, отец. Я больше не позволю себя одурачить, прости.

Он плачет, уткнувшись Мланкину в живот, но правитель Асморанты больше не слушает его. Он отстраняет мальчика и кивает взявшим нас в кольцо воинам.

— Не спускать с них глаз. А ты, наследник, подойди сюда. Выпустите его. — Последний взгляд на плачущего ребенка. — Кмерлан, не лей слезы на виду. Иди к себе в сонную. Я позову тебя позже.

— Прости, — снова повторяет Кмерлан. Он не смотрит на нас, он, наверное, даже не запомнил наших лиц. Я пытаюсь поймать его взгляд, как-то подбодрить его, но это так трудно сделать, когда острие друса почти упирается в грудь.

Мое сердце разрывается от жалости. Почему Энефрет не помогла нам? Почему позволила увести Инетис, почему не вмешалась?

Мальчик скрывается из виду в коридоре, и внимание правителя снова обращено к нам. Серпетис так и стоит на месте, несмотря на то, что стража расступилась, и на его лице — то же выражение, что и на лице его отца.

— Ты должен отпустить Инетис.

И даже голос его звучит так же, как голос Мланкина.

— Ты должен отпустить ее, если хочешь сохранить Асморанту.

Мланкин усмехается.

— Ты уже почувствовал себя сыном своего отца, син-фиоарна, — говорит он. — Но твое Цветение мужества еще не наступило, и не тебе давать мне советы.

— Тогда позволь, совет дам я, — говорит рядом с нами Энефрет.

Я не заметила, когда она появилась. Она обводит рукой пространство вокруг — и друсы вылетают из рук воинов, со свистом вонзаясь в каменные стены. Мланкин не успевает отдать другого приказа — Энефрет становится в два раза, в три раза выше обычного человека, и воины бросаются прочь, когда ее волосы рекой темных змей начинают растекаться по полу. Они шевелятся как живые. Они шипят как живые.

— Куда? — вопит Мланкин, прижимаясь к стене и выхватывая из-за пояса короткий кинжал. — Вернитесь! Это приказ!

Но кроме правителя никто не решается вступить в схватку с обладателем такой сильной магии.

— Оставайтесь на месте, люди Мланкина! — говорит Энефрет, и ее голос похож на рев рога. — Если хотите сохранить свою жизнь, стойте на месте!

В зале становится темнее, и мрак собирается в углах, шепчет о чем-то на странном непонятном языке, пока волосы у меня на затылке не поднимаются дыбом. Мланкин набрасывается на Энефрет и вонзает в кинжал в ее голень — единственное место, до которого он может дотянуться. Из моей груди вырывается резкий вздох, но Энефрет, кажется, даже не почувствовала удара. Она выдергивает из раны кинжал и отбрасывает его прочь — и темная, черная кровь брызгает на пол и стены из этой раны.

— Ты действительно хочешь умереть, владетель земель от неба до моря и до гор?

Мланкин напуган — я вижу это по его взгляду. Но он не опускается на колени и не молит о пощаде. Он стоит у стены, рядом с тем коридором, в котором скрылся его сын, и я откуда-то знаю, что он отдаст жизнь за него, даже если ему придется схватиться с Энефрет голыми руками.

— Что тебе нужно, маг? — выкрикивает он. — Запрет снят, возвращайся к себе домой!

— Я и так у себя дома, правитель, — отвечает она. — Весь этот мир — мой дом. Вся Цветущая долина — мой дом, и мне очень не понравилось, когда ты стал убивать тех, кто живет в моем доме по моей же воле.

Энефрет снова становится обычной женщиной — в мгновение ока, стоило лишь моргнуть. Ее улыбка холодна, а глаза горят серебристо-холодным светом луны Чевь. Она протягивает руку и касается ей руки Серпетиса, и его глаза тоже вспыхивают этим светом, как будто она поделилась с ним частью своей магии. Она вытягивает перед собой другую руку, и над ней начинают кружиться в танце два ярких шара — один желтый, другой серебристый.

Чевь и Черь. Две луны нашего мира.

— Твоя жена родит на исходе Холодов ребенка, — говорит она. — Этот ребенок принесет славу твоему роду и станет величайшим магом на века и века вперед. Ты, Мланкин, можешь выбрать свою участь прямо сейчас. Твой наследник Серпетис здоров рассудком и уже достаточно мужчина, чтобы принять правление страной, но ему понадобятся твоя мудрость и твой опыт, чтобы победить в войне, которую несут с собой люди с того берега серой реки Шиниру. Ты можешь умереть прямо сейчас, если пойдешь против моей воли.

Желтый шар накаляется, на него становится больно смотреть, и Мланкин хватается за грудь, его лицо искажается от острой боли.

Голос Энефрет звучит спокойно, тихо:

— Ты можешь помочь своей земле, нисфиур Асморанты. Вы с Серпетисом сможете объединить силу и мудрость и продержаться до тех пор, пока сын Инетис не станет взрослым. Обещаю, ему для этого понадобится не много времени.

Желтый шар тускнеет, и теперь белый сияет нестерпимым светом.

— Вам не победить в этой войне без магии, Мланкин, — говорит Энефрет. — Ты обрек свою страну на два Цветения кровопролития и боли. Это плата за то, что ты нарушил естественный ход вещей. Это цена, которую люди Цветущей долины заплатят за то, что разрешили тебе это сделать. Твой народ будет страдать — потому что теперь я подарила вам то, чего вы так упорно добивались. В мире не осталось магии. Я забрала ее, и теперь вы от нее свободны.

— Ты убьешь меня, если я не соглашусь? — спрашивает Мланкин, заслонившись рукой от сияния шара.

— Да, — говорит она.

— Что я получу, если освобожу Инетис и позволю ей остаться?

— Славу в веках, — говорит она. — Долгую жизнь. Красивую смерть.

Мланкин думает недолго. Он почти готов согласиться, когда решается задать последний вопрос:

— Ты сказала, что участь этого мира решит ребенок, которого родит Инетис. — Он впивается взглядом в ее лицо, и глаза его темнеют, становясь чернее самого чарозема. — Кто станет его отцом?

30. ВОИН

Мне не верится, что кончился этот день. Это был самый длинный из дней моей жизни, самый странный и один из самых тяжелых дней. Энефрет сказала отцу всю правду. Она сказала ему о том, что я обрюхатил свою мачеху, и что этот ребенок будет фактически его внуком, хотя родит его никто иной, как его собственная жена.

Рука Мланкина сжималась и разжималась, ища кинжал или горло Инетис — что сможет нащупать. В пустом зале его слова звучали почти как шепот.

— Мне придется признать его своим сыном, чтобы избежать позора, — сказал он. — Иначе вся Асморанта будет смеяться надо мной. И над мужем, похоронившим свою жену.

— Если попытаешься избавиться от них, я наполню твое нутро тварями, живущими в чароземе, и они съедят твое тело заживо, — недобро усмехнулась Энефрет. — Этот ребенок должен родиться здесь, в этих стенах. От этого зависит твое будущее, Мланкин. Твое — и страны, которой ты управляешь. Помни об этом.

— Асморанта не станет смеяться над мужем, простившим свою жену, — подал голос Цилиолис. Он не смотрел на Мланкина, когда говорил. Обращался только к Энефрет. — Ты не сможешь показать более явно свое намерение справедливо отнестись к бывшим магам. Это было бы разумно.

— Смерть одной жены положила начало запрету. Воскрешение другой ознаменует его конец, — кивнула Энефрет. — Подумай об этом.

Я лежу на постели и думаю о том, что с моим возвращением к отцу ничего еще не кончилось. Все только начинается, и завтра утром мне придется принять на свои плечи часть груза, который несет на себе отец. И война на границе будет первым, с чем мне придется иметь дело. Завтра днем все мы соберемся и обсудим, как быть. Мне нужно хорошо отдохнуть. Завтра долгий день.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. В сонной пахнет травами — непривычный тяжелый запах. Простыни из оштанского полотна такие тонкие, что я боюсь их порвать, лишний раз повернувшись на постели. Одеяло легко скользит по телу, лаская кожу, как руки женщины, и я скидываю его прочь — в сонной натоплено, я могу спать без него.

Перед мысленным взором снова встает лицо отшельницы, каким оно было в ту ночь, когда нас свели чары Энефрет. Ее глаза, голос, шрам, пересекающий лицо. Все было так похоже. У меня не было никаких сомнений в том, что я был с ней.

Я все еще не могу поверить, хоть и понимаю, что Энефрет не было смысла лгать. Это не Унна пришла ко мне тогда, это Инетис. И это была не настоящая страсть, а всего лишь морок — вроде тех, что накладывали на нашу деревню маги, чтобы отвлечь врагов. Но я бы не поддался ей так легко, если бы видел перед собой лицо своей мачехи. С отшельницей оказалось проще.

Но почему именно она, а не Нуталея? Не та, с которой я уже однажды нарушил законы гостеприимства, не та, чье тело я уже знал?

Меня охватывает тяжелая злость: на себя, на Энефрет, на Инетис, на весь мир. Спать невозможно, от запаха трав раскалывается голова, болит в носу. Я поднимаюсь с постели и иду к окну, из которого тянет прохладой последних ночей Цветения. Узкий серп Чеви едва светится на небосклоне. Скоро ее сменит Черь.

Соседнее окно тоже открывается, я вижу, как тонкие руки Инетис поднимают шкуру и заправляют ее в желоб. Я отступаю вглубь сонной, чтобы она не заметила меня. Нас обоих поселили в той части дома, где спит сам Мланкин. Цилиолису отдали сонную для приезжих. Что стало с отшельницей, я не знаю. Отец ухватил меня за рукав уже на выходе из зала, после того, как ушла Энефрет и был отдан приказ освободить син-фиру Инетис.

— Это твоя девка? — спросил он.

— Нет, — ответил я, высвобождая руку.

— Она нужна тебе? Почему она с вами?

— Она… служит Энефрет, — сказал я. — Она должна быть рядом, пока не родится ребенок, такова воля Энефрет.

В сонной Инетис слышится голос Кмерлана. До меня доносится смех мальчика — счастливый смех ребенка, который обрел свою мать.

Мланкин может придумать только одно правдоподобное объяснение ее чудесному возвращению из мертвых. Инетис не умерла. Она была по ошибке принята за мертвую и увезена в вековечный лес. Магия леса вернула ей силы и помогла вылечить болезнь, и великодушный муж решил принять обратно жену, спасенную магией — простив этой магии то, что предыдущую жену она убила.

Кмерлан снова смеется, к его смеху присоединяется легкий смех Инетис. Я закрываю окно шкурой и возвращаюсь в постель. Сонная немного проветрилась, уже не так тепло и не так воняет травами. Мне удается заснуть.

На утренней трапезе собираемся вместе я, отец, Инетис, Кмерлан и Цилиолис. Толстая работница ставит на стол горшок с кашей, блюдо с мелко нарезанным копченым мясом, кладет доску с зеленым луком. Темное вино в чашах кажется черным. Кухонная накладывает в плошки кашу, мясо, кладет на стол стопку пресных лепешек только что из печи.

— Скройся, — говорит Мланкин, когда она спрашивает, принести ли киселя. — Будешь нужна, позовем.

Мне недостает присутствия отшельницы, ведь она не меньше нас связана с тем, что происходит, но я молчу и ем, зачерпывая ложкой кашу с мясом. У отца готовят вкусно, вкуснее, чем у Асклакина. Но не так вкусно, как готовила моя названая мать.

Я прошу отца перевезти ее сюда. Ей нечего делать в Шиниросе: наш дом разрушен, я здесь. Да и на юге становится все опаснее. Я думаю о том, что она уже дважды избежала смерти за последний чевьский круг, а я так и не поговорил с ней, не увидел, не обнял.

— Я послал за ней через Асклакина, — говорит отец. — Мигрис передал мне твою просьбу еще вчера.

Я искренне благодарю его. Мы заканчиваем трапезу в тишине. Инетис излишне тороплива, она отставляет плошку с кашей и почти выбегает из кухни, схватившись за живот. Я не знаю, что с ней, но ее муж, похоже, знает. Лицо правителя наливается кровью, он ударяет кулаком по столу, отшвыривает полупустую плошку прочь и поднимается, заставив кухонную и ее помощницу, быстроглазую девушку с длинной тоненькой косой по пояс, вжаться в стену у очага.

— Придешь в зал после отдыха, — рявкает он и выходит из кухни.

Я не могу понять, что разозлило отца, и Цилиолис смотрит на меня с таким же непониманием. По столу разбросаны остатки каши, рукав рубуши Цилиолиса забрызган ею.

— Ему что, мышь в каше попалась? — спрашивает он, отряхивая рукав. Смотрит на замерших неподвижно работниц. — И часто такое бывает?

Они молчат, только смотрят на меня. Я замечаю, что у девушки еле заметно косит один глаз, и это же видит Цилиолис.

— Погоди-ка, — говорит он, — ты — дочка старой Сминис? Ты приехала сюда из Тмиру.

Девушка кивает. Она тоже узнает Цилиолиса, ее глаза расширяются.

— Ты — брат син-фиры, — говорит она. — Но все же думали, что ты умер.

Кухонная одергивает ее, смиренно просит у нас прощения.

— Тебе заняться нечем что ли? Бери тряпку, убирай стол, — ворчит она на девушку.

— К тебе хорошо здесь относятся? — спрашивает Цилиолис. — Не обижают? Как поживает мать?

Девушка молчит. Подняв тяжелое ведро с водой, она переливает немного в большой таз и мочит в нем тряпку, отжимает, снова мочит. За нее отвечает кухонная:

— Умерла ее мать, благородный. Сердце разорвалось от горя. Как раз в ту ночь и было, кода умерла син-фира. Мы многие горевали. А она — сильней всех.

Цилиолис выглядит ошеломленным. Он доедает кашу в молчании, забыв про испачканный рукав. Я дожидаюсь его — я настоял, чтобы сегодня и он принимал участие в нашем разговоре. Он — сын фиура Тмиру, и отец воспитывал его как возможного будущего фиура. И он знает настроение народа — ведь он жил среди людей, скрываясь, все эти шесть Цветений. Отец согласился.

— Будет присутствовать и Инетис, — сказал он. — Мигрис и рабрис сказали мне, она обещала всем поддержку. Пусть поддерживает.

Они с Инетис не касались друг друга и едва говорили. Она обращалась к нему «правитель» или «нисфиур», он же вовсе к ней не обращался. Энефрет четко обозначила свою волю, и Инетис должна была остаться в доме Мланкина до рождения ребенка. Ей позволялось общаться с сыном, свободно перемещаться по дому и даже называться син-фирой, но Мланкину она была уже не нужна.

Мне было ее жаль.

Мы усаживаемся в зале за большим столом, на котором лежит доска с выбитой на ней картой Асморанты. Я разглядываю ее с интересом, отмечая границы, земли, реки, горы, лес. Отец рисовал мне Цветущую долину, но его рисунки не идут ни в какое сравнение с тем, что я вижу сейчас. Земля Шембучень окрашена зеленой краской — ее кипучие болота готовы поглотить любого, ее сырость каждое Цветение убивает больше людей, чем вспышки черномора. Земля Тмиру коричневая — она примыкает к лесу, но сама по себе — луга, луга, бесконечные луга, в которых гуляет вольный ветер. Шинирос серый, как воды Шиниру, и на его границе рукой Мланкина расставлены черные камушки — это враги, перешедшие реку и вторгшиеся в Асморанту. Желтый пустынный Алманэфрет, белая ленточка Хазоира, и сама Асмора — сердце Цветущей долины, окрашенное в цвет неба.

В зале восемь человек — не считая нас четверых, с нами еще четверо, и мне знакомо только одно лицо. Все — мужчины уже в возрасте, и все не знают, как вести себя с Инетис, которая кажется такой маленькой, сидя во главе стола. Солнце ярко светит в окна, когда Мланкин усаживается на свое место напротив нее, чтобы выслушать доклад. Он выглядит усталым. Едва смотрит на меня и почти не смотрит на карту, когда к ней подходит один из присутствующих.

— Говори, Шудла.

— Их три сотни, судя по донесениям скороходов из Шинироса, — говорит седой старик, который встречал нас вчера. Он служил отцу Мланкина, служит ему и, если доживет, будет служить мне. Тяжелое лицо с массивной челюстью, глубоко посаженные глаза, печальные брови — я не могу определить, сколько ему Цветений. Восемьдесят, сто? Поверх теплого корса — шкура, как будто он мерзнет в этих каменных стенах. — Из Алманэфрета никаких вестей, скороход пока не вернулся оттуда. Сожжены две деревни, обе — на берегу реки с восходной стороны от Обводного тракта.

Три сотни — это еще не вторжение. Три сотни — это не война, которую обещала Асморанте Энефрет. Но расслабляться рано. Разбойники могут быть первыми, но не последними, кто решит теперь попробовать сорвать цветок Асморанты — раз уж Цветущую долину не смогут защитить маги. Нам нужно быть готовыми.

— Что с людьми? — спрашивает Мланкин.

— Часть убита, часть ранена. Женщин увели на другой берег. Детей тоже. В деревне только вооруженные мужчины. Пришлые с побережья, побережники, судя по тому, что я слышал. Ловят рыбу, выставили посты. Они не собираются уходить. Решили остаться здесь.

Шудла умолкает, отец задумывается, но ненадолго. Вот выпрямляется, отыскивает глазами лицо стоящего перед ним приземистого мужчины — и я понимаю потом, что это глава «быстроногих», личных скороходов Мланкина, готовых бежать по первому его слову хоть на другой конец Цветущей долины.

— Отправить в Шинирос указание. Справляться своими силами. Выбить с нашей территории врага. Удерживать границу, пока не прибудут войска Асморы.

Мужчина без единого слова выходит из зала и через несколько мгновений возвращается, готовый принять новое поручение.

Отец поднимается с кресла и начинает расхаживать по залу туда-сюда. Шудла докладывает о том, что донесли разведчики. На пути к Асморе — около двух тысяч человек. Настроение — опасное, можно ожидать чего угодно.

— Они придут, чтобы просить о справедливости, нисфиур. Но многие хотят не просить ее, а требовать. В голове у людей сумятица. Ведь многим уже некуда возвращаться.

Вчера по приказу Мланкина пришедшим в Асму людям раздали еду и питье, а кое-кому и одежду. Народ разошелся до утра, но сегодня уже с восходом возле дома снова собралась толпа. Люди хотели видеть правителя. Люди хотели ответов.

И отец и Инетис выходили к ним. Он возвестил о прибытии наследника и о чудесном воскрешении син-фиры, и о том, что в городе открылись палатки с вином и сладостями для всех желающих. Она говорила о том, что для магов, которым некуда возвращаться, в Асморе всегда найдется работа и крыша над головой — и улыбалась так искренне, что поверил бы даже я.

Многие уже с утра успели напиться, тем более что вино наливали сегодня за счет Асморы. По улицам бродили люди правителя, выкрикивая здравницы, и кто-то поддерживал их и начинал славить Мланкина, но все еще много было тех, кому вино и еда не затуманили разум. И люди все прибывали — не только маги, а те, кто бежал из Шинироса, напуганный вестями о разбойниках.

Именно потому отец не стал устраивать большого праздника. На границе страны — войска, а от Шиниру до Асмы по Обводному тракту — не больше трех сотен мересов. Я вспоминаю, сколько магов мы видели по дороге из Шина. Наверняка у многих в Шиниросе друзья и родные. Многим небезразлична судьба приграничных деревень. И многие винят в этом запрет на магию.

— Маги либо поймут, что перед лицом общего врага нам надо сплотиться, либо нет. — Отец поворачивается к нам. — Инетис. Я хочу услышать твое мнение. Что ты думаешь? Ты знаешь магов. На что они способны?

Инетис немного бледна и кажется напуганной, когда к ней обращаются напрямую.

— Я не знаю, — говорит она. — Мы теперь лишены магии…

Лицо Мланкина вспыхивает гневом при этом «мы», и он уже готов напомнить ей, где она находится, но тут подает голос Цилиолис:

— Люди тебя ненавидят, нисфиур, — говорит он. — Энефрет забрала магию, но не она лишила людей жизни и дома. Ты лишил.

— Я отменил запрет, — говорит отец. Ему не нравится, что приходится говорить с Цилиолисом на равных, я вижу это по его лицу. — Я приму всех, кто пожелает. Я помогу им. Я уже помогаю им.

— Ты должен признать ошибку, — снова заговаривает Инетис.

Она сидит на своем камне так прямо, словно к спине привязали палку.

— Я внимаю тебе, син-фира, — почти поет Мланкин.

— Ты должен признать, что совершил ошибку, наложив запрет, — говорит она. — Покайся перед народом. Скажи, что готов доказать свою верность Асморанте. Дай работу тем, кто ее лишился. Помоги людям построить дома, верни им их жизнь. Если грядет война с людьми побережья, они должны сражаться и за тебя, нисфиур. Не только потому что им приказали, а потому что хотят этого.

Отец смеется, остальные поддерживают его усмешками.

Ее слова звучат как безумие. Инетис говорит не как правительница, но как женщина, и она говорит сейчас о себе — это у нее Мланкин должен просить прощения, и ей он должен признание своих ошибок. Но Асморанте не нужен слабый правитель. Не сейчас, когда требуется крепкая рука, чтобы успокоить тех, кто пришел в отчаяние. Не сейчас, когда магические друсы стали бессильными, и только от истинного мастерства зависит судьба приграничья, Шинироса и даже, может быть, самой Асморанты.

— Они и так будут сражаться, син-фира, — говорит правитель. — Это их дом. Это их Цветущая долина. Они встанут на защиту Шинироса, даже если я скажу отдать его врагу.

Он прав, так было всегда.

— Но многое изменилось, — говорю я, глядя на него.

— Говори, фиоарна, — разрешает отец.

— За шесть Цветений запрета мы ослабли, — говорю я. — Не стало магов — и в земли Асморанты полезла прибрежная грязь. Этого никто не станет отрицать. За шесть Цветений весть о запрете на магию дошла до края мира и вернулась обратно. Люди с побережья и раньше пощипывали берега Шиниру. Они приходили к нам после запрета не раз и не два. Отец… фиур Дабин всегда удачно отбивал их атаки… до того дня, когда они пришли к нам большой толпой с сильными магами и заговоренным оружием. Но они сразу же ушли, стоило воинам Асклакина показать из-за холма кончик друса. Почему они остались в этот раз? Почему не вернулись обратно?

— В Первозданном океане всегда рождается жизнь, — говорит Шудла. — Это плодородный край. Им нечего зариться на наши земли. Мы отдали им побережье, чтобы спокойно жить: они по ту сторону Шиниру, мы — по эту.

Он лукавит. Побережье не принадлежит Асморанте и не принадлежало ей никогда — потому что жизнь, которую постоянно рождает океан, слишком не любит людей. И побережники — я впервые услышал это слово здесь, это не племя людей, живущих на побережье. Это разрозненные группы кочевников, которые проходят по берегу после отлива, когда на песке остается выброшенная океаном жизнь: рыба, звери, водоросли… и что-то еще?

Никто точно не знает, что дает миру теплый, как молоко, океан. Вокруг него всегда полно слухов.

Кто-то поговаривает о людях с холодной, как у рыб, кровью, живущих в воде и выходящих на берег во время прилива. Кто-то говорит о провидцах будущего — будто бы, поев рыбы и выпив океанской воды, они стали способны видеть то, что грядет. Но там, где магия, там всегда разговоры. Никто в Асморанте не мог бы сказать, что видел этих рыболюдей. Никто не знает о прорицателях, чьи предсказания стали бы правдой.

— В Первозданном океане больше нет жизни, — говорит Инетис. — Магия ушла из него, как ушла из Асморанты. На берегу скоро нечего будет есть. Мы почувствуем вонь мертвого океана уже совсем скоро. И с ней вместе придут другие побережники. В Цветущей долине хорошо жить и без магии. Они захотят остаться.

Отец не спрашивает, откуда она это знает. Инетис говорит уверенно, и это то же, что она сказала нам еще тогда, в вековечном лесу. Без магии этот мир начнет медленно умирать. Разваливаться на части. Дохнуть в агонии, пока не умрет — или пока не возродится по воле избранного.

— Ты говорил о чем-то, фиоарна, — напоминает мне отец.

— У тебя только один путь, — не дает мне сказать Инетис. — Ты должен попросить помощи у людей. Ты должен показать…

— Ты можешь идти, Инетис, — говорит он ей в ответ. — Мы выслушали твое мнение.

— Я хочу выслушать, что скажет Серпетис, — говорит она, и ему, сжав зубы, приходится принять ее желание. Инетис бледнеет еще сильнее, ее пальцы цепляются за край стола, как будто без него она не сможет дышать.

По знаку отца я начинаю говорить.

— Мы беззащитны, — говорю я, и отец не перебивает, понимая, что сейчас я не собираюсь рассуждать о храбрости воинов. — Нас хранили друсы. Побережники тоже не умеют сражаться без магии, но им приходилось выживать. Я видел, как они убивали. Они жестоки.

— Шесть Цветений запрета на магию все-таки научили нас кое-чему, — говорит правитель. — У нас есть боевые иглы. Смертоносные друсы полетят в цель даже без магии, пущенные меткой рукой. У нас есть топоры и мечи. Твои сомнения разумны, фиоарна, но Асморанта — это не деревушка у границы, и ее воины — не селяне с косами и вилами. Я отправлю отряд сразу же, как маги успокоятся. Цветущая долина наша, мы покажем это побережным дикарям.

— Если син-фира Инетис права и на нас пойдет все побережье, мы проиграем, нисфиур, — замечает Шудла. — Никто не знает, сколько народу живет на берегу океана. Если они хлынут к нам, нас может затопить.

Правитель качает головой. Я вижу его раздражение. Ему уже надоело это переливание из пустого в порожнее.

— Шудла, ты говоришь как предатель, — говорит он. — Это всего лишь побережники. Кочевые племена. У них нет армии. У нас есть. Они в трех сотнях мересов отсюда, и Асклакин уже отправил своих воинов им навстречу.

— Жители предпочтут уйти, нисфиур, — повторяет Шудла. — Если ты обещаешь вернуть магию через два Цветения, многие предпочтут уйти и дождаться.

Он прав и неправ одновременно, но я не могу не думать о его словах. Проливать кровь или отдать свою судьбу в руки мага, который все исправит — стоит только немного подождать? Воины пойдут на смерть по приказу нисфиура, но люди из приграничных деревень вряд ли станут подвергать свои жизни опасности, зная, что все и так вернется на круги своя.

— Мирное население всегда предпочитало отсиживаться в норах, — говорит правитель. — Мы справимся без них.

— Но тогда с нами были маги, — возражает Шудла. — Теперь их нет. Мы шесть Цветений не воевали, мы не знаем, на что способны без магов, правитель. Нам нельзя надеяться только на себя.

Он хочет сказать что-то еще, но тут Инетис издает странный звук и падает лицом на стол. Голова ее ударяется о каменную столешницу с такой силой, что, кажется, я слышу хруст костей. Шудла замирает с открытым ртом, отец в ужасе смотрит, как по камню ползет к карте струйка алой крови.

Цилиолис подскакивает к сестре, пытается ее поднять, обхватив за плечи, но не может — слишком сильно дрожат его руки, и Инетис снова стукается головой о камень с мерзким звуком, от которого у Шудлы зеленеет лицо.

— Травника, быстро! — рявкает отец.

Я отстраняю Цилиолиса и осторожно поднимаю Инетис за плечи. Она стонет, ее глаза закрыты, по лицу течет кровь из разбитого лба.

— Ты, — рычит отец на Цилиолиса. — Ты же травник, сделай что-нибудь.

Инетис тяжело дышит и пытается что-то сказать, но губы шевелятся беззвучно, словно она лишилась голоса. Она сжимает мою руку — очевидно, не понимая, что делает, и снова глухо стонет.

— Нужно вынести ее на воздух, — говорит Цилиолис. Он поднимает на меня испуганный взгляд, и я делаю то, что должен сделать — я поднимаю Инетис на руки. Ее голова падает мне на грудь, и с губ снова срывается стон. Моя рубуша в ее крови, но сейчас мне не до этого.

В зал влетает травник — немолодая женщина с длинными, почти до пола, вьющимися волосами. Она мгновенно оценивает происходящее, кивает нисфиуру, оборачивается к нам.

— Несите ее наружу! — приказывает она, окинув Инетис взглядом. Ей все равно, что я фиоарна, она видит только женщину у меня на руках. — Немедленно!

Развернувшись и взметнув за собой шлейф волос, женщина бросается прочь. Мы — следом за ней, по темному коридору, который выводит в широкое крыло дома — туда, где находятся сонные работников.

— О-о-о, — тяжело стонет Инетис. Я едва успеваю остановиться, когда она хватает меня за плечи. — Отпусти. Отпусти меня!

Она почти спрыгивает с моих рук, едва не упав, подбегает к окну, и я слышу, как ее тошнит. На глазах охраняющих дом стражников, на глазах толпы. Правитель будет в ярости, когда узнает.

Цилиолис подходит к сестре, но она отмахивается от него, не позволяя себя коснуться, и снова перегибается пополам.

— Уйди! — хрипит Инетис. — Уйди.

Ему остается только беспомощно стоять рядом — беспомощно, потому что нести ее на руках он не в состоянии. Я терпеливо жду, травник отца — тоже, переводя взгляд с меня на Цилиолиса и обратно.

— Фиоарна, — наконец, решается она ко мне обратиться.

— Син-фира носит ребенка, — говорю я ей то, что вскоре узнает вся Асморанта. — Сделай все, что нужно.

Травник кивает. Мы дожидаемся, пока Инетис не становится лучше, и я снова готов взять ее на руки, но теперь она смущена и не позволяет мне себя нести. Ее синие губы крепко сжимаются, она отталкивает мою руку.

— Я дойду сама.

— Не глупи, — говорит Цилиолис. — Ты едва стоишь на ногах, ты ударилась головой.

— Я дойду сама, — упрямо повторяет она.

Она позволяет брату держать себя за руку, другой рукой опирается о стену. Мне нечего здесь больше делать. В сердце неспокойно и мне совсем не по себе, особенно при взгляде на окровавленное лицо Инетис, но я должен узнать, что решили отец и его приближенные.

Я возвращаюсь в зал, но разговор уже почти закончен.

Отец выслушал нас, но решение принял свое собственное — то самое, о котором говорил сначала.

Выставить против побережников вооруженные отряды обученных воинов.

Отослать людей с приграничья вглубь страны, дать им кров и еду, и если понадобится — деньги.

О магии не говорить. Ни словом, ни звуком не упоминать о том, что она вернется на земли Асморанты.

Я говорю ему о том, что Инетис занимается травник, но отец не слушает меня. Он смотрит в окно, за которым волнуется толпа, и проходит мимо меня, к выходу. Скоро я слышу его зычный голос, перекрывающий гул толпы.

— Возрадуйся, Асморанта! — говорит он. — Мой сын и наследник вернулся ко мне!

31. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Я хочу только одного — чтобы меня оставили в покое. Травница приносит какой-то горький отвар от тошноты и старательно уверяет меня, что он не повредит ребенку, но я отказываюсь его пить. Она не маг. В ее отваре нет целебной силы. Она не может мне помочь.

— Уходи, — говорю я, — я хочу побыть одна.

— Позволь осмотреть тебя, син-фира, — говорит она и тянется к моему животу, но я приподнимаюсь на постели и кричу так, что наверняка слышно снаружи.

— Я сказала, уходи!

Я не дам ей дотронуться до себя. Я никому не позволю себя трогать, по крайней мере, сейчас, пока желудок скручивается узлом и к горлу подкатывает кислая рвота. Я хочу, чтобы меня оставили одну, чтобы я могла свернуться в клубок на постели и обхватить себя руками.

— Я позову правителя, — говорит травница.

Я закрываю глаза. Сердце стучит где-то в голове, меня прошиб липкий пот. До меня едва доходит смысл ее слов, я едва слышу, как она уходит.

Я пытаюсь взять себя в руки и понять, что происходит. Утренние недомогания беспокоили меня и с Кмерланом, но не так рано и не так сильно. Уже после трапезы мне стало дурно, и пришлось едва ли не бегом убежать к себе. Я положила на лоб холодную тряпку, подышала воздухом, высунувшись из окна, и мне стало немного полегче.

Но не стоило идти на это собрание в зале. Я потеряла сознание на глазах у кучи мужчин, и Серпетису пришлось унести меня из зала на руках. Какой позор.

Наверняка Мланкин в ярости. Травница сказала, что позовет его, и почему-то я чувствую, что он послушает ее зов.

Я усаживаюсь на постели и приглаживаю руками волосы. В сонной прохладно — из раскрытого окна тянет ветерок — но мне по-прежнему жарко, и на лбу то и дело выступает пот. Я вытираю его полотенцем, которое принесла травница. Чаша с отваром стоит у изголовья кровати, но она так же мертва и молчалива, как камень, на котором стоит. Я не буду пить мертвую траву. Мне это не поможет.

Одежда тоже пропитана потом, и я скидываю с себя корс и штаны-сокрис и переодеваюсь в чистое. Я уже завязываю кушак, когда в сонную, едва не сорвав прикрывающую проход шкуру, врывается Мланкин.

За ним по пятам следует длинноволосая травница.

Мланкин останавливается у входа, делает два шага вперед, и на какое-то мгновение я переношусь в прошлое. На нем та же самая одежда, что и в тот день, когда он сказал, что считает себя свободным от данного мне слова, и я больше ему не жена.

И с каждым мгновением, проведенным в его доме после возвращения, я все яснее понимаю, что так и есть.

Пусть союзы в Асморанте и не расторгаются по желанию мужа или жены — даже если это желание фиура, я не жена ему больше, а он мне больше не муж. Я лишь мать его ребенка и незваная гостья, которую ему придется терпеть по воле Энефрет до конца Холодов.

— Как вижу, ты уже оправилась от своего припадка, — говорит он, и я чувствую, как загораются от этих резких слов щеки.

— Как вижу, ты с готовностью прибежал защищать свою новую травницу, — огрызаюсь я, не в силах сдержаться. — Что еще ты готов сделать по первому ее слову?

— Уйди, — говорит он, не поворачивая головы, и девушка исчезает за шкурой.

Мланкин подходит ко мне, но взгляд его больше не скользит по моему телу, как раньше, не ласкает и не загорается страстью. Он смотрит только мне в лицо.

— Ты опозорила меня, — говорит Мланкин. Я открываю рот, чтобы возразить, но он взмахом руки прерывает меня прежде, чем я успеваю сказать хоть слово. — Ты рассказывала людям, что я изгнал тебя в лес. О чем ты думала, Инетис? Ты выжила из ума? Это лихорадка лишила тебя разума?

Он заложил руки за спину и задрал подбородок, и смотрит на меня сверху вниз. Я ищу слова, но в голове снова шумит, и я вынуждена присесть на край кровати, чтобы устоять на ногах.

— Люди уже чешут языками. Ты покинула Асму меньше чевьского круга назад. Ты вернулась беременной, рассказывая всем, что я прогнал тебя в лес. Зачем я изгонял тебя в лес, Инетис? Что я должен был сказать народу Асморанты?

— Ты искал себе новую жену, — говорю я, с усилием подбирая слова. Мне приходится несколько раз сглотнуть, чтобы отогнать тошноту. — Ты бы избавился от меня снова. Я хотела, чтобы люди знали, что я жива.

— Люди знают, — говорит он.

Я поднимаю голову.

— Что ты сказал им?

— Вижу, тебе стало интересно, — Мланкин отворачивается от меня и подходит к окну. — Я ничего им не говорил, Инетис. Не пристало правителю держать ответ перед простым людом за слова, которые сказал не он сам. Ты вела себя неосмотрительно. Мигрис разослал по деревням людей сразу же, как передал мне твои слова. Поверь, очень мало найдется тех, кто рискнет задавать вопросы.

— Но я обещала магам помощь, — говорю я.

— Бывшим магам я найду работу, — пожимает плечами Мланкин. Он подходит ко мне и становится рядом, глядя почти с жалостью. — Тем, кто решит остаться в Асме, придется строить себе дома. Им будет, чем заняться. В Шине нужны кузницы, сапожные мастерские. Я обещал хорошую плату тем, кто решит обучаться военному ремеслу. Нам нужны воины.

— Ты так легко все решаешь, — говорю я. — Но что будет с теми, кто не хочет возвращаться домой или с теми, кому некуда возвращаться?

— Асморанта большая, — говорит Мланкин. — Я дам магам возможность поселиться, где они захотят, и начать все сначала. Я не могу сделать всех людей счастливыми, Инетис. Но ты зря думала, что они будут винить во всем меня. Мы на одной стороне с ними.

Он опускается на кровать рядом со мной и накрывает рукой мою руку. Сжимает ее — до боли, сильно, так, что я пищу и на мгновение забываю о тошноте. Мне кажется, я слышу треск костей.

— И ты тоже на одной стороне со своим мужем, от которого ждешь ребенка, Инетис. Хорошенько запомни это.

— Мланкин! — Я пытаюсь выдернуть руку, но он наслаждается моей болью еще миг, и только потом отпускает меня.

Я прижимаю руку к груди. Мне больно, из глаз текут слезы.

— Ты остаешься здесь до рождения ребенка, — говорит он. — У стражи есть приказ не выпускать тебя из дома, чтобы ты не навредила себе и ребенку. Травница будет присматривать за тобой. Тебе не стоит выходить на улицу и волновать народ. Я не знаю, что может взбрести тебе в голову, и я не готов рисковать.

— Ты не можешь просто запереть меня!

— Ты уже натворила дел, Инетис. Люди считают время. Прикидывают на пальцах, сколько длится твоя беременность. Если ты родишь до конца Холодов, как и обещала Энефрет, они замолкнут. Если нет… — Он поднимается. — Лучше бы все-таки твоей Энефрет не бросать слов на ветер.

Я вспоминаю слова, что сказал мне еще у Шуршин Серпетис. Он хотел помочь мне, он хотел убедить Мланкина, что без меня ему не справиться. Где он сейчас, когда мне нужна его поддержка и помощь?

— Что по этому поводу думает твой сын? — спрашиваю я.

— После того, как ты родишь, ты попросишь у меня разрешения уехать в Тмиру и будешь жить дам до конца своих дней, — Мланкин отводит взгляд. — Мой сын встретится с тобой через два Цветения, когда станет нисфиуром Асморанты. Он даст тебе свободу.

— Ты хочешь отказаться от меня, — говорю я, не веря своим ушам.

Чтобы стать мужем и женой, мужчине и женщине любой земли достаточно попросить разрешения фиура. Наделил фиуров этим правом еще дальний предок Мланкина, для того, чтобы в Асмору не тянулась днем и ночью очередь из желающих соединиться узами брака. Нисфиуры оставили себе гораздо более важное дело. Чтобы разорвать союз, пара должна были просить дозволения у правителя, и только у него. Детей забирал себе тот, кто хотел разойтись с супругом. Это было справедливо — ответственность за детей была платой за свободу.

Сам Мланкин не мог оставить меня, потому как собственный союз нисфиура имел право расторгнуть только другой нисфиур. Когда Серпетис получит от Мланкина регалии правителя Асморанты, он обретет это право.

— Кмерлан останется со мной. Я дам своему сыну хорошую жизнь, а когда он вырастет, наделю владением.

— Ты не можешь снова прогнать меня из Асморы, — говорю я, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. — И снова лишить меня Кмерлана!

— Если попросишь ты, ты сможешь забрать его с собой, — говорит Мланкин.

Я хватаю его за руку. Я готова умолять на коленях. После рождения этого ребенка Унна и Цили заберут его у меня, и если Мланкин отнимет у меня еще и Кмерлана, я останусь одна! Изгнанная в Тмиру правительница, от которой отказался муж даже после того, как она лишилась магии — да я просто сойду с ума, бродя по пустым комнатам отцовского дома.

— Я прошу тебя, — говорю я, глядя на Мланкина снизу вверх. — Отдай мне Кмерлана. В Тмиру я воспитаю его в любви и ласке. Там мой отец, он будет рад ему.

Он опускает взгляд и пристально всматривается в мое лицо. Качает головой и выдергивает руку.

— Эх, Инетис, Инетис. Хорошо, я разрешаю. Ты сама попросишь Серпетиса, но при одном условии.

Я задерживаю дыхание, но он, похоже, устал бить меня словами.

— Я отпущу Кмерлана только если захочет он сам.

Я облегченно выдыхаю. Кмерлан не перестанет быть сыном своего отца, если уйдет со мной. Он сможет приезжать в Асмору, когда захочет. Он сможет стать фиуром, если захочет. Я думаю, он согласится. Мой мальчик любит меня.

— Я согласна, — говорю я.

— Итак, — Мланкин отходит от меня к окну, за которым опускается к земле сияющее солнце. — Ты видишь, каким мягким и уступчивым я могу быть, Инетис. Но я всегда могу изменить свое решение. Если ты будешь чинить препятствия и настраивать людей против меня, ни о какой милости не пойдет и речи. У тебя даже не будет возможности просить Серпетиса о том, чтобы он освободил нас — ты просто не сможешь выехать из Тмиру. Я надеюсь, ты понимаешь, что будущее твоего сына Кмерлана зависит от того, как ты проведешь Холода.

— Я поняла тебя, — говорю я.

— И еще одно… — Он стоит у окна, и лучи солнца золотят его заплетенные в косу светлые волосы, и сейчас Мланкин просто прекрасен. Но я не могу позволить себе разглядывать его. Я понимаю, что весь этот разговор — нападение сначала, обманчивая мягкость потом — затеян с целью вот этого самого мгновения, вот этих самых слов, которые он сейчас с очень естественной небрежностью готовится мне сказать. — Ты сказываешься больной и остаешься в сонной как можно дольше. Желательно до родов — это, по словам Энефрет, займет не так много времени. Я изображаю мужа, который печется о состоянии здоровья своей жены. Я разрешаю тебе видеть Кмерлана и твоего брата, и ту девушку, если пожелаешь.

— Я и так на все это имею право, я — правительница Асморанты!

Я не собираюсь позволять ему просто меня запереть. Я не прислуга, и я пока еще его жена. Я не собираюсь сидеть в четырех стенах и развлекать себя разглядыванием живота. Намерения Мланкина ясны: ему не нужны неприятности, а я на совещании утром уже показала, что без них не обойтись. Он не хочет, чтобы я попадалась на глаза людям, которые будут задавать вопросы — но я не его пленница и не дикое животное, которое нужно держать в клетке.

— Инетис, ты легла с моим сыном. Уже этого достаточно, чтобы тебя казнить. Ты, моя жена, легла с моим сыном, мне повторить это громче?

Я закрываю лицо руками и молчу. Ему даже не придется искать повода. Я сама дала ему этот повод, а доказательство моего преступления зреет сейчас в моем животе, как плод.

— Ты сделаешь, как я сказал. Разве спокойная жизнь в Тмиру, с сыном, не стоит этого?

Он не дожидается моего ответа. Просто уходит, и я слышу, как мягко шуршит шкура, опускаясь за ним.

В сонную снова заглядывает травница, и в руках ее плошка со свежим отваром.

— В твоих травах нет магии, — говорю я устало. — Как ты собралась меня ими лечить? Уходи.

Она с удивлением смотрит на меня. Я, пожалуй, впервые по-настоящему обращаю на нее внимание. Это еще не женщина, но уже не девушка. Сколько ей Цветений: двадцать семь — тридцать? Лицо кажется обветренным, как будто она выросла в пустыне.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Елалальте, — говорит она.

— Ты из Хазоира? — удивляюсь я.

Она кивает.

— Почему я не видела тебя? Ты пришла недавно?

Елалальте мнется, но потом все же отвечает: не может не ответить правительнице, которая задает вопрос:

— Я уже давно живу в Асме. Почти пять Цветений я учу здешних целителей обходиться без магии. Правитель разыскал меня в Хазоире, ему сказали, что я хорошо знаю травы, хоть и не маг. Он позвал меня в Асму и дал хорошую плату. А теперь позвал сюда, чтобы я помогала тебе.

— Ты не лечишь магией, — повторяю я, пытаясь осознать то, что только что услышала. Где я была пять Цветений? Почему я не видела то, что творилось у меня под носом?

— Нет. И никогда не лечила. Просто хорошо знаю травы. — Она пробует еще раз: Возьми отвар, син-фира. Он успокоит живот и не повредит ребенку. Я зайду к тебе утром, чтобы осмотреть тебя. Отвар подействует, вот увидишь.

Я протягиваю руку и забираю у нее плошку. Мертвая трава на языке щиплет, и мне приходится бороться с отвращением, но я пересиливаю себя и выпиваю все до капли. Травница с удовлетворенным кивком уносит прочь обе плошки, и в темнеющей сонной я остаюсь одна.

Мне и в самом деле вскоре становится лучше. В голове яснеет, тошнота отступает, и я снова осмысливаю свой разговор с Мланкином. Злюсь на себя за то, что не смогла противостоять ему — и позволила загнать себя в угол жестокими словами.

Я почти ненавижу этого ребенка сейчас.

Шум снаружи отвлекает меня от мыслей, и я подхожу к окну, за которым уже наступает ночь.

Толпа к вечеру почти разошлась, и веселье растеклось по улицам, изредка выливаясь в редкие выкрики недовольства, которые тут же заглушали громкие здравницы — люди Мланкина не зря ели свой хлеб. У дома осталось гораздо меньше стражи, и сейчас я вижу, как один из солдат преградит путь женщине, которой зачем-то понадобилось в дом правителя.

Я не сразу узнаю Унну: ее волосы спрятаны под платок, она почти не поднимает головы, когда к ней обращаются. Она постоянно одергивает рукава корса, видимо, пытаясь спрятать знак Энефрет — и я едва сдерживаю в себе желание окликнуть ее и сказать, чтобы она этого не делала. Но я только прячусь в тени и наблюдаю.

Зачем она пришла? Что нужно ей в доме правителя?

Я с коротким уколом стыда понимаю, что за прошедший день даже ни разу не вспомнила о ней, не поинтересовалась, куда ее определил Мланкин. Но у меня было, над чем подумать, и без нее. Я больше не хозяйка в собственном доме, я пленница собственного мужа, я — сосуд для ребенка, которого отдам сразу после его рождения.

На какое-то мгновение мне хочется поменяться с ней местами. Вернуть себе свободу от брачных клятв, никогда не встречать Мланкина, провести жизнь у очага нашего дома, слушая объяснения матери и пытаясь запомнить слова, которые она говорит.

Один из солдат крепко ухватывает Унну за плечо и разворачивает прочь от дома. Я уже готова вмешаться, крикнуть, чтобы ее отпустили, но тут из дома выходит Серпетис, и солдаты замирают перед красивым высоким фиоарной Асмы, которого теперь знают в лицо. Один из них пытается объяснить сыну правителя причину шума, но Серпетис не смотрит на Унну и даже не замедляет шага, проходя мимо нее. Как будто не узнал.

Она зовет его по имени, но он словно не слышит, хотя слышу даже я — и теперь ее голос узнается безошибочно, тонкий, испуганный — голос той, которая отвыкла находиться среди людей.

— Возвращайся завтра, девушка! — громко говорит солдат: твердо, но без злобы. — Или передай свое послание через нас. После заката в дом правителя нельзя посторонним. Таков закон.

Унна послушно кивает, и он отпускает ее. Оглянувшись вслед Серпетису, она поправляет платок и неожиданно смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются, и я быстро отвожу глаза, прячусь за тяжелой шкурой, как преступница. Она не зовет меня, хотя наверняка узнала, а я не могу заставить себя вымолвить и слова.

Я должна была вмешаться и приказать солдатам пропустить ее. Она наверняка пришла ко мне — ей больше не к кому было прийти, но я не хочу сейчас слушать об Энефрет, избранном и магии. Я хочу хотя бы эту ночь забыть о них.

Я стою за окном так долго, что на небе успевает взойти Чевь. Чевьский круг длится так долго за счет этих последних дней, похожих на новолуние. Долго стоит на Асморантой тонкий серп серебряного месяца, долго Чевь показывает краешек своего серебристого корса, не желая уступить место своей сестре. Золотистая Черь торопливо забирается на небо после нее, но ей быстро наскучивает игра в догонялки со звездами, и она снова отдает ночь во владение Чеви.

Я зажигаю огонь в плошке и задергиваю шкуру, пока не налетели дзуры. В доме тихо, я не слышу голосов, никто не приносит мне вечернюю трапезу. Я зажигаю огонь, чтобы уберечься от ночного холода, подбрасываю в очаге брикеты орфусы — все сама, все одна, как будто я уже и не правительница Асморанты, как будто Мланкин уже разорвал узы, которые нас связывали долгих пять с лишним Цветений.

Ночь проходит быстро.

Наутро травница приходит снова, и теперь я более благосклонна и дают ей осмотреть себя. Она ощупывает мою грудь, разглядывает соски, просит снять сокрис. Я покорно укладываюсь на постель и сжимаю зубы, готовясь к вторжению, пока Елалальте моет в тазу с кипяченой водой руки.

Пальцы травницы холодны как лед, и она просит у меня прощения и долго растирает их тканью, прежде чем коснуться меня там, где меня касались только мать и муж.

— Не болит? — спрашивает она, ощупывая мой живот.

Я качаю головой. Мне неприятно ее прикосновение, и я просто хочу, чтобы все побыстрее закончилось.

— Я вижу, что ты носишь ребенка уже пять или, может, шесть десятков дней, — говорит она, заглядывая мне в лицо, и мне приходится собрать все усилия, чтобы не выдать чувств.

Пять или шесть десятков дней — это больше, чем я ожидала услышать. Я не могла быть беременной от Мланкина — лихорадка сожгла во мне все живое и обязательно бы убила эту едва зародившуюся жизнь. Энефрет не лгала мне, я снова убеждалась в том, что она мне не лжет, но теперь, когда я лишилась магии, так страшно было ощущать присутствие того, с чем справиться мне не под силу. И не где-нибудь, а внутри.

— Да, — я едва нахожу слова, едва заставляю себя разлепить губы. — Да, с Кмерланом у меня было так же. Я знаю эту тошноту. Пройдет.

— Я сделаю еще отвар, если понадобится. Принесу сразу же, как приготовлю.

Она, наконец, убирает руки, и я поднимаюсь, надеваю штаны-сокрис и завязываю кушак. Елалальте снова моет руки в тазу, продолжая говорить о том, что ребенок правителя Асморанты, судя по всему, родится в конце Жизни, и она обязательно останется со мной до этого момента и проследит, чтобы все прошло хорошо, но я едва внимаю ее словам.

Ребенок растет так быстро. Холода еще не начались, а я уже боюсь этой беременности. Я не знаю, как мне сможет помочь эта травница, ведь она не знает ничего об Энефрет и той магии, что дала мне этого ребенка. И она наверняка будет рассказывать обо всем Мланкину. Я вижу, как она ему предана. Я слышу, с каким благоговением она произносит его имя.

— Мне нужна Унна, — говорю я, и Елалальте замирает. — Та девушка, что пришла…

Я обрываю себя: мне незачем объяснять это ей.

— Ты свободна. Спасибо за помощь.

Она кивает.

— Принести отвар, син-фира?

— Да, пожалуй, — отвечаю я. — Принеси.

Елалальте исчезает за шкурой, забрав с собой таз, и я опускаюсь на постель, думая о том, что делать дальше. Никто не приносит мне еду, и я не намерена оставаться голодной — это может навредить ребенку, да и не настолько я глупа, чтобы думать, что моя голодовка разжалобит Мланкина. Он будет только рад, если эта тягость прервется. В этом-то я уверена.

Я набираю снеди в кухне и возвращаюсь обратно, заглянув по пути в сонную Кмерлана. Его нет, и голоса я его тоже не слышу. Я хочу поискать его и начинаю звать, но из бокового коридора появляется пара воинов Мланкина и просто преграждает мне путь дальше.

— Прости, син-фира, у нас приказ.

— Где мой сын? — Я не выгляжу величественно с птичьей ножкой, торчащей из наложенной в плошку каши, но я наступаю на них, и они пятятся назад. — Где фиоарна Кмерлан?

— Правитель и его сыновья уехали в город, син-фира, — раздается голос, и из коридора появляется Шудла. Он явно был рядом с самого начала и просто наблюдал, ждал, как я себя поведу. Он не стал бы вмешиваться, если бы я просто покорилась и пошла к себе, но я хочу видеть своего сына, и меня не удержать. — Они вернутся после обеденной трапезы.

Он не лжет мне, я чувствую это в его голосе. Я смягчаю тон:

— Хорошо. Пусть мой сын придет ко мне после того, как вернется. Я хочу его видеть.

— Я спрошу правителя, — кивает Шудла, и я замираю, хотя почти ожидала это услышать.

— Я, син-фира Асморанты, прошу тебя, этого мало?

Воины не знают, куда смотреть, и переминаются с ноги на ногу, пока мы меряем друг друга острыми взглядами.

— Я рад твоему возвращению, Инетис, — говорит Шудла наконец, склоняя голову. — Но у меня есть слово правителя, и служу я, прежде всего, ему.

Кому, как не мне, это знать. Денно и нощно, тайно и явно, Шудла всегда присутствовал там, где находился правитель. Он не был магом, но к его словам прислушивались и дед, и отец Мланкина, и теперь старика слушал и он сам. Если доживет, Шудла послужит еще и Серпетису.

— Я скажу ему о твоем желании, и думаю, нисфиур не будет чинить препятствия, — добавляет он мягко, как будто говорит с другом.

Но он мне кто угодно, только не друг.

Я хочу швырнуть плошку в это угловатое лицо, хочу затопать ногами и заорать, как топала ногами и орала моя мать, когда ей не желала подчиняться чья-то болезнь. Но Кмерлана все равно нет в доме, и даже если я надену плошку Шудле на голову, я не смогу его увидеть.