Бессмертный избранный (СИ)

1. ОТШЕЛЬНИЦА

Он еще очень молод, но совсем сед, и волосы у него длинные, и глаза синие, как ночное небо, и голос тихий, как шепот. Он прижимает мою руку к своему лицу и повторяет беспрестанно одно слово, смысл которого я понимаю и в то же время понять не могу.

— Серпетис.

Я знаю, что это его имя, но зачем он снова и снова называет его мне?

— Серпетис.

Торопливо, горячо, словно боясь, что этот раз будет для него последним.

— Серпетис.

— Я здесь, — я тоже говорю вещи, которые ему известны, но что мне остается? — Я здесь, я всегда здесь.

— Серпетис.

Я чувствую на своей руке что-то мокрое и понимаю, что он плачет.

Мы нашли его у ручья, в том месте, где берег особенно полог, и течение не такое сильное. Я не знаю, как он сюда добрался, и Мастер не знает, а ночь, может, и знает, но не скажет ни слова. Он лежал вдали от воды, на песке, и вокруг него крабы-пискуны уже танцевали свой танец голода. Я охотилась за ними, я услышала их, я была первой, кто увидел у воды чужака.

Мастер помог мне притащить его в свой дом. Мы вместе промыли ужасные раны на груди и спине юноши — его здорово порезали мечом, под лопаткой темнела глубокая рана, оставленная стрелой — не знаю, как он сумел выжить? Серпетис провел в беспамятстве два долгих дня. На третий день он очнулся, ухватил меня за руку так, что едва не сломал пальцы, попытался вскочить с узкой кровати.

— Ты у друзей, — чувствуя, как трещат кости, пискнула я. — Мы спасли тебя, чужак!

Он отпустил мою руку и упал на постель, закрыв глаза и закусив губу — так сильно, что из нее яркой струйкой брызнула кровь. Я прижала запястье к груди, с трудом сдерживая слезы боли.

— Кто ты? — спросил он голосом еще не мужчины, но уже не мальчика. — Где ты нашла меня? Отвечай же!

Его синие глаза уставились на меня почти гневно, но он не мог ничего требовать и не мог приказывать той, которая подчинялась только ветру и лесу, и я ничего не сказала в ответ.

— Меня будут искать, — сказал он, глядя в потолок. — Мне нужно уйти отсюда. Принеси мне одежду, принеси мой меч, мне нужно идти.

— Ты не можешь ходить, и у тебя не было меча, — сказала я. — Ты тяжело ранен.

Но он не послушался моих слов и снова попытался подняться. Повязки, с таким трудом наложенные Мастером, сразу же пропитались кровью. Чужак закрыл глаза и сдался, и откинулся на постель, снова кусая губу.

— Нет меча, — прошептал он. — Я проклят. Я лишился своего меча…

Вечером Серпетиса начала жечь лихорадка, и я всю ночь провела у его кровати, прикладывая ко лбу намоченную холодной водой тряпку, вытирая пот с его лица, держа его за руку.

— Серпетис, — повторяет он снова и снова, глядя на меня затуманенными жаром глазами.

— Я здесь, Серпетис, — говорю я, — я всегда здесь.

Пока он спит, я готовлю для него целебную мазь. Только травы и только крабий жир, чтобы смягчить рану. Наложить заклятие было бы проще и быстрее, но Серпетис он живет не в вековечном лесу, и я не могу использовать магию с людьми Шинироса, ведь она для них под запретом.

Мастер говорит, что магия всесильна, и я помню времена, когда магам доверяли жизни. Но с недавних пор все изменилось. Раньше Мастера ходили в города, выбирали себе учеников из числа лучших — тех, в ком магия тлела, как уголек, готовый превратиться в костер. Шесть Цветений назад наместник запретил им приближаться к городу. По приказу правителя он сжег на кострах тех, кто отказался отречься от магии, а остальных согнал под кроны вековечного леса. Теперь Мастера учат таких, как я — сирот, изгоев, уродов. Тех, кому кроме магии в жизни ничего больше и не дается. Что хорошего может получиться?

Кому-то магия дается легко, кто-то — как я — овладевает ею с большим трудом. Я могу приготовить яд из воды и вылечить зараженную кровь. Но ветра мне не подчиняются, а огонь и трава смеются над моими попытками повелевать. Я — слабый маг, самый слабый из учеников своего Мастера, о чем он мне беспрестанно напоминает. Но я могу и умею лечить раны. И Серпетису повезло, что на его пути попалась именно я.

Я намазываю рану, закрываю повязкой и слышу, как его дыхание из резкого и прерывистого становится мерным и тихим. Я кладу руку ему на лоб — он прохладный. Жар спал. Скоро раны Серпетиса заживут, и он сможет покинуть дом Мастера.

— Отец, — говорит он. — Они убили моего отца.

Синие глаза смотрят прямо на меня, и я поспешно убираю руку с его лба. Серпетис не бредит, он просто говорит.

— Кто твой отец? — спрашиваю я.

— Фиур Дабин. Нашу деревню ограбили разбойники. Отец остался защищать дом, а я должен был привести помощь. Отряд погнался за мной. Они настигли меня у границы леса. Как я сюда добрался?

— Ты проделал долгий путь в беспамятстве, чужак, — говорю я. — Владения твоего отца лежат в дне пути от нас.

— Мне нужно увидеть наместника, — говорит Серпетис. — Пока разбойники не начали грабить ваши деревни. Пока не убили невинных, не покалечили женщин, не увели с собой детей.

Я качаю головой. Разбойники, граница, владения. Все это так далеко от жизни, которой живу я. Это словно другой мир. Мир, в котором железо жжет огнем, кровь льется рекой, а ложь отравляет сердце.

— Я не могу сделать больше, чем уже сделала, — говорю я, подавая ему чашу с водой. Он жадно отпивает. — Я не знаю, жалуют ли в ваших краях магию, чужак…

Его лицо темнеет.

— Мой отец искоренил эту заразу в своих землях, — говорит Серпетис. — На полях был мор, и никто из этих пугал с магическим даром не смог его остановить. Река Танана растеклась восемь Цветений назад так, что затопила и овраг, и деревню и оставила нас без птицы и зерна. Магия под запретом в Шиниросе, и мой отец чтит этот запрет. Фиур Дабин размахивает на поле боя мечом, а не связками бесполезных трав.

Я молчу так долго, что это кажется ему странным. Он разглядывает мое лицо, наверняка замечая косую линию, пересекающую щеку от подбородка до левого виска, видит на моей шее зуб тсыя, острый, как самая острая в мире портняжная игла, обегает взглядом комнату.

— Это ведь не сельский дом, и я не в деревне, — говорит Серпетис.

— Ты в доме Мастера, и я — его ученик, — говорю я.

Он стискивает зубы от моей правды, отводит взгляд и долго смотрит в какую-то одному ему видную точку на стене.

— Ты не умеешь лгать, — говорит он, не глядя на меня. — И значит, ты скажешь мне правду. Ты вылечила меня магией, ученик Мастера?

Я качаю головой.

— Нет. В моих травах и повязках Мастера не больше магии, чем в твоих глазах. И ты еще не вылечился, чужак. Тебе лучше пока остаться здесь.

— Ты намазала мне рану какой-то мазью, — говорит он.

— Это не магия, — отвечаю я, и он верит мне. Успокаивается, просит еще воды и, когда я ее приношу, отворачивается к стене и погружается в раздумья.

Я не мешаю ему.

Когда наступает вечер, и Мастер уходит к воде, чтобы собрать в кувшин лунный свет для какого-то своего ритуала, я и Серпетис остаемся одни. Он все еще слишком слаб и едва способен поднести ко рту чашку с бульоном, но силы к нему вернутся, я знаю точно. Слабый румянец выступает на щеках Серпетиса, когда я приношу ему вина и заставляю отпить глоток.

— Это не зелье? — спрашивает он. — Это не заговоренное вино?

Я качаю головой, поправляя выбившийся из-под косынки локон испачканными соком ягод пальцами. Мне нравятся глаза Серпетиса, и я не могу ему лгать.

— Ты справляешься сам, — говорю я. — Ты сильный, твоя кровь горяча, твои раны зарастут без волшебства.

Он пристально смотрит на меня и долго молчит.

— Если ты лжешь мне, отшельница, я убью тебя, — говорит он потом.

Я могу заставить его кровь свернуться в жилах прямо сейчас. Но только отвожу глаза и говорю, что и не думала лгать.

И я на самом деле не лгу.

Только тот, кто открыт и чист сердцем, может овладевать магическим знанием. Став учеником Мастера, я отказалась от лжи, чтобы обрести свободу. Самой крепкой клятвой связан маг со своей стихией. Нарушить ее нельзя. Солгав — хоть полусловом, даже единожды, маг лишается своих сил навсегда. Природа не подчиняется тому, чьи помыслы не чисты, а сердце способно скрывать чувства.

Потому и не в почете в наши времена магия. Умение лгать ценится выше умения заговаривать боль и предсказывать погоду. Маг не может солгать, не потеряв магию, но потеряв ее, лишается самого смысла жизни. Как птица, которой подрезали крылья. Как зрячий, который вдруг ослеп.

Мастер приносит домой хорошие вести. Один из воинов Дабина добрался до дома наместника и рассказал ему о том, что соседские земли разграблены. Наместник уже собирает войско. Кровопролитная война неизбежна, но отпор непременно будет дан. Вороны кружатся над лесом, выкрикивая проклятья. Наместник выиграет сражение.

Серпетис мечется по постели, пытаясь сесть, ругаясь сквозь зубы. Мастер и я с трудом удерживаем его на месте. Он не может идти и сражаться, не может пролить кровь врага во имя мести за своего погибшего отца. Он вынужден лежать, прикованный к постели, принимать из моих рук горькие лекарства и шипеть сквозь зубы от боли, когда Мастер меняет повязки.

Но даже боль и бессилие не ломают его духа. Мастер предлагает ему заговоренную воду, но Серпетис рычит и отводит его руку так резко, что вода проливается.

— Я встану без помощи магии или умру! — говорит он.

— Ты не умрешь, но магия поможет тебе быстрее обрести силы.

Но он не слушает.

День за днем Мастер приносит известия. Деревня фиура Дабина выжжена дотла. Поля, луга, строения — сожжено все, что может гореть. Огонь обычный, не магический, но погода благоволит врагу, и там, где жил когда-то род Серпетиса, теперь остались лишь пепел да уголья. Его дом сожжен. Он — единственный из семьи, кто остался в живых. Мастер доносит эту весть до наместника, и уже совсем скоро из города за Серпетисом прибывает вооруженный отряд.

Они с опаской входят в наш с Мастером дом. Косятся на миски, расставленные в кухне на длинном деревянном столе, крепче сжимают мечи, которые должны спасти их от магии, если мы вдруг решим колдовать. Но ни я, ни Мастер не хотим попасть в клетку. Я открываю окна, чтобы выгнать из дома запах сожженных цветов олудара, предлагаю воинам воды и переминаюсь вместе с ними с ноги на ногу у порога комнаты, в которой лежит Серпетис. Он еще слаб, но уже может пройти десяток шагов до повозки, которую прислал за ним наместник. Я и Мастер выходим проводить его. Он не позволяет мне касаться себя, не позволяет женщине поддерживать его — воина и мужчину, благородного фиоарну — сына фиура.

Серпетис отказывается садиться в повозку. Бледнея лицом, он вспрыгивает на коня, приникает к гриве, пытаясь удержаться — и без чувств сползает на землю. Я бегу за водой в дом, но воины не подпускают меня близко. Они хлопают Серпетиса по щекам, и тот постепенно приходит в себя. Поднимается на ноги, прижимая рукой повязку, под которой наверняка открылась рана.

— Садись в повозку, фиоарна, — говорят ему воины, говорит Мастер, говорю я.

— Нет. — Голос Серпетиса звенит от боли, из прокушенной в который раз губы течет кровь. — Нет, перед лицом наместника я должен появиться верхом.

До города несколько мересов езды, он наверняка истечет кровью. Я ловлю на себе взгляд Мастера и замолкаю, осознав, что шепчу песню успокоения. Он берет меня за руку, крепко ее сжимает и удерживает меня рядом, пока Серпетис предпринимает еще одну мучительную попытку взобраться на коня. На этот раз он правильно распределяет свои силы и вес. Пот льет градом с его лица, синие глаза затуманиваются болью, но он выпрямляется в седле и смотрит на нас взглядом, полным торжества.

— Спасибо за приют, Мастер. Отшельница.

Он отводит от нас взгляд и кивает воинам.

— Я готов.

Они отправляются в путь, почти тут же исчезая под кронами деревьев, и даже стук копыт затихает совсем скоро. Я чувствую, как что-то тянет меня за сердце, как сжимается оно в груди, словно в невидимых тисках. Мастер зовет меня в дом — нужно сменить простыни на постели, где спал Серпетис, и начать готовиться к вечерней заре. Я переступаю порог комнаты, все еще хранящей запах его крови и дыхания, и неожиданно чувствую, что готова расплакаться.

Стол выскоблен и чисто вымыт, и мы садимся вечерничать в полной тишине. За те несколько дней, что с нами провел Серпетис, тишина стала мне непривычна. Так и тянет завести разговор, расспросить Мастера о том, что он видел в темной воде реки на вечерней заре, но я знаю, что он мне не скажет, только посмотрит спокойно из-под нахмуренных бровей и велит молчать.

Мастер ест мало. Пара ложек похлебки, половинка лепешки, испеченной на углях, глоток травяного муксиса, чтобы крепче спалось ночью — вот и вся его трапеза. Мастеру скоро исполнится сто третье Цветение, его тело иссохло и стало легким, как у ребенка. Мне кажется, я могу носить его на руках целый день — и не устану. Он не ходит, а почти летает над землей, заткнув за пояс свою длинную седую косу. Лицо, испещренное морщинами, уже не мужское и не женское — это просто лицо старого человека, лицо халумни — мудреца, точно знающего время своей смерти.

Это знание есть у всех стариков. Магия, которой наделены вопреки желанию даже те, кто ее яростно ненавидит. Даже Мланкин, нисфиур Асморанты, наш правитель и владетель земель от моря до неба и до гор, запретивший магам выходить из вековечного леса под страхом смерти, в день своего сотого Цветения увидит странный и страшный сон. В этом сне откроется ему день и время его смерти. Если проклятия и войны не сгубят его раньше, он тоже станет халумни, и тоже, как и Мастер, познает всю прелесть и весь ужас ожидания конца.

Небытие не страшит Мастера. Звезда его мудрости горела долго, его не забудут. Он не верит в россказни алманэфретцев о богине смерти, которая заберет их сердца с собой, кататься вокруг мира живых на колеснице мертвых. Не слушает тмирунцев, говорящих о сосудах нового начала, в которых звезды умерших будут томиться до тех пор, пока для них не появится место в новорожденном теле. Он знает, что смерть — это конец, и он готов проститься с этим миром навсегда.

Я рождена на севере Асморанты, на краю земель Шембучень. В моей деревне тела не оставляют в лесу на растерзание зверям, не отдают морским чудовищам, плавающим в темных глубинах Первозданного океана. Мы предаем наших мертвых огню, сжигая их на большом костре в центре деревни.

Шембученцы не боятся диких зверей и оружия. Они боятся маленьких червяков-шмису, приползающих в дом на запах смерти.

Эти черви водятся только у нас, в Шембученских болотах, там, где отравленный миазмами воздух колеблется дымкой в оврагах и сводит с ума неосторожных путников. Шмису чувствуют мертвые тела за десятки мересов. Вылезают из своего болота и под землей ползут на запах, пока, наконец, не добираются до цели. Тело, в которое попали шмису, начинает светиться в темноте и ужасно вонять. Оно надувается, пока не становится похожим на огромный пузырь, и потом лопается, выпуская наружу целую кучу маленьких червей.

Если в тело заползет хоть один шмису — жди беды. Шмису приносили с собой мор, мор приносил голод, а голод влек новые смерти, за которыми снова приходили шмису. Червей нельзя убить магией — они слишком малы и многочисленны, чтобы подчиняться. Их можно только призвать — всех разом, все их огромное болотное семейство, тьму и тьму и две тьмы с нею, но я не слышала о безумцах, которые решились бы это сделать. Если шмису выберутся из болот Шембучени, не поздоровится всей Асморанте. Даже Мастер говорит о них с уважением, хоть никогда и не видел. «Маленькие владетели» называет он их. «Маленький народец».

Я надеюсь, меня сожгут раньше, чем шмису начнут есть мое тело. Я — шембученка, я хочу умереть на своей земле. Мастер ворчит, когда я говорю об этом. Он считает, что у меня другая судьба, ведь не зря же на моей шее висит острый зуб тсыя — знак магической клятвы. Меня не пустят обратно в мою деревню с этим знаком. Владетель Мланкин запретил нам выходить из леса до конца его жизни. А жить он собирается долго.

Я чувствую легкое прикосновение к своей руке и понимаю, что задумалась и пропустила слова Мастера мимо ушей.

— Мне нужны растения с дальней поляны, — повторяет он. — Скоро двоелуние. Тебе пора учиться магии зарождения, девочка. Я помню, чему я обещал тебя научить, но и ты обещала быть прилежной.

— Я наберу, Мастер, — говорю я, склонив голову.

Я должна была сделать это еще десять дней назад, но не сделала из-за Серпетиса. В тот день, когда я нашла его, я собиралась пойти на дальнюю поляну за ночными растениями. Но провела весь день у его постели. И все следующие дни тоже, хоть и знала, что до двоелуния уже остается совсем немного. Если я пропущу эти две луны, то смогу научиться зарождению только через четыре Цветения. Будет ли жив к тому моменту Мастер? Он торопил меня, и я подозревала, что нет.

Я собираю со стола посуду и быстро споласкиваю ее в ручье неподалеку от дома. Пение птиц и шелест листвы кажутся такими спокойными. Трудно поверить, что за каких-то два или три мереса отсюда у края леса, на тропе стоят вооруженные воины Асклакина, готовые убить без предупреждения любого человека с зубом тсыя на шее.

Фиуры всех земель Цветущей равнины подчиняются приказу владетеля Асморанты. Среди воинов есть те, кто потерял после запрета своих близких: жен, сестер, братьев, отцов. Закон не пощадил и Мастеров. Каждый обязан был принести клятву верности правителю Асморанты, каждый произносил слова отречения от магического знания, подтверждая слово делом.

Маги не могут лгать, и многие умирали прямо на месте, отказываясь лишать себя единственного, что имело в их жизни значение. Мне повезло, я к тому времени уже была отшельницей и ученицей Отшельника, Мастера, живущего в лесу. В моей семье магией не занимался никто, и я знала, что матери и отцу ничего не угрожает.

Я жила в вековечном лесу уже шесть Цветений, постепенно познавая магию и мудрость Мастера, решившего взять девчонку с разрезанным напополам лицом под свою опеку.

Я наклоняюсь над ручьем и смотрю на свое отражение. Шрама почти не видно, когда я спокойна, и только тогда, когда мной овладевает магический огонь, он вспыхивает яркой красной молнией на моем лице, пересекая его от левого виска и наискосок, до подбородка.

Я не знаю, откуда взялась у меня эта метка. Я пыталась расспросить мать и отца, но они только качали головами.

Однажды еще совсем маленькой я пришла домой с окровавленным лицом. Порез был такой глубокий, что насмерть перепуганная мать взялась зашивать его костяной иглой, но бросила уже после первого стежка, когда я завопила как ошпаренная и стала дергаться так, что игла порвала кожу. Замотав мою голову в тряпки, мать потащила меня к деревенскому магу, рыдая от страха, что я могу умереть уже по дороге. Когда маг снял с меня тряпки, кровь уже перестала течь, и края раны сошлись. Наложив повязку с травами, он отправил нас с матерью домой, сказав, чтобы в следующий раз не отвлекали его по пустякам.

Тот маг умер на костре после пыток, отказавшись присягнуть правителю и лишиться своего дара. Он не разговаривал с любопытными девчонками, и я не успела спросить его, было ли в моей ране что-то магическое, или я просто налетела с разбегу на какой-нибудь камень.

— Девочка! — зовет Мастер.

Я собираю посуду и возвращаюсь в дом. Мастеру нужно расчесать волосы перед сном. Еще светло, и дневные птицы поют свои веселые песни, но для него пришло время отдыха. Я слышу, как он мурлычет себе под нос какую-то песню, и чувствую вокруг себя легкое колебание воздуха.

— Тебе нужно успокоиться, девочка, — говорит Мастер, не глядя на меня.

Он уже расплел свою седую косу и уселся на стул у окна, чтобы мне было лучше видно. Я подхожу ближе и беру из его тонкой руки костяной гребень, и он становится в моей ладони холодным, хотя мое тепло должно было его согреть.

Этот гребень сделан из кости Мастера моего Мастера. Его древняя магия настолько чужда моей, что холод передается из гребня в мои пальцы, и к концу ритуала руки у меня всегда немеют.

— Дай мне свою кровь, — говорит Мастер, вытягивая в сторону морщинистую руку.

Я ненавижу этот момент, но он неизбежен. Острым зубом тсыя я колю себе палец и жду, пока на коже не выступит алая капелька. Я вытягиваю руку ладонью кверху так, чтобы Мастер увидел кровь, и закрываю глаза, представляя себе луг и солнце, и птиц, танцующих в потоках воздуха. Я могу закрыть глаза, но перестать чувствовать не могу. Мастер касается моей кожи губами — и по телу пробегает легкая дрожь.

— Убирай руку.

Я сжимаю ладонь в кулак не раньше, чем она оказывается у меня за спиной. Я — маг крови и воды, а Мастер — маг воды и воздуха. Я могу отравить его, когда готовлю лекарства и яды — одной каплей, крошечной алой капелькой. Чтобы этого не случилось, он каждый день должен принимать эту крошечную капельку смертельного для него яда внутрь. Позволять нашей магии смешиваться. Позволять моей магии чувствовать родство — как ощущаю его я каждый день, когда дышу воздухом, которым он дышит, и стираю одежду, пропитанную его потом.

Без этого он не смог бы ничему меня научить. Без родства в обучении не было бы смысла, не было бы толка.

— Я же сказал тебе успокоиться, девочка, — говорит Мастер, и я понимаю, что снова часто дышу. — Я чувствую твою воду вокруг. Ты слишком много думаешь сегодня.

— Я думаю о том, что случилось с семьей этого мальчика, — говорю я правду прежде, чем он спросит. — Если бы в деревне был маг, он мог бы их предупредить. Может быть, все остались бы живы тогда.

Я провожу гребнем по его жидким седым волосам. Снова. Снова. И снова — бесчисленное число раз в полном молчании, которое говорит мне о том, что Мастер обдумывает ответ на мой не заданный вопрос.

— Они могли прийти из Земель за горой или с побережья, — говорит он наконец. — Вся Цветущая равнина лишилась магии, но за ее пределами никаких запретов нет. Эти люди рискнули напасть на хорошо защищенную приграничную деревню. Они получили отпор, но только после того, как фиур послал туда свои войска. В деревнях еще не отвыкли от магии, они еще чувствуют себя под защитой.

— Ты думаешь, будут другие?

— Другие будут, — говорит он. — Мланкин шесть Цветений сдерживал врагов памятью о былых победах. Владетель забыл, что победы достались ему не только оружием, но и знанием магов. Мы сражались бок о бок с ним и его воинами. Без нас они бы не победили. Асклакин громче всех призывал сжечь непокорных. Он первым и узнает, каково это — сражаться без подмоги.

Я перекладываю гребень из одной руки в другую, сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы разогнать застывшую кровь.

Граница, река Шиниру — это ведь совсем недалеко, всего два дня пути на хорошей лошади по тропе вдоль вековечного леса. Фиур Дабин владел клочком земли, но у Шинироса ее много, и много деревень, которые можно разграбить и сжечь. Скоро кончится Цветение и начнутся Холода. Что будут есть лишившиеся крова? Куда пойдут те, кто не успеет построить дом?

Вековечный лес на западе подступает к горам, знаменующим конец Цветущей равнины. На севере он касается краем владения Шембучень, на востоке граничит с Асморой, на юге замирает на обрыве над рекой Шиниру. Любой может найти приют под кронами, но вошедшему однажды трудно вернуться назад. Никому еще не удавалось пройти лес от края до края.

Дом Мастера стоит на неизвестно кем протоптанной древней тропе — иначе до нас никому было бы не добраться. Воины фиура вели лошадей строго по тропинке, зная, что оплошность может стоить им жизни. Сошедший с лесной тропы в вековечном лесу сгинет навсегда, если не знает магии. Шаг в светлый подлесок — и тропинка исчезает без следа. Деревья меняются местами, солнце, стоявшее в зените, через пару шагов может уже касаться краем невидимого горизонта.

Без магического знания в вековечном лесу всех путника ждет погибель.

Рискнут ли потерявшие дом ступить под призрачные кроны? Решатся ли искать защиты у тех, которых сами же выгнали шесть Цветений назад?

— Тебе все-таки нужно успокоиться перед путешествием, девочка, — говорит Мастер. — Завтра не бери с собой еды и по пути до дальней поляны ничего не ешь. Пусть голод очистит твой разум.

Я сдерживаю вздох и благодарю его за совет.

2. ВОИН

Наместник принимает меня сразу же по приезду. Разогнав домочадцев, он заводит меня в сонную, наливает вина из кувшина, предлагает сесть.

Я опускаюсь на каменный куж, накрытый простым полотном, и, не отрывая от наместника взгляда, жду. Асклакин расхаживает передо мной туда-сюда. Его суровое лицо напоминает мне отцовское. Оно расплывается передо мной, колеблется, как воздух над зажженным факелом.

Сделав глоток, я возвращаю кружку. Ткань рубуши на животе кажется холодной и мокрой, значит, рана снова открылась. Вино только разгонит кровь, сейчас мне оно ни к чему. Я наблюдаю за наместником, не говоря ни слова. Он допивает мое вино, наливает себе еще, довольно крякает, вытирая усы рукой.

— Тело твоего отца предали лесу рядом с деревней, где он умер, — говорит он. — В такую жару мои воины не повезли мертвеца вдоль вековечного леса. Зверье выходит на дороги. После битвы вокруг и так слишком сильно пахло кровью.

Я внимаю. Наместник рассказывает о том, что я уже узнал от той девушки со шрамом на лице… от ее учителя, старика с длинной седой косой и мутными от магии глазами. Воины фиура Асклакина догнали отряд у самой реки. Разбойники, смуглокожие всадники с зазубренными мечами, увели скот, увезли на повозках женщин, способных рожать, и детей. Забрали оружие и урожай. Мужчин убили, как и старых женщин, от которых не было толка. Повозки двигались медленно. Воины наместника настигли разбойников уже на переправе.

Это были не дикари с той стороны реки. У них было много оружия. С ними шли маги, которые нюхали воздух и слушали землю, чтобы не пропустить погоню. Если бы с разбойниками не было женщин и детей, они бы успели уйти за Шиниру. Но наши женщины сопротивлялись и громко кричали. Две или три пытались бежать. Они знали, что умрут, но пытались хотя бы как-то задержать отряд, надеясь на подмогу.

На подмогу, которую должен был привести — и не привел — сын погибшего фиура Дабина, Серпетис.

Я сжимаю руки в кулаки, пока он пересказывает события того дня. Схватка была жестокой, несмотря на явный перевес со стороны сил наместника. Кровь стояла в воздухе как туман. Маги подожгли повозки со связанными женщинами. Огонь был магический. Ожоги — настоящими. Наши женщины терпели до последнего, умоляя воинов сражаться за свободу, и жизнь детей, не бросаясь к ним на помощь.

Разбойников убили всех, их разрубленные тела скормили рыбам. Несколько женщин сгорело, дети были напуганы, скотина сбесилась и с криками бегала вокруг. От моей деревни остался лишь пепел да развалины глиняных домов. Воины довели напуганных людей до ближайшего рыбацкого поселка, где им предложили кров, еду и лекарства. На пару дней, чтобы измученные и напуганные люди могли прийти в себя.

Мне хочется спросить его, что с моей матерью, но я молчу. Наместник отпивает еще вина, его лицо становится красным. Он говорит о том, что из Асмы к нам уже скачет мигрис, волеизъявитель Мланкина, владетеля Цветущей равнины и семи ее земель от моря до неба и до гор. Возможно, мне стоит приготовиться к отъезду. Мланкин может пожелать увидеть меня. Эта деревня была пожалована нашей семье еще его прадедом. Мой отец по молодости был частым гостем в доме правителя, моя мать состояла в дальнем родстве с его покойной женой, син-фирой Лилеин.

Мысли о ее смерти заставляют меня вспомнить о том старике и той девочке с зубом тсыя на шее.

Если бы не они, наместник не узнал бы о случившемся еще долго. Моя деревня стоит вдали от Обводного тракта. Она притулилась в овраге, защищающем нас от ветров зимой и от зноя летом. Мы жили мирно, пахали землю, пасли скот. В последний раз разбойники нарушали границы очень давно, еще во времена молодости моего отца. Но наши маги всегда чувствовали движение ветра и дрожь земли под копытами лошадей. Наши женщины уходили к лесу, мужчины брали оружие с отравленными клинками. Мы были готовы отразить нападение — тогда.

Мы оказались совершенно беспомощными сейчас.

Я не знаю, кто первым увидел разбойников. Я был в кузнице вместе с Демерелис, помогал ей разложить заготовки для подков. Услышав крики, мы выбежали наружу. Я схватил меч, оставленный у входа в кузницу, и через миг Демерелис упала мне на руки, хрипя и выплевывая кровь. Стрела вонзилась ей в грудь.

Я смотрел на нее, не понимая, что вижу перед собой. Оперение было черным с красными точками, и на моих глазах эти точки стали увеличиваться, словно напитываясь кровью из раны в груди Демерелис.

Я увидел отца, он бежал ко мне, что-то выкрикивая на ходу. Повернувшись туда, куда указывала его сильная рука с мечом, я увидел спускающийся в овраг отряд. Человек сорок верховых неслись нам навстречу. Еще десяток стоял на холме и целился из луков.

— Серпетис! — отец подбежал ко мне, вращая глазами. — Серпетис, отпусти ее, она умерла!

Я заглянул в мертвые глаза Демерелис, только сейчас осознавая, что все еще держу ее. Наклонившись, я опустил ее в пыль, повернулся к отцу.

Крики ужаса вокруг нас сменились криками боли в одно мгновение. Разбойники врезались в выбежавшую навстречу вооруженную толпу. Закричали лошади, заголосили женщины, зашлись в визге дети. Я крепче сжал меч, готовый сорваться с места, но отец удержал меня.

— Езжай в Шин! — рявкнул он, хватая меня за плечо. — Скачи за подмогой, они тут просто нас всех у-нич-то-жат!

— Я хочу остаться здесь и сражаться! — крикнул я, едва успев увернуться от стрелы, пролетевшей у самого уха. — Отправь кого-то из женщин, отец, я буду сражаться!

— Это приказ! — отрезал он, глядя на несущихся к нам всадников. — Серпетис, я приказываю тебе волей отца и фиура! Приведи подмогу! Езжай, езжай в Шин!

Он ударом меча вышиб из седла первого врага, повернулся ко второму и, увернувшись от просвистевшего рядом с головой кнута, повторил маневр. Я убил двоих, далеко не так ловко, как он, и едва не лишившись глаза, когда один из разбойников попытался ткнуть в меня боевой отравленной иглой. Вывернув руку, я всадил иглу разбойнику в щеку и, оставив его вопящим от боли, побежал прочь.

Я то и дело оборачивался, надеясь, что отец передумает. Но я уже видел то, что он увидел сразу. Мы были беспомощны против боевой магии и отравленного оружия. Уже шесть Цветений в наши клинки не вливалась магическая сила. Шесть Цветений мы не знали зелий и целебных трав. Мы с рождения были под защитой. Мы не умели сражаться без нее, и теперь погибали.

Я увидел, как отцу всадили в плечо меч, и едва не нарушил его приказ. Я уже был готов вернуться, когда увидел за собой погоню. Не нужно было быть халумни, чтобы понять, куда я бегу. Мне всего-то надо было скрыться за деревьями вековечного леса, и они меня не найдут, даже если пойдут по той же самой тропе. Я припустил со всех ног, надеясь обогнать их, надеясь выбраться из оврага быстрее, чем это сделают лошади.

Я забыл о том, что на стороне врага есть магическая сила.

Один из бросившихся за мной в погоню был магом. Земля ушла у меня из-под ног, когда я почти достиг края оврага, корни, в которые я упирался, скрылись в глубине. Я кое-как сумел выбраться наверх, загребая землю руками и цепляясь за камни, которые так и норовили рассыпаться под пальцами. Перекатившись, я вскочил на ноги, и они уже были рядом.

Длинный зазубренный меч со свистом рассек воздух, разрезая ткань рубуши. Вспоров кожу, кончик меча вонзился в мою плоть, но я не почувствовал боли. Только отпрыгнув в сторону, чтоб увернуться от удара, который должен был снести мне голову, я ощутил ее — и запах крови, мгновенно пропитавшей одежду.

Я взмахнул мечом снизу вверх так резко, что выбил одного из нападавших из седла. Он упал на землю, обливаясь кровью из распоротого живота, и закричал.

Я застыл на месте всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Удар — и рука налилась свинцом. Я выронил меч и отступил, понимая, что теряю его, но зная, что наклонюсь — и не смогу выпрямиться. Разбойники двинулись на меня, не спеша, улыбаясь зачерненными зубами, сжимая в руках мечи. Тонкие лезвия уже не блестели на солнце. Они были покрыты кровью.

Я слышал, как внизу кричат. Дети. Женщины. Животные. Внизу происходило страшное, и если я не приведу помощь, нас никто не спасет.

Я мог бы умереть, глядя в глаза врагу. Но моя смерть была бы бесполезной. Отец учил меня не отступать перед лицом опасности, но думать, решать самому, когда стоит пожертвовать даром жизни, а когда стоит ее сохранить.

Я принял правильное решение. Я развернулся и побежал. Прижимая руку к животу, спотыкаясь и едва не падая, я рванул к вековечному лесу. Я ступил ногой на лесную тропу, когда под лопатку мне вонзилась отравленная стрела.

— Что с моей матерью? — спрашиваю я наместника, и он пожимает плечами.

— Тебе стоит отправиться в тот поселок. Узнаешь судьбу своих родных там. Но сначала ты должен дождаться мигриса. Я дам тебе место в доме. Ты сможешь сменить одежду. Кто-то из девушек заштопает тебе рану.

Он смотрит на меня, и я знаю, что за вопрос вертится у наместника на языке.

— Я не принес с собой ничего из леса, — говорю я, и Асклакин изображает удивление, которого не чувствует. Я должен это сказать, иначе он прикажет своим людям обыскать меня. — На мне только повязка. Я сожгу ее, когда сменю одежду.

Асклакин подходит ближе и наклоняется, глядя мне в глаза. Я чувствую его смрадное дыхание, но не морщусь и не подаю виду. Наместник обнюхивает меня так, как кошка обнюхивает кусок мяса, прежде чем вонзить в него зубы. Отстраняется, сжимая губы в тонкую линию.

— Я не чувствую от тебя запаха магии, — говорит он, и я едва сдерживаю изумление. Этот пьяница так же далек от магии, как Шин от Асмы. Он подходит к двери и кого-то зовет. — Что ж, Серпетис, тебя проводят. Отдыхай. Набирайся сил.

— Я бы хотел узнать о судьбе своей матери, — говорю я, твердо глядя на него.

Асклакин дергает головой.

— Ты узнаешь. Я пошлю кого-нибудь. Я не знал твоего отца, но слышал о нем.

— Он отзывался о тебе, как о строгом и сильном фиуре, — говорю я правду. — Спасибо за эту услугу, фиур Асклакин. Я отплачу тебе за нее, когда восстановлю свою деревню.

В сонной появляется молоденькая девушка, почти девочка. Она краснеет, поймав взгляд наместника, и я почти рад, что не вижу того, что видит в этом взгляде она.

— Проводи фиоарну в комнату моего брата, Нуталея, — говорит наместник.

Я снова удивлен — на этот раз именем девушки. Нуталея — имя, больше подходящее уроженке степей Алманэфрета, а вовсе не жительнице приречных земель. Что алманэфретка делает в доме наместника Шинироса? Что одна из тех, которым запрещают даже из дома выходить до брачного обряда, делает в сонной мужчины, с которым не связана обетами?

— Пойдем за мной, фиоарна, — говорит Нуталея, и я явственно слышу в ее голосе акцент.

И страх.

Я благодарю фиура, на этот раз за гостеприимство, и отправляюсь вслед за девушкой по коридору. Дом наместника не очень большой, и все комнаты находятся рядом друг с другом. Мы заворачиваем за угол — и вот уже дверь. Я открываю ее и оказываюсь в другой сонной. Похоже, меня здесь ждали. На столе разложены швейные принадлежности, горит очаг, на кровати приготовлена рубуша.

— Наместник сказал, тебе нужно помыться, — говорит позади меня Нуталея.

Я переступаю порог, чувствуя, как тепло комнаты обволакивает мое тело. У очага стоит большой чан с водой, а рядом — корыто, в котором можно искупаться. На столе ждет чаша с каким-то отваром. От нее поднимается пар. Приблизившись, я ощущаю чуть сладковатый запах незнакомых трав.

— Выпей, это поможет тебе обрести силы, — говорит Нуталея, и я оборачиваюсь. Она входит в комнату вместе со мной, закрывает дверь. Ее глаза не отрываются от моего лица. — Что-то еще, фиоарна?

Солнечные лучи скользят по ее смуглому лицу, и я вижу, как оно заливается румянцем, когда она замечает, что и я тоже разглядываю ее.

— Ты хочешь остаться здесь? — спрашиваю я ее прямо.

Она молчит, и я скидываю сначала корс, а потом и рубушу. Девушка не ахает, увидев, что на животе ткань стала алого цвета, не ахает она и когда видит мою рану. Я кладу одежду на камень у стены и осматриваю рану. Отшельница хорошо над ней поработала, и она открылась не полностью. Я разглядываю след от удара по плечу, он выглядит намного лучше. Шрам красный, но скоро потемнеет и скроется за загаром. Я сжимаю зубы при мысли о том, что без магии такие раны так хорошо не заживают, но потом вспоминаю слова отшельницы.

Она говорила, что лечит меня только травами. Она не могла мне солгать, иначе бы сразу лишилась своей магии. Вряд ли она стала бы рисковать своим даром из-за меня.

— Ужасные раны, — говорит Нуталея совсем рядом. — Выпей отвар и садись, я промою их, а потом наложу повязку. Здесь ничего не нужно зашивать. Все исцелится само.

Она касается рукой моего плеча, заставляя меня опуститься на камень. Подает чашу, и я пью. Напиток вовсе не сладкий. Он горький, как смола юмы, которую в детстве мы жевали, чтобы отбелить зубы. Может, в нем она и есть.

Нуталея забирает у меня пустую чашу, берет со стола кусок ткани, набирает в ковш воды из чана. Намочив тряпку, бережно проводит по окровавленной коже, стирая кровь.

— Как зовут тебя, фиоарна? — спрашивает, не глядя на меня.

Ее руки теплые и мягкие, а прикосновения легкие и быстрые. Кто же она такая и кем приходится наместнику Шинироса?

— Серпетис, — говорю я.

— Твои раны очень хорошо заживают, Серпетис. Та, что на спине, уже затянулась. — Нуталея смывает остатки крови с моего живота и быстро и ловко накладывает чистую повязку сначала на эту рану, а потом и на рану на плече. Поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. — Раздевайся. Я помогу тебе помыться.

И я снимаю одежду, и она моет меня, а потом я ложусь в постель и засыпаю, сквозь сон смутно почувствовав, что она ложится рядом.

— Почему твои волосы поседели так рано? — спрашивает Нуталея утром.

Я открываю глаза и вижу, что она сидит на краешке кровати и разглядывает меня. Зачем она осталась со мной? Я не просил ее об этом. Мне точно не нужны неприятности от наместника, чью подругу, похоже, не смущает чужая постель и чужая нагота.

— Ты кажешься молодым, Серпетис. Сколько ты уже живешь?

Я ощупываю повязку, прежде чем ей ответить. Она сухая, как и повязка на руке. Я сажусь на постели, заставив Нуталею подвинуться, разминаю затекшую за ночь шею. Тому, кто всю жизнь спит на соломе, никогда не привыкнуть к мягким пуховым подушкам.

— Мне восемнадцать Цветений.

— Уже мужчина, — смеется она, качая головой, и протягивает руку, чтобы коснуться моего бедра. Взглядом я останавливаю ее движение, и рука повисает в воздухе. В глазах Нуталеи я вижу обиду. — Тебе было неприятно рядом со мной, Серпетис?

Я вижу, что моей одежды нет. Видимо, наместник отдал приказ постирать ее. Для меня приготовлена другая, и мне это не нравится. Как будто Асклакин нарочно заставляет меня принимать свои милости, чтобы сделать должником.

— Где моя одежда?

— Она еще не высохла, — отвечает она. — Я принесу ее позже. Я почистила твой корс, постирала в ручье рубушу. Фиур дал тебе рубушу и корс своего сына. Он одного возраста с тобой.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, что болтовня Нуталеи меня уже утомляет. — Иди. Передай фиуру, что я к нему зайду, когда оденусь.

В глазах ее плещется гнев, но она не позволяет себе резких слов. Только кивает и выходит, забрав с собой старую повязку, которую обещает сжечь в огне кухонного очага. Я почти не обращаю на ее слова внимания. Уже утро, а значит, скоро приедет мигрис. Мне лучше быть готовым.

Я сажусь на постель и одеваюсь. Свободные штаны-сокрис с широким кушаком, серая рубуша с длинными рукавами — из добротного материала, ладно скроенная, сшитая для сына наместника, а вовсе не для незваного гостя, принесшего дурные вести. Все мне почти впору. Я умываюсь водой из чана и провожу мокрой рукой по волосам. Наместник наверняка уже проснулся, и мне стоит навестить его.

Я распахиваю окно, впуская в комнату воздух. Ветер доносит до меня разговоры болтающихся поблизости людей. Они произносят слова так же, как произносят их дома. На какое-то мгновение мне кажется, что в своей деревне. Всего лишь мгновение — а потом дверь позади открывается, и голос фиура возвращает меня в настоящее.

— Мигрис прибудет вечером, фиоарна. Я хочу, чтобы ты поел со мной в моем доме.

Я оборачиваюсь. Асклакин стоит в дверях и говорит со мной, но взгляд его мечется по сонной, как будто пытается что-то отыскать. Вот он задерживается на смятой постели. Становится острее.

— Девушка… оставалась здесь на ночь? — спрашивает фиур, переводя взгляд на меня. Его голос чуть заметно дрожит, но я бы не заметил этой дрожи, если бы не прислушивался. — Ответь, она была с тобой?

Я с трудом подавляю гнев, но из голоса изгнать его все равно не удается.

— Я ценю твое гостеприимство, фиур, но допрашивать меня даже ты не имеешь права.

Асклакин делает вид, что смущен, хотя глаза говорят о том, что мои слова его злят.

— Эта девушка мне, как дочь, — говорит он. — Я беспокоюсь о ее судьбе.

— Это благородно, — говорю я так, словно верю ему.

Теперь у меня не остается сомнений насчет отношения наместника к Нуталее. Они делят постель — его преувеличенно бодрый голос, его бегающий взгляд говорят мне об этом. Я жалею о том, что позволил этой девке остаться здесь, но вчера я слишком устал и вымотался. Я провалился в сон, едва коснулся головой этой неудобной подушки.

— Мне понятно твое беспокойство, фиур, — продолжаю я, чувствуя легкое раздражение оттого, что оказался впутанным в постельные дела этого старика. — Девушка оставалась здесь, но по собственной воле. Можешь спросить ее.

Глаза его наливаются кровью, но я еще не закончил.

— Я клянусь памятью отца, что не тронул ее и пальцем.

Наместник хочет спросить что-то еще, но я уже сыт этой игрой. Я отхожу от окна, беру с постели корс и поворачиваюсь к Асклакину.

— Я готов идти.

— Как тебе платье моего сына? — спрашивает он.

Я понимаю намек — я должен был сразу поблагодарить его, но от раздражения забыл это сделать.

— Оно отлично сшито, — говорю я. — Я снова у тебя в долгу, фиур.

Асклакин довольно прищуривается, разворачивается и выходит из сонной. Я следую за ним, хоть он меня и не позвал. Я не знаю, когда приедет мигрис. Он наверняка останется на ночь после дороги, и мне предстоит вернуться в эту комнату и в эту постель.

Мы проходим по коридору мимо сонной наместника, где он встретил меня накануне, и идем дальше. Сегодня я уже обращаю внимание на то, что вчера из-за боли и усталости пропустил. Мне не приходится, разглядывая, замедлять шаг — наместник не торопится, идет медленно и степенно. Даже слишком медленно, как будто надеется наткнуться на кого-то по пути.

Но в доме тихо. Лишь на улице слышны голоса, и среди них колокольчиком заливается голос Нуталеи. Я отмечаю это — и тут же выбрасываю образ девушки из головы. Я уже потерял к ней всякий интерес.

Дом наместника построен из камня, но полы в нем деревянные, и половицы тихонько скрипят под нашими ногами. Сонные расположены только по одну сторону коридора, их окна открываются на конюшню и курятник. В городах северного Шинироса такие постройки не редкость, но на юге, ближе к реке, города либо бедны, либо вообще зачахли, превратившись в большие деревни, и каменные дома там встречаются нечасто.

Новые дома сейчас строятся из глины, которой по берегам Шиниру в избытке. Древесины достать в тех краях не составит труда, вот только вряд ли кто-то рискнет срубить в вековечном лесу даже ветку. После того, как туда согнали всех магов, он был объявлен запретным, а его древесину стали называть проклятой. Говорили, что маги наложили на нее особые чары, и теперь могут подчинять себе тех, в чьих домах есть хоть чахлая веточка, хоть бревнышко из вековечного леса. Многие не верили этим россказням, но были те, кто отказывался входить в дом, если видел там хоть одну деревяшку.

Видеть дерево в доме фиура Шинироса было странно, но я не думал, что Асклакин играет с судьбой. Скорее всего, заказал древесину где-то на севере. Вековечный лес был самым большим, но не единственным лесом в Шиниросе. Правда, кое-кто говорил, что магам подчиняется все деревянное. Но отец считал эти слухи глупыми. Так недолго дойти и до воздуха, властью над которым маги тоже обладают. Назвать его проклятым не составит труда, только вот что же делать с теми, кто им дышит?

Асклакин останавливается перед запертой дверью в самом конце коридора и открывает мне дверь. Это кухня. Жарко горит очаг, кипит вода в подвешенном над ним котелке. На чисто выскобленном столе — еще котелок, поменьше. В нем аппетитно дымится каша, как видно, только что снятая с огня. Приставленная к кухне работница возится на столе у окна с тестом, что-то заворачивает в вырезанные из него маленькие квадраты. Она не оборачивается, и Асклакин не делает ей замечания. Он вообще ведет себя так, словно мы тут одни. Я не знаю, хорошо это или плохо. Своих работников отец приучал к порядку, иногда поднимал на них руку, часто покрикивал. Я вырос с осознанием того, что работник должен уважать своего хозяина, хотя бы за то, что тот дает ему кров и еду за его труд. Отец сам выбирал работников, сам ездил в Шин во время большой ярмарки перед наступлением Холодов. Мне говорил, что еще рано, что не набита рука и не навострен глаз.

В эти Холода мы должны были ехать в Шин вместе.

— Садись, фиоарна, — говорит Асклакин, первым усаживаясь на длинную деревянную лавку.

Мы утренничаем. Каша наваристая, в ней много мяса и масла, она даже слишком жирная для меня. Наместник заводит разговор ни о чем, говорит о Шиниру, которая только недавно вошла в русло после половодья, о своем сыне, который должен скоро откуда-то вернуться, о том, как беспокоит его угроза на границе.

Женщина забирает у нас пустые блюда и черпаки. Ее смуглое лицо ничего не выражает, испачканные мукой руки двигаются почти лениво. Наместник не замечает ее, но она и сама, кажется, витает мыслями где-то в другом месте. Поставив перед нами чаши и наполнив их вином, она возвращается к тесту и начинает закидывать наполненные начинкой квадратики в кипящую воду.

— Вино шиниросское, из Веркшин, — говорит наместник, причмокивая. — Все-таки у нас оно самое лучшее.

Я не пробовал вина из других мест, потому только киваю и осушаю чашку.

— Я намерен проехать по городу сегодня, заглянуть на рынок за гиржей, — говорит наместник, имея в виду часть дохода, которую в больших городах наместник собирает с рынков и ремесленных домов для собственных нужд.

В нашей деревне гиржу не собирали. Ремесленники были наперечет: кузнец, скорняк, гончар, травник, шорник. Отец просто брал то, что ему было нужно. Демерелис как раз собиралась сделать подковы для одной из отцовских кобыл, когда на нас напали.

Я снова думаю о нападении. Разбойники заставили наших лошадей сбеситься — но этого бы не случилось, если бы шорнику и кузнецу помогали маги.

Чары в узде и подкове были обычным делом еще шесть Цветений назад. Кровь хозяина. Волос лошади. Маг смешивал все в ступке, потом что-то шептал — и одну половину смеси выливал в расплавленное железо, из которого кузнец делал подкову, а остатками хорошенько мазал узду. Лошадь слушалась хозяина, как ребенок — свою мать. Кони не бросились бы врассыпную, не стали бы топтать своих хозяев, если бы с нами была магия.

Я не хочу об этом думать, но мысли сами лезут в голову. Резко поставив чашу на стол, я поднимаюсь. Асклакин удивленно смотрит на меня, а кухонная даже не вздрагивает — так и стоит спиной к нам, помешивая черпаком с длинной ручкой варево в котелке.

— Если ты не против, фиур, я хотел бы пройтись по городу, — говорю я.

Он только пожимает плечами. Сбор гиржи — дело почти личное, да и не было прямого приглашения, так что это не отказ.

— Как угодно, фиоарна. Только не заблудись. — Фиур усмехается, но по-доброму. — Город у нас большой.

— Твой дом все знают, — говорю я. — Если потеряюсь — доведут.

Я выхожу из кухни, оставив наместника допивать свое вино. Начинать трапезу нужно с хозяином дома, но заканчивает ее каждый сам — так заведено еще с древних времен, и этот обычай в Шиниросе еще соблюдается.

Отец в меру сил пытался научить меня этим тонкостям. В Асморе, говорил он, традиции уже почти не чтут. Едят после заката, пьют вино с гостями допьяна и не хранят верность обетам. Но Шинирос слишком стар, чтобы меняться и изменять себе. Слишком близок к нам вековечный лес, и маги, которые жили и умирали всегда по своим традициям, и потому мы чтим и помним обычаи предков, живших за сотни Цветений до нас.

Мне нечего с собой брать. Я бы зачерпнул из колодца воды, но фляжка моя осталась дома, в деревне, которой больше нет, и я не хочу просить Асклакина еще об одной милости.

— Куда-то собрался, фиоарна? — окликает меня на выходе голос Нуталеи.

Я делаю вид, что не заметил, и, распахнув плетеную дверь, выхожу на улицу.

3. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Я не знаю, сколько пришло времени, не знаю, как долго лежу здесь, на пропитанных кровью и потом простынях из тончайшего оштанского полотна. Волосы спутаны и мокры, на губах — язвы, а в сердце — бездна, наполненная до краев невыносимой болью.

Я плачу без стонов и крика. Глотаю слезы, чтобы не увидели сонные девушки, то и дело взбивающие подушки и прикладывающие мокрую тряпку к моему лбу. Лихорадка жжет меня огнем, спекая внутренности в один кровавый комок. Глупые тряпки и глупые девки. Они не помогут, потому что ничто во всей Цветущей равнине не может погасить огонь магии, горящий внутри меня.

Сегодня все стало намного хуже. Мне кажется, я уже слышу вдали звон колокольчиков — верный признак того, что смерть на пороге. Колокольчики укажут путь моей звезде жизни, когда я умру. Она покинет меня и отправится во тьму, туда, где гаснут другие звезды. Но я не хочу отдавать свое молодое тело земляным тварям. Не хочу закрывать глаза и уходить в вечную тьму, которую только в самом конце времени озарит вспышка нового рождения.

Я хочу ласкать своего мужа, хочу ощущать рядом с собой его сильное тело, хочу растить сына, хочу родить еще детей.

Я пытаюсь убедить себя в том, что я сильная. Инетис, дочь тмирунского наместника, жена правителя Асморанты, мать его младшего сына, не привыкла отступать перед трудностями. Отец говорил, что я похожа на него. Такая же добрая и светлая, острая как зуб тсыя, искренняя, как полная луна Чевь. Я не могу умереть, не дожив до конца двадцать шестого Цветения.

Я должна бороться.

Закрыв глаза, я чувствую, как тело покрывается липким потом. Губы у меня потрескались от жара, и я больше не могу говорить — только шептать — и не могу плакать — только хныкать и стонать от боли, разъедающей плоть.

Мне больно. Мне страшно.

В комнате пахнет моим телом, немытым, грязным, горячим. Мланкин не заходит сюда со вчерашнего дня. Он суеверен, он боится лихорадки. Травники наверняка сказали ему, что я умру. Лихорадка сожжет меня дотла. Меня понесут к лесу, чтобы похоронить, и мое тело рассыплется в пепел уже по дороге.

Я, Инетис, стану горсткой золы, и все потому что не сдержала слова, данного давным-давно своему Мастеру. Я обещала хранить магическое знание, даже когда стану женой правителя Цветущей долины. Обещала не отрекаться от магии и передать свои знания ребенку, которого рожу от Мланкина.

Я не смогла.

Мланкин ненавидит магов. Его отец умер от лихорадки, и маги не смогли исцелить его. Первая жена и мать наследника, прекрасная Лилеин, отравилась магическим питьем, которое должно было вернуть ей здоровье после женского недомогания. Она упала на пол прямо в кухне, сделав один-единственный глоток, и долго корчилась в судорогах, изрыгая из себя кровь и черную флегму, пока Мастер, приготовивший питье, бестолково бегал вокруг и что-то бормотал. Слюна изо рта прекрасной Лилеин капала на пол и застывала блестящими черными лужицами. Я видела эти лужицы. Они до сих пор там, хотя прошло уже шесть Цветений.

Блестят. Пугают. Напоминают.

Шесть Цветений назад своим указом Мланкин объявил преступной магию по всей Асморанте. Мастерам запретили появляться в городах, запретили открытое колдовство под страхом немедленной смерти. Любой горожанин мог донести на своего соседа, если заподозрит его в применении магии. Лгать маги не могли. Они признавались во всех своих темных делах, хоть и знали, что обрекают себя на смерть.

И умирали.

Мланкин казнил самых сильных и дерзких. Он заставил меня ходить с ним, смотреть на эти казни. Я видела знакомые лица, слышала знакомые голоса. Маг, который заговорил мой молочный зуб, умирал дольше остальных. Его сварили живьем в маслах, которыми натирают больные суставы. Некоторых магов заставляли выпить приготовленный ими же яд. Кого-то просто обезглавливали и сжигали голову на огне, чтобы никакой другой маг потом не смог вернуть убитого к жизни.

Я упала в обморок на первой казни. Спустя четыре Цветения, когда непокорных магов в землях Асморы уже осталось немного, и казни перестали быть каждодневными, я научилась сдерживать себя. Я ходила смотреть их даже беременной, хоть Мланкин и не заставлял меня тогда. Потому что боялась увидеть — и одновременно пропустить — смерть своей матери.

Теперь я почти жалела о том, что ее не казнили.

Кто-то вносит доску с едой. Я чувствую запах свежего хлеба, жареного мяса, но рот не наполняется слюной, хотя я не ела уже два дня. Я слишком слаба. Слишком устала.

— Тебе нужно поесть, фиуро, — говорит сонная, и я узнаю голос Сминис. Она приехала со мной из Тмиру, и она — единственная, кто еще называет меня фиуро, хотя уже шестое Цветение я — жена правителя, син-фира, а не просто дочь наместника. — Давайте же. Старая Сминис старалась для тебя.

Я открываю слезящиеся глаза и гляжу на нее. Она строго смотрит в ответ, смуглое лицо кажется почти черным в полумраке комнаты. На доске в углублении лежит хлеб, в своих углублениях стоят миска с мясом в соусе из трав и кувшин с молоком. Плотные стебли зеленого лучка так и ждут, чтобы я впилась в них зубами.

Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

Сминис ставит доску на каменный постамент у кровати. Она глухо стучит, и этот звук заставляет меня поморщиться. В моем прежнем доме, в Зусе, все было из дерева. Мланкин не любит дерево, потому что дерево можно заговорить. Ему можно приказать рассыпаться в пыль, вспыхнуть или сгнить. Холодному асморскому камню магия не страшна. Даже самые сильные Мастера не могут властвовать над ним. Мланкин поместил меня в эту каменную клетку, чтобы спрятать от магии.

Но она нашла меня. Все равно нашла.

— Давай-ка попьем молочка, — говорит Сминис, наливая из кувшина в глиняную кружку. — Тебе нужно пить. Ты горишь, фиуро. Огонь жжет тебя. Вода поможет его погасить.

Она ставит кружку рядом с кувшином и поворачивается ко мне. Синие глаза мягко смотрят на меня. Полная смуглая рука обхватывает меня за плечи и легко приподнимает, пока другая рука укладывает подушки повыше.

— Попьем молочка, фиуро.

Я покорно киваю, хотя знаю, что затея это бесполезная. Сминис подносит кружку к моим губам, чтобы я сделала глоток. Молоко холодное, но, попадая на мои губы, оно закипает, вспенивается и чернеет. Я не могу его проглотить, это больше не молоко, это пленка свернувшегося жира. Сминис качает головой и отставляет кружку прочь. Она вытирает мне губы и пробует снова. Я снова жадно приникаю к кружке, чтобы со стоном отстраниться, когда горячая пена обжигает мне рот.

— Я… не… — это все, что удается выдавить из себя. В горле словно засели дзуры — противная мошкара, которая в Цветение вьется в комнатах и набивается в глаза и рот. — Не… мо…

Сминис отставляет кружку и качает головой. Мы пробуем мясо — и куски чернеют и обугливаются, стоит лишь прикоснуться к ним языком. Я жую лук, и он скручивается в твердую соломку у меня во рту. Я не могу ничего проглотить, я не могу выпить даже глоток воды. Лихорадка жжет меня изнутри. Она превратит меня в пепел, и с этим ничего нельзя сделать.

Ничего.

— Уй… ди, — прошу я, когда сил больше не остается. — Все… Не мо… гу.

Сминис долго смотрит на меня, и в глазах ее я вижу слезы.

Да, милая моя, да. Твоя хозяйка скоро умрет, но ты не печалься. Хозяин найдет себе новую жену, еще красивее, еще моложе и без магии. И она станет матерью его новых детей и мачехой наследнику и моему несчастному маленькому сыну. И они будут жить, пока звезда жизни не покинет их тела.

А я умру.

Сминис забирает еду. Я знаю, что она не выбросит ее, съест сама и поделится со своей дочерью, косоглазой Рушунин. Рушунин и Сминис не бросят моего сына, когда его мама умрет. Они не позволят новой жене отца обижать его.

Я закрываю глаза. Попытка поесть совсем меня истощила. Сердце под тонкой рубушей бьется все тяжелее. Словно пытается продраться сквозь накатывающий жар, словно пытается выгнать из себя закипающую кровь.

Тук. Тук. Тук.

Тук. Тук. Тук.

Я слышу, как где-то снаружи плачет ребенок. Ржет лошадь. Смеется какой-то мужчина. Лает собака.

Эти люди останутся живы, когда я умру. Эти животные даже не запомнили меня, и им все равно, чья рука кинет кость и нальет воды рано утром.

Тук. Тук. Тук.

Я слышу чьи-то шаги по коридору, и, открыв глаза, замечаю, что наступил вечер. Я и не заметила, как уснула. В последнее время сон и явь часто мешаются в моем рассудке, и я теперь даже не знаю, кормила ли меня старая Сминис, или мне это приснилось. И только легкий привкус сгоревшего молока на губах говорит мне, что это все-таки было на самом деле.

Я гляжу в потолок и слушаю, как приближаются шаги. Они торопливые, и вот я уже различаю их. Идут двое. Одна поступь — тяжелая, мужская. Вторая пара ног семенит. Это или женщина, или ребенок, и неожиданная мысль закрадывается ко мне в голову, заставляя усталое сердце наполниться надеждой.

Может быть, мой мальчик пришел навестить меня? Мой Кмерлан, мой фиоарна, мой сынок. От меня ему достались лишь темные кудрявые волосы, глазами же, черными как ночь, и носом, вздернутым кверху, он пошел в отца. И характер у него отцовский, твердый, решительный. Он будет хорошим воином. Хорошим помощником своему отцу.

Мланкин уже начал учить сына держаться в седле и стрелять из лука. И ненавидеть магию. Кмерлан презирает колдовство так же сильно, как и его отец. И по приказу отца не заходил в мою комнату с тех самых пор, как во мне вспыхнуло магическое пламя.

Я не виню его.

Я так надеюсь, что это он.

Шаги приближаются, и вот уже в комнате с факелом в руке появляется мой муж. Мланкин, правитель Асморанты, владетель Асморы и семи земель Цветущей равнины: Тмиру, Шинироса, Хазоира, Северного и Южного Алманэфрета и области Шембучень. Он красив и статен, мой муж. Заплетенные в косы светлые волосы блестят в свете факела, и я вспоминаю наши ночи на хозяйском ложе и свои руки, перебирающие тяжелые пряди. Все это кажется таким далеким.

Все это не вернется никогда.

Муж ведет за руку мальчика в легком ночном одеянии, и я чувствую, как быстро-быстро бьется мое сердце. Мой сын. Мой сын пришел меня навестить.

Я пытаюсь изобразить улыбку, но она, должно быть, ужасна. Сын вздрагивает и отводит глаза, хоть и пытается тут же взять себя в руки. Его отец тоже еле заметно сжимает губы, глядя на меня. Мне хочется обнять их — и одновременно закрыть лицо руками, чтобы они не видели меня такой.

— Сминис сказала, тебе стало хуже, — говорит Мланкин. — Она сказала, что лихорадка уже подбирается к твоему сердцу. Я вижу черные пятна на твоем одеянии. Завтра или послезавтра ты умрешь.

Он не щадит меня, потому что знает, что в случившемся виновата я сама. Но я устала, мне страшно и больно, и я хочу пощады. Я прошу о ней своим взглядом, умоляю, молча закусив губу и не отводя от мужа глаз.

— Сын пришел попрощаться с тобой, — говорит он, кладя руку Кмерлану на макушку. — Мальчик должен увидеть свою мать живой, чтобы сказать ей последнее слово.

Мланкин чуть подталкивает мальчика вперед, и тот несмело подходит к кровати. Моя рука лежит так, что он может ее коснуться. Я шевелю пальцами — легкое, еле заметное движение — но он его не замечает. Кмерлан останавливается рядом, замирает, глядя на меня.

— Прощай.

Его глаза наполняются слезами, и он начинает моргать, часто-часто, чтобы скрыть их, чтобы спрятать то, что он — и его отец — считают слабостью, не достойной фиоарны. Я тоже готова заплакать, но не могу. Так и смотрю на него, чувствуя, как щиплет глаза жар, как катится по лицу, тут же испаряясь, пот.

— Про… — выдавливаю я. Язык отказывается подчиняться, но я делаю над собой гигантское усилие и договариваю слово до конца. — Щай.

На имя сына меня уже не хватает.

Кмерлан разворачивается и смотрит на отца. Наверное, ему неприятно находиться рядом со мной. От меня пахнет потом и грязью, пышет жаром. Я уже некрасива, и я уже почти не его мать, не смеющаяся полногрудая женщина с нежными руками и пышной гривой темных, таких же, как и у него, кудрей. Я — существо на пороге смерти. Он простился со мной и готов оставить навсегда.

— Я приставлю к тебе Сминис. Она хотела остаться до конца, — говорит Мланкин.

— Сес… Сес… — выдавливаю я.

Он сжимает зубы так, что я слышу их скрежет. Я спрашиваю о своем Мастере, о матери моей магии, о проклятой Сесамрин. О той, которая и сделала меня такой. О той, которая могла бы снять проклятие — даже сейчас, даже сегодня, даже теперь, когда я лежу на постели, и пламя бьется внутри меня, готовое вот-вот вырваться наружу.

— Не произноси это имя вслух, — шипит Мланкин. — Не говори о магии в этом месте. Здесь ее и так из-за тебя слишком много.

Я смотрю на него так долго, что он отводит взгляд.

— Нет, — я не задавала вопроса, но мой муж отвечает. — Мы не нашли ее. Мои люди опасаются заходить в вековечный лес, но отряды воинов охраняют все тропы. Если она заявится туда, мы ее схватим. Она не сможет скрываться вечно.

Я слышу, как снова колотится мое сердце. Муж отступает в полумрак и вздыхает, еле слышно, так, что я едва могу уловить этот вздох.

— У тебя нет вечности, Инетис, так что надежда слабая.

Я сжимаю в пальцах край одеяла. До боли, до крови прикусываю губу, понимая, что эти слова — больше, чем просто слова. Мланкин отнимает у меня надежду на спасение. Он уже не считает меня живой.

Он простился со мной, хоть и не сказал «прощай».

— Если твоя мать жива, ей лучше появиться как можно скорее, — говорит мой муж.

Он уходит, не сказав больше ни слова. Сын уходит вместе с ним, не глядя на меня, ни разу не обернувшись. Свет факела они уносят с собой, и вот уже комнату наполняет тьма. В ней копошатся тени. Прячутся бесплотные создания. Слышатся странные звуки.

Я боюсь темноты, но теперь я совершенно беспомощна перед ней. Я не знаю, что делать. Я не могу кричать, не могу двигаться, я задыхаюсь в объятьях мрака, все крепче сжимая губы и все сильнее зажмуриваясь — и мысленно прося о помощи.

Кто-нибудь. Пожалуйста. Пожалуйста, не оставляйте меня одну. Только не сейчас, когда я стою на краю вечной тьмы. Только не сейчас, когда звезда жизни готова покинуть меня.

— Я уже и не думал, что мы свидимся, сестра, — говорит совсем рядом мужской голос, и я открываю глаза. Вокруг никого нет, только тьма, но теперь я чувствую в ней аромат цветов мозильника и узнаю его. Так пахнет маг, спрятавшийся от людских глаз заклятием тени. Сесамрин. Так часто пахла Сесамрин, но этот запах принадлежит уже давно не только ей.

— Ци…

— Не называй моего имени. — В темноте комнаты есть одно особенно темное пятно, и сейчас оно движется, придвигаясь ко мне. Я хочу кричать, хоть и знаю, что это всего лишь мой брат. Мне страшно, мне так страшно. — Не бойся меня, Инетис. Я не хочу причинить тебе вреда.

— Я… про…

— Ты проклята? Да, я знаю. Я знаю это. Я чувствую, как бьется в тебе магия. — Цилиолис подходит еще ближе, но я его все равно не вижу. Мозильник, которым натерта кожа моего брата, скрывает от меня его облик, а запах затуманивает взгляд. — Я просил тебя не отрекаться от магии. Я ведь просил, сестренка. Из любви к мужчине ты стала такой, Инетис. Ты сама обрекла себя на смерть.

Я слышу в темноте грустный вздох.

Цили гладит меня по руке, и я чувствую, как от его кожи по моей коже бежит тонкий ручеек прохлады. Он кладет невидимую руку мне на лоб — и лихорадка прячется внутрь, уходит, скрываясь в глубине. Мне становится лучше. Мне становится намного лучше, и я плачу, и настоящие слезы текут по моим щекам.

— Ты… бросил меня.

— Я ушел не потому что испугался или возненавидел тебя, Инетис. Я хотел найти мать в вековечном лесу, чтобы привести ее сюда. Я хотел тебя спасти. Найти способ.

— Спос… способ? — впервые за долгое время я могу произнести целое слово. — Но разве… разве твой Мастер… не мо… жет?

— Такие проклятия снимает только тот, кто их наложил. Ты ведь знаешь это.

Цили продолжает гладить меня по руке. Я разлепляю ссохшиеся губы и прошу его подать мне воды. Кувшин стоит возле кровати, и мне плевать, что этой водой служанки омывают мое тело. Я чувствую, что могу пить, и что вода не закипит у меня во рту, если прямо сейчас я сделаю глоток.

Цилиолис поднимает кувшин. Это выглядит странно — он парит в воздухе прямо передо мной, плавно покачиваясь вверх и вниз.

— Я добавлю в воду трав, — говорит он. — Вот так лучше.

Вода горьковатая на вкус, когда я пробую ее, но это — самая лучшая вода в мире. Я пью ее так жадно, что она течет у меня по подбородку. Я готова пить и пить, и пить, пока не осушу весь кувшин, но он вдруг уплывает в сторону и скрывается в темноте.

— Слишком много. Не нужно. Вода покинет твое тело слишком быстро.

Слова Цили кажутся мне почти жестокими. Я протестующе ворчу, но он непреклонен.

— Инетис, я не снял проклятие.

Брат убирает свою руку, и уже через пару вдохов она возвращается — лихорадка, готовая с новыми силами пожирать мое тело. Боль и жар кажутся невыносимыми после нескольких мгновений прохлады, и вот уже я извиваюсь на постели, прикусывая губы, чтобы не закричать.

— Пожалуйста, — задыхаясь, шепчу я. Пальцы мои скребут по одеялу, пытаясь нащупать руку Цили, но его уже нет рядом со мной. — Помо… ги. Помо… ги.

— Я не могу помочь тебе, Инетис, — говорит он, и сквозь волны боли его голос доносится до меня откуда-то издалека. — Я пришел сюда сказать, что наша мать умерла. Сесамрин убили, когда она попыталась применить магию, еще в прошлые Холода. Думаю, твой муж знал об этом. По его приказу ей отрубили голову перед тем, как предать огню.

Я слышу слова, но почти не понимаю их смысла. Мой Мастер умер. Моя мать, женщина, наложившая на меня самое сильное проклятие — родительское проклятие, умерла, а значит, не сможет его снять.

— Ты знаешь, что это значит, сестра. — Но я не знаю. Я просто лежу и слушаю свое дыхание, пока внутри бьется в безумном припадке отчаяния Инетис, молодая и красивая женщина, которая очень не хочет умирать. — Инетис.

Мне нет спасения. Нет спасения. Нет.

— Инетис.

Я закрываю глаза, ненавидя Цили, ненавидя его голос и то, что он жив. Это несправедливо. Я не должна лежать на постели, чувствуя, как превращается в пепел моя кровь. Я должна прожить долгую жизнь, вырастить Кмерлана и умереть в окружении его детей.

— Инетис! — Цили касается меня, и я слышу, как втягивает он воздух сквозь зубы. — Как же ты горяча. Я словно положил руку на угли.

Мне сразу становится легче, но я готова закричать при мысли о том, что, когда он уберет руку, жар вернется.

— Послушай меня. — Я открываю глаза, глядя во тьму прямо перед собой. — Ты ведь знаешь, родительского проклятья не снять. Оно должно было настигнуть тебя на пятый день пятого Цветения твоего сына. Оно настигло тебя.

— Я пыталась… — начинаю я, но он прерывает меня.

— Нет. Ты не смогла бы ничего сделать. Даже каменный мешок, в который тебя посадил твой муж, не сможет защитить тебя. У тебя только один выход, Инетис, и ты знаешь, какой. Вернуться к магии.

Я чувствую другую его руку, она нащупывает мою ладонь и кладет в нее какой-то продолговатый предмет.

— Это зуб тсыя, — говорит Цилиолис, и я вздрагиваю. — Я принес его тебе, чтобы ты сделала то, что должна, и спасла себя от смерти.

— Мланкин…

— Он поступит так, как велит ему его долг. Он изгонит тебя. Магия под запретом, и он не снимет запрет ради тебя, и ты это знала, когда отдавалась ему в ту первую ночь, — говорит он резко.

— Нет…

— Но ты будешь жива! — восклицает Цили. — Ты уйдешь в вековечный лес к другим магам, и ты будешь жива!

Но я мотаю головой.

— Я не увижу сына… мужа…

Цили отнимает руку, и боль заставляет меня закричать, настолько она сильна. Брат тяжело дышит. Его легкие шаги удаляются от постели в направлении окна.

— Инетис, или так, или ты умрешь, — говорит он.

Зуб тсыя жжет мою сухую кожу, но я не могу заставить себя сжать пальцы, не могу принять этот знак магической клятвы, которую однажды нарушила во имя любви.

Я слышу, как кто-то приближается, и темнота вдруг оказывается рядом со мной. Цили торопливо забирает из моей руки зуб и отступает к окну, становясь невидимым. Шаги ближе, и вот уже пламя факела разгоняет мрак, и я вижу перед собой встревоженное лицо Сминис.

— Фиуро, ты кричала?

Я молчу, только закрываю глаза.

— Старая Сминис пришла, чтобы побыть с тобой, — говорит она, проходясь прохладной мокрой тканью по моему лицу и рукам. — Старая Сминис будет с тобой рядом до конца.

Терпкий запах мозильника становится сильнее, и я открываю глаза, чувствуя на себе взгляд скрытого чарами Цили.

Я знаю, что стоит мне дать ему знак — моргнуть или что-то сказать, или пошевелиться — и он вернет мне зуб тсыя, чтобы я могла снова принять магические обеты.

— Ах, как жалко мальчонку, — вздыхает про себя Сминис.

Мысль о сыне и заставляет меня сделать то, что я должна.

4. МАГ

Я проскальзываю мимо подслеповатой старухи и покидаю покои Инетис.

Пот и грязь. Грязь и пот.

Вонь ее тела настолько сильна, что преследует меня еще долго, заставляя морщиться и подносить к носу пучок мозильника, который я на всякий случай держу в кармане плаща. Она смердит, как протухший кусок мяса, пролежавший под палящим солнцем несколько дней. Это не запах умирания. Она уже мертвая, и только остатки магии поддерживают в ней жизни.

Пот и грязь. Грязь и пот.

Но их надолго не хватит.

Даже в разгар Жизни ночь в Асме всегда холодна. Я кутаюсь в плащ и зеваю, проходя мимо полусонного воина у дверей дома. Он чувствует запах мозильника и начинает оглядываться. Мланкину следовало бы научить своих защитничков распознавать такие запахи. По-хорошему, ему бы сейчас тревогу бить, вопя на всю Асму о том, что в дом владетеля проник маг, но воин только перекладывает меч из одной руки в другую и пристально вглядывается в темноту.

Ну-ну, давай, разгляди меня за самыми сильными чарами невидимости.

Я оглядываюсь на окна сонной, в которой лежит сестра. Там снова темно, видимо, старуха ушла, оставив Инетис в одиночестве. Надеюсь, она не станет тянуть. Все, что ей нужно — вонзить зуб тсыя себе в ладонь и напоить его своей кровью. Инетис отказалась от магии добровольно, и, если в ее сердце все еще нет лжи, магия к ней вернется. Я знаю, что вернется, потому что я знаю Инетис лучше, чем кто-либо в этом мире под двумя лунами.

И если все пройдет, как надо, уже завтра сестра начнет выздоравливать. Несколько дней — и она поднимется на ноги, снова вернется к жизни и снова обнимет своего сына.

Потом ей придется проститься с ним навсегда.

Я добираюсь до рынка, умываю руки и лицо в колодце, вырытом посреди площади. Вокруг темно и пусто. Конечно, вряд ли кто-то знает аромат травы, растущей только на востоке Тмиру, но мне не хочется рисковать. Я провел в Асме всего ночь, так пусть же она не станет последней для меня.

Добравшись до самдуна, притулившегося здесь же, на краю площади между кожевенной мастерской и лавкой травника, я заказываю кружку темного асморского пива и выпиваю ее залпом, чтобы повторить заказ.

Самдунами эти заведения называют в Тмиру, но мне лень вспоминать асморское слово. Убранство внутри напоминает Тмиру — длинные каменные столы, за которыми на деревянных лавках расселись любители поболтать за кружкой пива, связки пряных трав под потолком, факелы в подфакельниках на стенах. За большим хозяйским столом — толстый мужик в заляпанном жиром корсе непонятного цвета. Он принимает у меня денежные кольца, лениво нанизывает их на железный прут, воткнутый прямо в стол, и наливает из здоровенной бочки еще пива.

— В горле пересохло, э? — подмигивая, спрашивает он.

— Хе-хе, — неопределенно хмыкаю я.

Взяв кружку, я усаживаюсь на лавку, чтобы на этот раз насладиться пивом не спеша. Впереди вся ночь, и я не намерен спать. В Асме у меня куча дел, и далеко не все их следует решать при дневном свете. Я не чувствую себя готовым разгуливать по городу с открытым лицом. Слишком многие могут заметить мое сходство с пока еще живой син-фирой. А когда Инетис объявит муженьку, что снова взялась за старое, кто-то может вспомнить о том, что накануне по улицам Асмы расхаживал ее близнец.

Я потягиваю пиво и не обращаю внимания на происходящее вокруг, пока мне на плечо не опускается тяжелая рука.

Подняв голову, я вижу коренастого мужика в добротно сшитом корсе. Спутанная борода закрывает лицо почти до самых глаз, в ухе вместо серьги — денежное кольцо, мелкий размен, на который сейчас можно купить разве что кулек исума. Он не пьян, и оттого рука на плече мне нравится еще меньше. Я делаю невозмутимое лицо и ставлю кружку на стол, чтобы в случае драки не пролить пиво зря.

— Я внимательно слушаю тебя, благородный.

— Ты не кажешься мне внимательным слушателем, благородный, — говорит мужик, и я понимаю, что и ночью по Асме с открытым лицом ходить особо не стоит. — Где-то я видел твое лицо. И мне оно не нравится.

Я поднимаюсь с лавки. На нас никто не обращает внимания — мужик говорит тихо, обращается только ко мне и выглядит прилично. Обычный горожанин, встретивший в самдуне другого обычного горожанина.

— Давно ли птица воротилась в наши края? — спрашивает мужик, глядя на меня сверху вниз.

Несмотря на то, что в Тмиру меня называют высокорослым, этот асмориец оказывается выше меня на целых полголовы. Я задираю голову и внимательно всматриваюсь в темные карие глаза.

— Птицы всегда прилетают домой с наступлением Жизни, — отвечаю я.

Мужик кивает, хлопает меня по плечу, чуть не сбив с ног и, отвернувшись, кричит хозяину, чтобы наливал пива.

— Ты переигрываешь, Орвинис, — говорю я тихо, наконец, разглядев за бородой лицо своего давнего друга. — Я тут пытаюсь не привлекать внимания, если ты не заметил.

— Рад видеть, старина! — заявляет Орвинис, открыто скалясь мне в лицо.

Он с нескрываемым удовольствием снова шарахает меня по плечу и идет за пивом, пока я растираю место удара. К счастью, на его крик только хозяин и обращает внимание. Играющие в фигурки мужчины в дальнем конце нашего стола слишком заняты, разбивая партию, одинокие посетители поглощены пивом и своими ночными думами. Я оглядываю каждого из них мимолетным взглядом, который наверняка не покажется назойливым, даже если его заметят, усаживаюсь обратно на лавку и жду.

У Орвиниса тяжелая рука. Десять Цветений в охране дома правителя, еще два — в личной охране Мланкина, в обнимку с друсом, смертоносным копьем с наконечником из железа и камня, скрепленных вместе боевым заклятием. Он настоящий силач.

Мланкин не отказался от друсов даже после того, как запретил магию. Был бы дураком, если бы отказался. Тяжелое копье в мирное время с трудом удерживал в руке взрослый мужчина. Во время боя метнуть его в противника — и пробить тело насквозь — могла даже хрупкая женщина вроде Инетис.

Орвинис возвращается с пивом, и усаживается рядом со мной на лавку. Он косится на играющих в фигурки мужчин, но ничего не говорит, когда понимает, что я заметил этот взгляд.

— Ты поздно, — говорит он. — Я жду тебя уже десять дней.

Я пожимаю плечами.

— Время сейчас такое. Слишком много на дорогах асморских воинов. Останавливают, допрашивают честной люд.

— Уже виделся с ней? — в голосе Орвиниса слышится почти благоговение.

Он знает Инетис с момента, как она приехала в Асму испуганной девчонкой шесть Цветений назад. Ему пришлось окунуть меня в колодец у дома Мланкина, когда я собрался на следующее утро после нашего приезда раскроить ему башку.

Я отпиваю из кружки, вспоминая, как это было.

— Виделся, — говорю я. — Прокрался, как вор, в дом зятя, чтобы увидеться с собственной сестрой.

— Она была жива? — глаза Орвиниса не отрываются от меня.

— Да, — говорю я, спокойно на него глядя. — Когда я был там — была жива.

Со стороны мы выглядим, как мило беседующие старые друзья. Орвинис кладет на стол руки, обхватывает ладонями кружку, смеется. Я улыбаюсь в ответ, отпиваю и причмокиваю. Пиво и в самом деле вкусное. Горьковатое, холодное, оно освежает, а не пьянит. Я неожиданно чувствую, что голоден, и вспоминаю, что не ел уже пару дней. Вечерничать здесь нечем, в самдунах обычно подают только пиво и легкие закуски. Я прошу хозяина покопаться в закромах, и он приносит пару вчерашних жаренных на угле лепешек и кусок копченого мяса. Денежные кольца в кармане бренчат уже не так радостно, как раньше, но я напоминаю себе первое правило мага — не колдовать на голодный желудок, и с чистой совестью кладу мясо на лепешку и ем.

— Несколько дней назад правитель получил известия с юга, — говорит Орвинис, пока я жую. — На одну из деревень на краю Шинироса напали разбойники с магическим оружием. Пришли из-за реки. Наделали шуму, сожгли и разграбили деревню, убили мужчин. Женщин и детей увели.

Я не перебиваю, зная, что заговорил об этом он совсем не зря.

— Мланкин отправил в Шин мигриса, чтобы разобраться, в чем дело.

Лучше бы он в вековечный лес отправил этого мигриса. С посланием для магов о том, что их изгнание окончено и можно возвращаться в мир.

Я только качаю головой и впиваюсь зубами в мясо.

Мланкин упрям, он вряд ли даже задумался над тем, чтобы снять свой запрет из-за какой-то кучки разбойников, нарушивших границу. Через Шиниру всегда лезли желающие поживиться. Ограбить пару-тройку деревень, увести скот и красивых женщин — чем не развлечение? Похоже, что на этот раз было все серьезно. С каких это пор шиниросский наместник… — Асклакин? Аскликан? — не в состоянии сам разобраться с парой десятков разбойников?

— Мигрисом поехал Чормала, — говорит Орвинис. — Мы с ним выпили на дорожку кружку-другую по старой дружбе, и он рассказал мне, что владетель дал ему очень важное задание.

— Привезти новую жену?

Орвинис отпивает из кружки.

— Нет, наследника.

— Хе-хе! — говорю я, перестав есть и глядя на него. — Ты не шутишь? Уж не хочешь ли ты сказать…

— Что наследник в Шиниросе, — утвердительно говорит Орвинис, оттирая рот рукавом корса.

Я доедаю мясо и допиваю пиво. Желудок просит еще, ему мало после двух дней вынужденной голодовки, но на этот раз я на его уговоры не поддаюсь. То, что сказал Орвинис, важно. Очень важно, и это напрямую касается цели моего приезда в Асму, если не считать, конечно, болезни Инетис.

Млакин воспитывал сына и наследника по старой традиции, которая не менялась вот уже сотню Цветений. Сразу после рождения, показав ребенка только матери и магу, который накладывал на мальчика первородное заклятие крови, правитель отдавал его мигрису. Тот забирал младенца и увозил в Шинирос или Тмиру, Хазоир или Шембучень, или даже в Алманэфрет — куда решал правитель. Мальчика помещали в выбранную наместником земли семью, где он рос как обычный ребенок, обучаясь всему тому, чему учатся обычные дети. Охота, рыбалка, работа в кузнице, уход за животными, травы. Обычно выбирали семью какого-нибудь славного воина, и тот помимо всего прочего обучал будущего правителя тонкостям своего мастерства. Мланкина растили в Тмиру, и Инетис он, видимо, заприметил еще там, когда приезжал со своим вторым отцом на ярмарку работников. Мой отец часто брал с собой нас обоих. Считал, что умение разбираться в людях не будет лишним ни парню, ни девушке.

Когда наследнику исполнялось двадцать Цветений, за ним приезжал мигрис. Без объяснения причин юношу везли в столицу, где счастливый отец-правитель и раскрывал ему тайну его рождения. Слезы, объятия, вино рекой, да здравствует син-фиоарна. Каждый ребенок, родившийся в одно Цветение с наследником, мог надеяться и ждать, что однажды в дверь его дома постучит мигрис. Весть об объявлении наследника «чудесно найденным» разбивала вдребезги немало мальчишеских мечтаний.

Но наследнику в это Цветение исполнилось только восемнадцать. Зачем мигрису везти его в столицу?

— Очень интересно, — говорю я, чувствуя, как мысли закипают в голове.

— Отличная возможность, — говорит он.

То, чего мы так долго ждали.

Мы — все те, кто потерял в пламени зажженных Мланкином костров своих близких и любимых людей.

Орвинис допивает пиво и ставит пустую кружку на стол.

— Я пока не знаю, какой дорогой они поедут, — говорит он, — но скоро узнаю.

— Я помогу тебе, — говорю я.

Играющие за дальним концом стола разражаются выкриками — они разбили партию, игра окончена, фигурок больше нет. Они поздравляют друг друга, и почему-то мне кажется, что это — добрый знак, и наша игра тоже будет удачной.

Ночь длинна, а я не хочу тратить деньги на ночлег. Орвинис уходит домой — мы с ним договорились встретиться завтра после заката, и я остаюсь один на пустой и темной рыночной площади. До встречи с Улисом еще много времени, и я могу вздремнуть, вслушиваясь в сонное дыхание большого города. Это я и решаю сделать.

Городской бродит где-то поблизости, глухо и гнусаво повторяя «расходимся по домам, расходимся» через каждые пару шагов. Я не хочу попадаться ему на глаза. В городах не чествуют бродяг, а в Асме особенно, так что я спешу спрятаться под мостиком через пересохший ручей. Тут пахнет нечистотами, и шныряют крысы. Запах напоминает мне об Инетис, мечущейся на постели в своей темной сонной, и я сжимаю зубы. Надеюсь, она сделала, что должна. Иначе завтра Мланкин перевернет весь город в поисках того, кто оставил у постели его умершей жены зуб тсыя.

Веточка мозильника и пара слов — и крысы разбегаются, напуганные темным пламенем, вспыхнувшим из ниоткуда. Огонек почти коричневого цвета, и тьму он не разгоняет, но мне этого хватит. Я нахожу более или менее чистое место и укладываюсь, завернувшись в плащ. Я устал, мысли путаются, но сон еще долго не идет ко мне. Холодный ветер дует в лицо, и я вспоминаю тот прохладный вечер в начале Жизни, когда мы приехали в Асму.

С момента, как прекрасная Лилеин перестала биться в судорогах на каменном полу своего дома и испустила по вине мага последний вздох, прошел чевьский круг — сорок два дня. Звери еще даже не съели ее тело, а безутешный вдовец уже выбрал себе новую жену. Мигрис прибыл к нам с приказом срочно явиться в Асму. Он же и принес в наш дом известие о том, что все маги обязаны в самое ближайшее время отказаться от магического знания, иначе будут сожжены на костре.

Матери пришлось бежать в ночь нашего отъезда. Я бы тоже бежал с ней, но Инетис умоляла меня остаться. Прижимая руки к груди, она просила меня сопроводить ее в дом правителя — на жизнь ли, на смерть ли — она не знала.

Отец, не знающий, что и думать, на всякий случай предложил мне поехать не с ними, а следом. Если дело коснется семьи наместника, в которой вдруг оказалось слишком много магов, то мне лучше держаться подальше.

«Инетис он не тронет, — снова и снова повторял он, расхаживая по кухне. — Не тронет».

Очаг почти погас, и только слабые отблески плясали на наших лицах. Я и Инетис сидели с отцом за закрытыми дверями и слушали тишину — и это была последняя тихая тмирунская ночь в нашей жизни.

«Он прислал за тобой, чтобы сделать новой син-фирой, девочка. Не посрами чести нашей семьи».

«За маму словечко замолви», — сказал я, но отец покачал головой и оглянулся на закрытую дверь, словно опасаясь, что нас подслушивают.

«Не говори о матери. Не навлекай на себя немилость, не думай о нас, думай о себе и своей жизни, девочка».

«Цили, — Инетис плакала, но голос ее почти не дрожал. — Цили, когда вернешься, найди маму. Обещай мне, что ты ее найдешь».

Но отец взглядом запретил мне давать такое обещание, и я промолчал в ответ.

Мы выехали засветло. Отряд, присланный правителем в помощь, уже приступил к работе. Магов хватали, допрашивали и тащили к разведенному ночью огромному костру. Многие взывали к наместнику, просили остановить бесчинства и навести порядок, но наместника уже не было в городе, а оставшийся вместо него мигрис отправлял людей по домам, грозя наказанием за неповиновение приказу владетеля.

Через четыре дня, когда мы достигли границ Асморы, нос уже начал привыкать к запаху паленых волос и горящей плоти. Меня тошнило от мозильника, которым я обмазался с ног до головы, от постоянных остановок и проверок путевых табличек, от обысков, во время которых воины заглядывали сестре за воротник. Зуб тсыя на шее будущей жены правителя вгонял в ступор. Ее нужно было сжечь на костре, но в путевой табличке было четко выбито «не чинить препятствий», и после недолгого совещания препятствий решали все-таки не чинить.

Мы приехали в Асму поздно вечером, и после сытной вечерней трапезы и пустых разговоров правитель поднялся из-за стола и протянул руку, приглашая Инетис в свою сонную. Не выдержав положенных трех дней и ночей. Да что там, он даже ночь не дал ей переночевать в чужом доме, сразу потащил в свою постель.

Наутро Мланкин объявил, что он ценит время наместника, а потому уже сегодня его дочь сможет дать обеты. Конечно, для этого ей нужно будет отказаться от магии, но это — вопрос решенный.

Инетис, бледная как смерть, утренничала, не поднимая глаз. Я дождался, пока трапеза закончится, и навестил сестру в саду, куда она вышла прогуляться. Инетис не смотрела на меня, рассказывая о принятом решении. При словах «я откажусь от магии» в голове у меня что-то вспыхнуло, и следующее, что я помню — Орвинис держит меня вниз головой над колодцем и спрашивает, готов ли я искупаться.

С трудом Инетис удалось уговорить его не рассказывать ничего Мланкину. Использовала ли она магию или просто очаровала Орвиниса своей искренностью и молодостью — я не знаю до сих пор. Я умолял сестру не отказываться от магии, но ночь с Мланкином словно лишила ее разума. Даже мои слова о родительском запрете не смогли остановить Инетис.

Грязь и пот. Пот и грязь.

Шесть Цветений пролетели как один день.

Прекрасные волосы Инетис не похожи больше на крыло ворона, они тусклы и спутаны. Ее глаза не кажутся больше сверкающими драгоценными камнями, они мутны, как вода Игмы в начале Холодов.

Моя сестра стала старухой.

Моя мать умерла.

Мланкин потерял жену и решил наказать за это тысячи неповинных людей. Не только маги пострадали от его запрета. Мой отец никогда не оправится от смерти матери, я никогда не смогу ходить по Асморанте открыто, не пряча свою магическую сущность за ароматом мозильника.

В тусклом свете пламени зуб тсыя кажется черным. Я держу его на ладони, рассматривая, разглядывая — словно впервые. Капля дождя, занесенная ветром под мост, напоминает мне о времени. Я тушу огонь, заворачиваюсь в плащ и засыпаю тревожным сном.

5. ОТШЕЛЬНИЦА

Живот сводит от голода, но я упрямо бреду по лесу. Ветер шумит в верхушках деревьев, и я слышу в шелесте листвы голос Мастера. Он говорит, что я почти пришла. Что осталось еще немного, и я окажусь на дальней поляне, где всегда царит ночь, и деревья танцуют свою магическую пляску, сбивая с толку случайно забредших путников. Голос Мастера звучит так живо, что я с трудом удерживаюсь от желания обернуться и посмотреть, не идет ли он за мной. Но в вековечном лесу лучше не оглядываться назад. Всякое может привидеться. Шагнешь навстречу мороку, покинешь тропу — и потеряешься навсегда. Я улыбаюсь про себя и иду вперед, и гляжу только вперед. Дальняя поляна и правда уже совсем близко. Немного осталось.

Я задерживаюсь на мгновение, когда неожиданно тропа делает поворот, уводя меня на закатную сторону. Полные луны, ярко освещающие лес, вдруг скрываются за неизвестно откуда взявшимися облаками, дует ветер. Верный знак — я уже совсем близко.

Я запахиваю корс, чтобы ветер не смог забраться под легкую рубушу из домотканого полотна, и иду медленнее. Главное теперь — не пропустить место развилки. За ней и начинается нужная мне тропа.

Еще пара десятков шагов, и я вижу ее. Тонкая серебристая ниточка, почти незаметная человеческому глазу. Она убегает в сторону от основной тропы и тут же пропадает из виду. Я сжимаю в руке пучок дорожной травы, которая поможет мне не сбиться с пути, и ступаю на серебристую тропку. И все меняется.

Над головой уже не темное, затянутое тучами небо, оно становится светлым, словно в преддверии рассвета. Вот только до рассвета еще далеко. Две луны, Чевь и Черь, бегут по небу друг за другом, пытаясь поймать, и сегодня они светят ярче солнца, особенно на дальней поляне.

Я раздвигаю руками закрывающие обзор кусты и оказываюсь там, куда шла.

Небольшая поляна, шагов двадцать от края до края, встречает меня молчанием. Дивнотравье колышется под легким дуновением ветра, но шелеста не слышно. Ночные жуки прыскают у меня из-под ног, когда я выхожу из леса и иду вперед. Я чувствую, как поднимаются дыбом волоски у меня на шее.

Магия. Много магии. Так много магии.

Я высматриваю травы, которые мне нужны, не забывая оглядываться по сторонам. Вековечный лес — все-таки лес. Ночью тут бродят звери, и мне не хотелось бы с ними встречаться.

Полные луны ярко сияют в небе, и все видно почти как днем. Я наклоняюсь, разглядев в дивнотравье нужное мне растение. Да, это оно. Достав из кармана корса кусочек ткани, я аккуратно срываю и складываю в него траву. Стебелек к стебельку, травинка к травинке. Я набираю понемногу каждой из трав, заказанной Мастером, заворачивая по отдельности дымнохмырник, мордяник, шушорост, конь-траву. Класть их вместе нельзя, магия в них слишком разная, и они просто утратят свою силу, пока я донесу свертки до дома Мастера. Мне приходится внимательно вглядываться в травы, чтобы не пропустить нужную. Тонкие усики дымнохмырника кажутся сделанными из золота. Круглые пестрые головки шушороста могут запросто рассыпаться в пыль, если коснуться их левой рукой. Грива конь-травы развевается по ветру и, срывая ее, я слышу легкое ржание.

Но наконец все травы собраны. Сломав жесткий стебель мордяника, я высыпаю в последний сверток крошечные зеленые семена, заворачиваю и убираю в карман. Все, можно возвращаться.

Я нащупываю за пазухой пучок дорожной травы, разворачиваюсь и иду назад, к лесу. Луны заливают поляну ярким светом, но за ее краем все темно, и на мгновение мне становится не по себе. Какая-то тень проносится мимо меня, опережая, и я едва сдерживаю рвущийся наружу крик.

Это морок двоелуния, защищающий поляну от чужаков. Безымянная тень, с которой лучше не связываться, если не хочешь остаться на поляне до следующего двоелуния.

Я отворачиваюсь и иду. Быстрее, быстрее.

Несколько шагов — и я оказываюсь под спасительной лесной сенью, и морок пропадает. Вот и серебристая тропинка, которая приведет меня к большой тропе. Я выдыхаю, только сейчас понимая, что переставала дышать. Руки вспотели, я вытираю ладони о ткань корса, пытаясь унять сердцебиение.

Вокруг снова темно, луны кажутся далекими и маленькими. Чевь почти догнала свою сестрицу, и я понимаю, что мне нужно торопиться. Я почти бегу по серебристой тропинке, дыхание со свистом вырывается из груди.

Быстрее, быстрее.

Вот и тропа. Я делаю шаг — и серебристая нить исчезает, растворяясь в воздухе и оставляя после себя легкий аромат мозильника, травы, которая в здешних местах не растет, но запах которой я знаю. Мастер учил меня готовить из него зелье смертельной невидимости. Две части корней мозильника, часть воды, две капли крови мага — и в теплое место на двадцать дней. Потом перемешать человеческой костью и добавить две щепотки лисьей печени. Поджечь — и то, что останется, ссыпать во флакончик.

Всего лишь десять дней будет действовать зелье. За эти десять дней нужно успеть высыпать его в постель к тому, кому они предназначено. Человек проводит в своей постели ночь — и наутро начинает чахнуть и увядать. Руки и ноги становятся прозрачными, голос — тихим. Пораженный заклятьем не может удержать в руках чашу с водой, пища не попадает в прозрачный рот. Конечно, каждый более или менее знакомый с магией заподозрит здесь чары. Но убить соперника, не оставив следов, зелье помогает.

В Тмиру раньше росли целые поля мозильника. Мастер рассказывал, что после запрета Мланкина эти поля сжигали, и от ядовитого дыма в те дни погибло много мелких животных. Их трупы закопали в землю вместо того, чтобы предать лесу. Никто не стал бы есть такое мясо. Оно стало таким же ядовитым, как и дым, который его пропитал.

Я иду по тропе, и холодный ветер подталкивает меня в спину, словно торопя. Чевь уже догнала Черь, и теперь на небе только одна луна, окруженная черным ободком, но светит она по-прежнему ярко. Порыв ветра забирается под корс, и я ежусь. Ветер холоден, как рука мертвеца. Слишком холодный и слишком похожий на прикосновение.

Кажется, кто-то на самом деле касается меня сейчас.

Я доверяю своему чувству магии и знаю, что и на этот раз оно не подвело меня. Я замедляю шаг, оборачиваюсь и вижу позади себя тень. Морок двоелуния стоит на тропе в нескольких шагах от меня. Человеческий силуэт, сотканный из черноты, с длинными руками, которые касаются темными пальцами серебра тропинки под ногами.

Он последовал за мной с дальней поляны? Но это невозможно, ведь тропа исчезла. Порождения магии не могут покинуть места, к которым они привязаны. Тень делает шаг вперед, протягивая ко мне руки, и я разворачиваюсь и спешу прочь.

Морок следует за мной, я чувствую холод его присутствия у себя за спиной и все убыстряю шаг, надеясь, что он не слышит моего сбившегося тяжелого дыхания. Липкий страх обнимает меня за плечи, и холодный ветер вдруг резко меняет направление и бьет меня прямо в лицо. Удар так силен, что я отлетаю назад. В глазах темнеет, на пару мгновений я лишаюсь зрения, слуха и осязания.

Вокруг меня — тьма, тьма без имени, и в этой тьме двумя золотыми дисками горят две луны. Чевь и Черь.

Я падаю навзничь, ударяясь о землю. Морок спадает, я снова вижу лес, тропу и луны. Сердце колотится как бешеное. Я оказываюсь на четвереньках в мгновение ока, вскидываю голову, почти ожидая увидеть тень рядом… но тропа уже пуста.

Морок растаял, но тягостное чувство не оставляет меня. Я поднимаюсь на ноги, озираюсь вокруг, сую руку в карман, чтобы коснуться ладонью пучка дорожной травы. Я потеряла направление, я не знаю, куда идти.

Его нет.

Мои пальцы шарят в пустом кармане, снова и снова, но я еще не готова признать, что потеряла волшебную траву. Я проверяю другой карман, заглядываю в этот снова, вынимаю из кармана свертки, надеясь, что дорожная трава окажется под ними.

Ничего.

Черь обгоняет свою сестру, и лунный свет заливает тропу, заставляя ее светиться серебром. Деревья приветливо шелестят кронами, словно нашептывая мне колыбельную песню. Но мне точно не до сна.

Сжимая руки в кулаки, я стою посреди вековечного леса на магической тропе — и без проводника, который приведет меня в дом Мастера.

Я потерялась.

Я вскидываю голову, и деревья по обеим сторонам тропы начинают менять свой облик.

Самый лучший способ заблудиться — не взять с собой дорожной травы, когда идешь в вековечный лес. Стежки и тропинки в нем постоянно сплетаются и расплетаются, деревья танцуют под песню ветра, а луны меняются местами, словно играя в веселую лунную игру.

В моем кармане нет дыр, и выпасть из него просто так трава не могла. Во всем виноват морок, вскруживший мне голову и на несколько мгновений лишивший рассудка, заставив поддаться безумию двоелуния. Я могла сама выбросить траву, скорее всего, я так и сделала. Затуманенный наваждением разум мог принять ее за змею, за жука, за осколок стекла — и я просто швырнула траву прочь, чтобы избавиться от мнимой опасности.

Морок растаял, а я потеряла надежду добраться до дома Мастера. Если бы я не была магом, судьба моя была бы горька.

О вековечном лесе издревле ходили легенды, а после того, как по велению Мланкина сюда переселили магов, этих легенд стало еще больше. Люди боялись входить под его сень. Боялись потеряться в наваждениях, бродящих по лесу. Говорили о том, что где-то в лесу живут муиру, порождение древней магии, сходной с той, что породила шембученских червей-шмису. Муиру похожи на здоровенные трухлявые пни, поросшие грибами, с них постоянно сыплется древесная труха. Они появились задолго до того, как с гор в Цветущую долину спустились люди, и переживут их всех. Но шмису видел каждый шембученский ребенок, а вот облик муиру уже не помнили самые старые старики. Кто-то говорил, что их придумали шиниросцы, которые страшно завидовали тому, что у соседей есть свое чудовище, а у них нет. За шесть Цветений в доме Мастера я успела побывать в разных концах леса, но ни разу не видела ничего похожего на муиру. Я всегда считала, что их не существует, но сейчас эти легенды вдруг всплывают в моей памяти и заставляют дрожь пробежать по телу.

Ветер стихает, вокруг становится тихо. Я поднимаю голову — Черь скрылась за облаком, Чевь готова последовать за ней. Не сходя с тропы, я быстро оглядываю растущие вокруг травы. Дорожная трава нередка в этих местах, возможно, я сумею ее найти. Мне хватило бы пары стеблей, чтобы не сбиться с пути.

Но как назло, я вижу только сорняки. Я опускаюсь на четвереньки, пристально вглядываясь в колышущиеся травинки. Хоть бы стебелек. Но ничего. Черь вслед за сестрой прячется за облаком, и на тропу опускается мрак. Теперь я точно не смогу ничего разглядеть.

Я поднимаюсь на ноги и задумываюсь. По вековечному лесу можно блуждать до конца жизни и не найти выхода. Но я — маг, более того, мне подчиняется вода, а значит, я могу ее почувствовать своим сердцем, а почувствовав, найти ее. Мне не нужно искать ручьи и реки, которые в лесу так же изменчивы, как и деревья. Я хочу найти большую воду, которая протекает вдоль южного края леса и которая наверняка откликнется на мою магию.

Мне нужна Шиниру.

Я берусь за зуб тсыя и закрываю глаза. Неизвестно откуда взявшийся лунный свет падает мне на лицо, не я не позволяю себе удивляться. Чем дольше я в лесу, тем труднее мне будет вернуться. Меня может закружить и отнести куда-нибудь к горам Каменного водопада, а оттуда почувствовать Шиниру мне не поможет даже самая сильная магия. Да и Мастер, прождав положенных два дня, решит, что со мной что-то случилось, а мне не хочется рассказывать ему про морока. Я должна действовать быстро.

Легкий влажный ветерок доносит до меня капли воды. Они падают на мои губы, и я слизываю их языком. Зуб тсыя дергается в моей руке, указывая направление, и я отворачиваюсь от лун и устремляюсь по тропе вперед, не открывая глаз. Темнота жжет мне веки, я слышу звуки и чувствую чьи-то прикосновения, но только крепче сжимаю в руках зуб и иду туда, куда зовет меня магия.

Шум воды все ближе, и вот уже под ногами начинает осыпаться земля, а в воздухе пахнет сыростью. Я открываю глаза, в лицо мне дует холодный ветер с реки. Тропинка уже не кажется серебристой, луны потускнели и готовы спрятаться, уступив место показавшемуся над горизонтом краю солнца. Я шла всю ночь, но не заметила этого. Не почувствовала ни усталости, ни голода, ни жажды. Впереди виднеется край леса, а в за ним несет свои воды стремительная Шиниру. Граница Шинироса, граница Цветущих земель, место, откуда пришли напавшие на деревню Серпетиса разбойники.

Далеко же меня занесло. Чтобы добраться до дома Мастера, на лошади мне придется ехать два дня. Пешком получится еще дольше, но могло бы быть хуже, если бы я оказалась у северной оконечности леса или на западе.

Я выхожу из леса, когда солнце уже выплывает из-за горизонта. Горячий шар греет мне спину, и я вдруг понимаю, что замерзла. Я подхожу к реке, осторожно спускаюсь по крутому берегу до самой воды, зачерпываю, умываюсь. Оглянувшись на лес, я нахожу его почти приветливым. Освещенные солнцем верхушки деревьев снова мне что-то шепчут, но теперь я не различаю их голосов.

Я снова зачерпываю воду и снова умываюсь. Не знаю, как далеко ближайшая деревня, не знаю, как далеко Обводной тракт — дорога, идущая вдоль леса от Шиниру и до самой области Шембучень. Я проверяю фляжку с водой в кармане. Она полна, я почти не пила. Надеясь в ближайшей деревне расспросить о том, как добраться до тракта, я отправляюсь в путь вдоль реки.

Я добираюсь до деревни уже к полудню. Ноги болят, в груди словно притаился ощетинившийся колючками усух. Я совсем отвыкла ходить пешком и потому очень устала. Нечесаные волосы ветер то и дело бросает в лицо. Я даже не думаю о том, как выгляжу после долгого пути. Мне хочется просто упасть на землю и уснуть, вытянув горящие огнем ноги. Не знаю, пустят ли в деревню мага, но я должна попытаться. Возможно, кто-то из местных вскоре решит съездить в Шин, и я надеюсь, что, предложив небольшую магическую помощь, смогу присоединиться. На юге, далеко от бдительного ока владетеля, к магам наверняка должны относиться проще.

Лес приветливо шелестит листвой сбоку дороги, словно приглашая ступить под тенистую сень. Но у меня нет больше дорожной травы, и мне не разобраться теперь в сплетении его тропинок. Голос Шиниру, несущей свои воды с другого боку дороги, далеко не так ласков. Она не зовет — предупреждает своим плеском о том, что близко лучше не подходить.

Течение здесь сильное, вода глубокая. Я ощущаю ее своим магическим чутьем, и она мне не нравится. В Шиниру нет магии, но в ней есть что-то такое, что меня пугает. Темная мутная глубина, готовая обнять неосторожного пловца. Холодные, неживые объятья. Я чувствую воду, я могу повелевать ею, но только не водой великой Шиниру. Еще не родился в мире маг, который мог бы ей повелевать.

Я поднимаюсь на пригорок и оглядываю деревеньку, притулившуюся у излучины реки. Мне даже не требуется останавливаться, чтобы пересчитать домики, их видно как на ладони. Всего две дюжины — небольшие, низенькие, слепленные из глины, набранной тут же, на берегах. Я вижу пару утлых лодчонок на берегу, поодаль пасутся коровы, и через пару десятков шагов я уже слышу мерный стук молота по наковальне. Он гулко разносится в вечернем воздухе, навевая воспоминания о деревне, где я родилась.

Первыми меня замечают мальчишки, примостившиеся с удочками в высоких дудуках у реки. Зеленые стебли, напитываясь водой, растут не по дням, а по часам, и у нас в Шембучени их рубят почти каждый день. Они сладкие и сочные, а еще из сплетенных вместе сушеных стеблей получаются прочные циновки. Сушеные дудуки не боятся влаги, да и большей части грызунов они не по зубам. Ими устилают полы в деревенских домах. Когда циновка становится грязной, ее просто бросают в печь.

Из-за кустов появляются головы самых любопытных, потом привстают и остальные. Двоим малышам доверяют важное дело сообщить о чужаке фиуру, владеющему деревней. Они несутся от реки со всех ног, не забывая иногда оборачиваться и поглядывать на меня. Кажется, я их напугала.

Я приглаживаю волосы руками, отряхиваю корс и бруфу — широкие штаны с завязками у щиколоток и на коленях, пытаюсь придать своему лицу приветливое выражение. Вышедшие мне навстречу двое мужчин вооружены. Я чувствую запах старой крови на их перчатках с боевыми иглами. Принюхавшись, я понимаю, что кровь эта не такая уж и старая. И это меня удивляет.

Может быть, я наткнулась на деревню, откуда прибыл Серпетис? Но постройки целы, и я не вижу вокруг следов боя. Я спускаюсь с пригорка, и мужчины, убедившись в моем намерении, идут вперед. Они не спускают с меня глаз. Я тоже стараюсь не отводить взгляда, иду, раскрыв ладони и чуть вытянув руки вперед в жесте мира. Я не хочу, чтобы они посчитали меня угрозой. Да и какой угрозой может быть измученная, едва стоящая на ногах после ночного и дневного перехода женщина?

Я останавливаюсь у крайнего дома, на дороге, идущей с одного конца деревни к другому. Ветер откидывает с лица волосы, и мужчины уже настолько близко, что мы можем разглядеть друг друга.

Первый, высокий жилистый бородач, прищуривается, цепляясь взглядом за мой шрам. Его лицо красно от пота, волосы мокры, руки покрыты ожогами. Кажется, это деревенский кузнец, и это его молот приветствовал меня своим стуком на пути сюда. Он держит в свободной от перчатки руке друс. Острие алеет в свете заходящего солнца, и я замечаю, как с него в дорожную пыль стекает капелька яда.

Второй, юноша на вид чуть постарше Серпетиса, сжимает в руке короткий меч. Он смотрит на меня ясными карими глазами, но его взгляд не застывает на моем лице — он касается моей одежды, моих рук, моих ног, моих волос. Он оценивает меня, пытаясь распознать друга или врага.

— Я пришла из леса, — говорю я, доставая из-за воротника зуб тсыя, который ношу на шее. — Пожалуйста, позвольте мне остановиться у вас на одну ночь и укажите дорогу к Обводному тракту. Я сбилась с пути. Мне нужно попасть в Шин.

Они останавливаются в десятке шагов от меня, переглядываются, словно решая, кому заговорить первым. Я вижу в глазах кузнеца суеверный страх. Он пожимает плечами и смотрит на зуб тсыя, который я все еще держу в руке. Подняв руку с друсом, указывает на него острием.

— Это что, магическая штука у тебя на шее? — спрашивает он глубоким басом.

— Да, — говорю я. — Я — маг.

— А разве ты не знаешь, что наместник запретил магам выбираться без надобности из вековечного леса?

— Ты многого просишь, путница, — не дав мне ответить, говорит юноша.

Голос его звучит резко, надменно, и я заливаюсь краской от унижения. Он говорит со мной, как с низшей по положению, и почему-то считает, что имеет на это право. Но я не решаюсь ему возразить. Я, как и он, знаю о запрете слишком хорошо.

— Магов не жалуют в нашей деревне, — продолжает он. — У нас нет места для тебя. Уходи.

Мысль о том, что придется провести ночь под открытым небом, пугает меня. Но выбора нет. Я не хочу испробовать на себе укус боевой иглы, не хочу даже прикасаться к исходящему ядом острию друса. Я вздыхаю и поднимаю ладони кверху.

— Я прошу подсказать мне хотя бы путь. Мне нужно попасть на Обводной тракт. Долго ль еще идти?

Бородач проводит перчаткой по лбу, стирая капли пота. Боевые иглы сверкают в закатном солнце. Он вытягивает руку, указывая мне направление. Я правильно иду. Я испускаю вздох облегчения, когда понимаю это.

— К полуночи дойдешь до конца леса, — говорит он. — У моста через Шиниру и начинается тракт. Ты не собьешься, если не свернешь на лесную тропу.

Я благодарю его.

— Иди вдоль леса, путница, — почти прерывает меня юноша. — Я провожу тебя до конца деревни. И не пытайся применить магию. Мой меч остер.

Я убираю зуб за воротник и киваю, показывая, что поняла.

— Если завтра мимо тебя проедет повозка, не останавливай ее, — продолжает юноша. — Если не хочешь лишиться жизни, позволь ей проехать.

Это мог бы быть мой шанс, та самая возможность, о которой я думала по пути сюда. Но юноша опережает мои мысли, и мне приходится отступить снова. Я киваю и говорю, что не стану задерживать повозку.

Юноша ждет меня. Я подхожу ближе, и он внимательно вглядывается в мое лицо, а потом мечом указывает направление. Кузнец провожает нас взглядом, пока мы поднимаемся по пригорку в сторону идущей мимо леса тропы. Я чувствую на себе его взгляд и едва сдерживаю желание обернуться. Но мне не стоит играть с судьбой.

Мы с юношей проходим мимо деревни. Мальчишки выглядывают из зарослей, но, заметив, что я смотрю в их сторону, быстро прячутся.

— Наши дети не помнят магии, — говорит юноша, и я отвожу взгляд от деревни и искоса смотрю на него. Он почти одного роста со мной и теперь, когда мы идем рядом, я замечаю на его лице веснушки. — И ты слишком молода, чтобы быть Мастером.

— Я — не Мастер, — говорю я. — Я ученица.

— Обучение магии запрещено законом на землях Шинироса, — говорит он. — Ты учишься магии, ты расхаживаешь за пределами леса. Либо ты очень храбрая, либо безумная.

— Вековечный лес — свободная земля, — отвечаю я. — А магии я начала учиться еще до запрета. И я не причинила бы вам вреда.

— То, что ты находишься здесь, уже вред, — замечает он, и сказать мне ему нечего.

Мы проходим мимо деревни, и дорога спускается к реке, почти прижимаясь к обрывистому берегу. Юноша не отрывает от меня взгляда, но, кажется, слова мои его убедили, и в облике его нет больше угрозы. Он останавливается там, где с тропой, идущей вдоль леса, сливается та, что ведет из деревни, и я тоже замедляю шаг.

— Иди быстрее, путница, — говорит он, и я понимаю, что дальше он не двинется. — Скоро ночь, а ночью из леса к реке выходит всякая живность. Можешь пожалеть, что ты еще не Мастер.

Его слова — не предупреждение, а просто насмешка, но я почему-то чувствую, что должна поблагодарить.

— Спасибо, — говорю я, оглядываясь на него в последний раз и быстро отводя взгляд, когда он усмехается мне прямо в глаза.

— Иди-иди! Поспеши!

Но как я могу спешить, если в желудке пусто, а в старых шоангах словно засел рой злобных дзур? Я спускаюсь к реке, и деревня вскоре скрывается с глаз. Тропинка бежит по краю обрыва, от воды тянет холодом и темнотой. Скоро на землю снова спустится двоелуние. Я же так устала, что готова упасть замертво прямо сейчас.