Адмирал Империи – 56

Глава 9

Место действия: столичная звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами императора.

Точка пространства: 700 миллионов километров от Суража-4.

Дата: 12 августа 2215 года.

Глеб Александрович Шереметьев провел ладонью по лицу, чувствуя под пальцами глубокие морщины. Пятьдесят восемь лет — солидный возраст для боевого адмирала. Седина давно захватила виски, некогда черные волосы поредели, а в спокойных серых глазах поселилась усталость — не физическая, но душевная. Усталость человека, вынужденного принимать решения, которые противоречат всему, во что он верил.

Голографическая карта системы «Сураж» мерцала в центре мостика его флагманского линкора «Петропавловск», отбрасывая призрачные блики на полированные поверхности приборных панелей. Глеб Александрович подошел ближе, изучая расположение сил. Вот столичная планета Сураж-4, вот промышленные комплексы на астероидах, вот орбитальные верфи. А там, у самого перехода на «Лиду» — Константинов Вал, тысяча с лишним автоматических фортов, которые неожиданно обратили на себя внимание командир Тихоокеанским космофлотом.

Три часа назад пришло сообщение, заставившее его кардинально изменить первоначальный план операции. Он до сих пор не мог поверить в прочитанное. Защитники императора — кто-то из их стратегов — додумались использовать форты не как статичную оборону, а как мобильные боевые платформы. Гениально. Просто. И чертовски эффективно.

Шереметьев удрученно покачал головой. Как он сам не додумался? Форты связаны магнитными тросами, имеют маневровые двигатели для коррекции орбит. Теоретически ничто не мешает разделить их на группы и перемещать по системе. Тысяча двести пятьдесят мобильных огневых точек — кошмар любого космофлотоводца, попытавшегося их атаковать.

— Господин адмирал, — мягкий голос старшего оператора связи вырвал его из раздумий. — Дивизионные командиры и командующие эскадр подтверждают получение новых координат. Расчетное время полной готовности соединенных сил — сорок минут.

— Понял, — Шереметьев кивнул, не оборачиваясь. — Пусть поторопятся.

— Есть, господин адмирал.

Оператор вернулся к своей консоли, оставив командующего наедине со своими мыслями. Шереметьев прислонился лбом к прохладному стеклу иллюминатора. Где-то там, среди мерцающих точек его армады, находились корабли контр-адмирала Суровцева — крейсера с золотыми двуглавыми орлами и окантовкой, сегодняшняя элита флота первого министра. И суда резерва — разношерстная команда из кораблей, собранных со всех концов Империи.

Как он дошел до жизни такой? Командующий одним из четырех «полевых» космических флотов Российской Империи, полный Георгиевский кавалер, потомственный дворянин — и вот он ведет армаду против восьмилетнего мальчика-императора.

Мысли Глеба Александровича против его воли вернулись на несколько месяцев назад. Тогда все казалось таким простым и ясным. Его Тихоокеанский космофлот находился на фронтире освоенного национального сектора пространства, патрулируя границы Империи. Рутинная служба — редкие стычки с контрабандистами, показ флага в приграничных системах, учения и еще раз учения. Скучно, но спокойно.

А потом пришла весть о вторжении «янки». Американцы — извечные соперники Империи — воспользовались моментом слабости и ударили по центральным системам. Их флоты под командованием адмирала Коннора Дэвиса прорвали оборону и устремились к внутренним мирам и к столице.

Шереметьев помнил, как сжалось сердце, когда он читал первые донесения. Черноморский флот Самсонова принял первый удар и понес тяжелые потери. Балтийский флот Юзефовича пытался организовать оборону, но силы были неравны. Империи грозила катастрофа.

Приказ о немедленном возвращении он получил с облегчением. Наконец-то настоящее дело! Защита Отечества, а не бесконечное патрулирование пустоты. Глеб Александрович лично повел свой флот через десятки систем. Сорок переходов через стационарные врата — тогда еще никто не знал о подпространственных прыжках с помощью судов-генераторов. Больше месяца изнурительного пути, но он гнал свои корабли вперед, мечтая прибыть вовремя.

Мечтал стать спасителем. Представлял, как его свежие дивизии обрушатся на измотанного противника. Как развернется грандиозное сражение, в котором Тихоокеанский флот покроет себя новой славой. Как благодарный император — тогда еще живой Константин Александрович — лично вручит ему звезду героя.

Наивный дурак. Шереметьев криво усмехнулся своим желаниям. К моменту прибытия все уже закончилось. Американцы отступили — их главнокомандующий был тяжело ранен, флоты понесли огромные потери. Угроза вторжения внезапно миновала. Зато внутри самой Империи начался настоящий ад.

Первым шоком стала весть о смерти императора. Константин Александрович Романов, правивший твердой рукой более тридцати с лишним лет, был убит в собственных покоях. Убийцей оказался полковник гвардии Демид Зубов — человек, которому император доверял свою жизнь. Предательство высшей пробы.

Но это было только начало. Адмирал Иван Федорович Самсонов — герой Русско-Османской войны, командующий Черноморским флотом — внезапно объявил себя диктатором. Привел свои потрепанные, но все еще грозные эскадры к Новой Москве и захватил столичную планету. Сенат был распущен, несогласные арестованы или казнены.

Шереметьев тогда не знал, что делать. Его флот завис в пограничной системе — войти в центральные сектора означало выбрать сторону. Но чью? Самсонов был узурпатором, это очевидно. Но кто мог противостоять герою войны, контролирующему столицу?

Ответ пришел в лице первого министра Птолемея Грауса. Хитрый царедворец сумел сбежать из столицы и начал собирать коалицию. Его аргументы были просты — он единственный легитимный представитель власти, занимавший официальную должность при покойном императоре. К тому же у него были связи, деньги, административный ресурс.

Шереметьев сделал выбор. Привел свой флот под знамена Грауса. Не из любви к первому министру — тот ему никогда особо не нравился своей скользкостью и беспринципностью. Но из соображений порядка. Империи нужна была законная власть, а не военная диктатура.

А потом все покатилось под откос с нарастающей скоростью. Самсонов погиб — ирония судьбы, от руки того же Демида Зубова, который сначала стал его ближайшим помощником, а потом предал и убил. Зубов продержался у власти всего несколько дней, пока его самого не свергли адмиралы-«черноморцы».

И понеслось. Каждый мало-мальски значимый адмирал возомнил себя достойным трона. Традиция, согласно которой Сенат обычно выбирал императором самого прославленного флотоводца, сыграла злую шутку. Десятки адмиралов, сотни амбиций, десятки тысяч смертей.

Коалиция Грауса затрещала по швам. От него ушел Павел Петрович Дессе — гордый командующий Северным флотом решил играть собственную партию. За ним потянулись другие — кто-то разочаровался в первом министре, кто-то решил, что сам достоин большего.

Но самым первым и болезненным ударом стало предательство Карла Карловича Юзефовича. Шереметьев до сих пор помнил этого напыщенного балтийского павлина — вечно при параде, вечно с иголочки, обожавший пышные церемонии и громкие титулы. Юзефович одним из первых поддержал Грауса, а потом внезапно объявил о выходе из коалиции. Только что прибывший Шереметьев тогда получил приказ остановить ренегата Юзефовича и вернуть файл с завещанием императора любой ценой.

Битва была жестокой, но заранее предрешенной. Тихоокеанцы вместе с эскадрой Агриппины Ивановны Хромцовой имели численное и тактическое превосходство. Балтийцы сражались отчаянно, но исход был предрешен.

Шереметьев до сих пор помнил тот момент, как лично возглавил абордажную команду — старая традиция. Однако собственноручно отправив ненавистного ему Карла Юзефовича на тот свет и получив завещание, адмирал Шереметьев остался недоволен результатами.

Остатки Балтийского флота выжили. Три дивизии сумели прорваться и добраться до «Суража». А сейчас вообще произошло невероятное — они присягнули на верность малолетнему императору Ивану Константиновичу Романову. Вице-адмиралы Пегов и Гревс, контр-адмирал Зимина — все они склонили колени перед восьмилетним мальчиком.

А перед этим поклялись отомстить за своего командующего. Шереметьев знал — эта клятва была не пустым звуком. Балтийцы помнили своих и мстили за своих. Теперь он был для них не просто противником — он был убийцей их командующего, каким бы тот не был.

Ирония судьбы заключалась в том, что Глеб Александрович последнее время и сам подумывал о переходе на сторону императора. Мальчик, конечно, не совсем законный наследник, но колониальное население его принимает на ура. Да и, по слухам, не по годам умный — его побег из-под носа Грауса говорили о наличии мозгов.

Но как он мог присоединиться к тем, кто поклялся его убить? Как мог служить рядом с людьми, мечтающими о его смерти? Гордость — проклятая родовая гордость Шереметьевых — не позволяла даже думать о таком унижении.

К тому же при императоре уже был свой фаворит. Контр-адмирал Александр Иванович Васильков — человек, чье имя в последнее время не сходило с уст. Спаситель императора, герой войны с «янки», военный гений… Шереметьев поморщился. Слишком много громких эпитетов для одного человека.

Он помнил Василькова совсем другим. Зеленый лейтенант, только что выпущенный из Нахимовского училища на Новой Москве. По распределению попал в Тихоокеанский флот, на эсминец «Стремительный». Шереметьев тогда командовал дивизией — был еще контр-адмиралом, полным честолюбивых планов.

Парень выделялся. Не скажешь, что был лучшим — были офицеры способнее. Но в нем чувствовалось что-то… нестандартное. Умение видеть ситуацию под неожиданным углом, находить решения там, где другие их не замечали. И эта его манера всегда оказываться в нужном месте в нужное время.

Пару раз Васильков отличился в стычках с контрабандистами. Ничего особенного — грамотно выполнил приказы, проявил инициативу в рамках дозволенного. Шереметьев отметил его в рапортах, даже представил к награде. Подающий надежды офицер, не более того.

Потом началась война с императорской Японией. Русско-Японская кампания начала столетия сделала этого Василькова действительно знаменитым. Командир эсминца в одночасье ставший временным командующим целой эскадры, сумевший привести в «Уссури» — звездную систему, являющуюся на тот момент основной базой Тихоокеанского космофлота, вверенные ему корабли через несколько десятков миров! Прорывы через вражеские заслоны, дерзкие рейды, невероятные по смелости операции. Газеты захлебывались от восторга, сравнивая его с легендарными флотоводцами прошлого.

Шереметьев тогда только усмехался. Журналисты любят создавать героев из воздуха. Наверняка большая половина этих подвигов — преувеличение, приукрашивание реальности. Да, парень оказался везучим. Но везение — дама капризная, рано или поздно отвернется.

Не отвернулась. После войны Васильков продолжал набирать очки…

Теперь этот везунчик прописался при дворе и, по слухам, пользовался неограниченным доверием мальчика-императора. Планировал оборону, командовал остатками верных сил. И судя по информации о фортах — придумывал довольно оригинальные решения.

Использовать Константинов Вал как мобильную оборону… Шереметьев нехотя признал — идея блестящая. Именно такая, какую мог придумать человек, не скованный традиционным мышлением. Академия учила использовать форты как статичный заслон. А Васильков — если это действительно его план — увидел в них нечто большее.

Что ж, посмотрим, поможет ли ему эта изобретательность. Триста тринадцать кораблей против… чего? Остатков Балтийского флота — не больше семидесяти вымпелов. Дивизия старухи Хромцовой — еще несколько десятков. Разрозненные силы, примкнувшие к императору. В сумме — вряд ли больше сотни вымпелов.

Агриппина Ивановна Хромцова. Еще одна боль. Единственная из командующих флотами женщина, железная леди имперского космофлота. Они знали друг друга почти тридцать лет — вместе учились в Академии Генерального штаба, вместе делали первые шаги в большой политике флота.

Умная, жесткая, принципиальная. И при этом умеющая быть гибкой, когда того требовали обстоятельства. Шереметьев всегда уважал ее — как противника на учениях и как союзника в реальных операциях. Из всех адмиралов Империи только она могла на равных спорить с ним по вопросам стратегии.

И она выбрала сторону мальчишки. Предала коалицию Грауса в самый критический момент. Если бы не она, император Иван давно был бы в руках первого министра.

Почему? Шереметьев много думал об этом. Хромцова не была идеалисткой, верящей в святость императорской власти. Не была и карьеристкой, готовой на все ради повышения. Что заставило ее сделать такой выбор?

Может, просто устала. Устала от бесконечной грызни честолюбцев, от предательств и интриг. Увидела в служении законному императору — пусть и ребенку — возможность вернуться к простым понятиям долга и чести. Или просто сделала ставку на ту сторону, которая казалась ей правильной.

Шереметьев покачал головой. Какая разница теперь? Выбор сделан всеми сторонами. Хромцова защищает императора, он ведет флот на штурм. Бывшие соратники стали врагами — обычное дело в гражданской войне.

— Господин адмирал, — голос связиста прервал его размышления. — Вельбот с «Новороссийска» запрашивает разрешение на стыковку. На борту контр-адмирал Суровцев.

— Разрешаю, — Шереметьев выпрямился, отходя от иллюминатора. — Проводите его сразу же на мостик.

Валериан Николаевич Суровцев. Новая звезда флота первого министра. Тридцать четыре года, свежеиспеченные адмиральские погоны, командующий элитной эскадрой «золотых» крейсеров. Получил повышение после удачной обороны Новой Москвы-3 от сил мятежного адмирала Дессе.

Способный офицер, не спорю. Но слишком… рьяный. Слишком старающийся выслужиться, доказать свою преданность. Шереметьев видел таких — готовые на все ради карьеры, не обремененные излишними принципами. Полезные исполнители, но опасные союзники.

К тому же Суровцев недавно провалил важное задание. Должен был перехватить императорский конвой — всего-то два корабля, «Афину» и крейсер «2525». Имел двадцатикратное превосходство, элемент внезапности. И упустил.

Сначала вмешалась Хромцова — ее корабли внезапно покинула лагерь первого министра. Потом, когда Суровцев все же настиг беглецов, появились балтийцы. В итоге император ускользнул, а молодой контр-адмирал получил выговор от Грауса. Неприятный удар по самолюбию для честолюбца.

Шереметьев вернулся к рассматриванию тактической карты системы, еще раз окидывая взглядом диспозицию. Его решение объединить три эскадры шло вразрез с его же первоначальным планом, одобренным Птолемеем Граусом. Но информация о мобильных фортах меняла все.

К тому же именно сейчас еще был шанс захватить Константинов Вал до того, как защитники реализуют свой план. Разделение фортов, перепрограммирование систем управления, координация действий — все это требует времени. Времени, которого у них может не оказаться.

Если ударить быстро и мощно, прорваться к переходу на «Лиду» и захватить управляющие станции… Тогда мобильные форты достанутся ему. Ирония судьбы — использовать оружие противника против него самого.

— Господин адмирал! — на мостик вошел Валериан Суровцев. Подтянутый, в безупречно сидящей форме, с горящими честолюбием глазами. — Контр-адмирал Суровцев по вашему приказанию прибыл!

Шереметьев обратил внимание на характерный жест — Суровцев машинально поправил золотые погоны. Новоиспеченные адмиралы часто так делают, словно не веря в реальность своего повышения. Пройдет года два-три, прежде чем погоны станут привычными.

— Вольно, Валериан Николаевич, здравствуйте, — кивнул Шереметьев. — Рад видеть вас. Надеюсь, путь от вашего крейсера прошел без приключений?

— Так точно, господин адмирал. Правда, пришлось маневрировать между транспортами снабжения — они все еще подтягиваются к основным силам.

— Тыловики вечно опаздывают, — философски заметил Шереметьев. — Как ваши «золотые» крейсера? Экипажи в порядке?

— В полном порядке и боевой готовности! — с жаром ответил Суровцев. — Люди рвутся в бой, особенно после… — он чуть замялся, — после недавних событий.

— Вы имеете в виду неудачу с поимкой мальчишки-императора?

Лицо Суровцева чуть потемнело:

— Это было стечение непредвиденных обстоятельств, господин адмирал. Предательство вице-адмирала Хромцовой никто не мог предугадать.

— Да, уж, — Шереметьев позволил себе легкую усмешку. — Как и появление балтийцев. Тоже непредвиденное обстоятельство?

— Разведка не сообщала о присутствии сил Балтийского флота в том секторе, — упрямо ответил Суровцев.

— Разведка многого не сообщает после того, как стали применяться суда-генераторы. Именно поэтому адмирал должен быть готов к любым неожиданностям. Впрочем, — Шереметьев махнул рукой, — дело прошлое. Сейчас у нас есть задачи поважнее.

— Кстати, господин адмирал, — Суровцев явно обрадовался смене темы, — могу я узнать, почему изменен первоначальный план? Мои крейсера были готовы к автономным действиям в секторе альфа.

— Всему свое время, Валериан Николаевич. Дождемся прибытия вице-адмирала Усташи, тогда и объясню. Пока скажу только — появилась информация, требующая концентрации всех наших сил.

— Понимаю, — кивнул Суровцев, хотя по его лицу было видно, что любопытство его съедает.

— Кстати, вы ведь учились в Нахимовском вместе с этим Васильковым? — как бы между прочим спросил Шереметьев.

Выражение лица Суровцева мгновенно изменилось. Появилась гримаса, которую он тут же попытался скрыть:

— К сожалению, да. Мы были на одном курсе.

— И каково ваше мнение о нем? Беспристрастное, насколько это возможно.

Суровцев помолчал, явно подбирая слова:

— Талантливый офицер. Этого у него не отнимешь. Хорошая теоретическая подготовка, быстрая реакция, умение принимать решения в критических ситуациях.

— Но? — подтолкнул Шереметьев.

— Но слишком самоуверенный. Считает себя выше правил и уставов. Обожает идти на неоправданный риск. И эта его манера всегда выкручиваться из любых ситуаций…

— Везучий?

— Невероятно везучий! — с готовностью подхватил Валериан Николаевич. — Я всегда говорил — Васильков не гений тактики, а просто баловень судьбы. Все его знаменитые победы — череда счастливых случайностей. Любой грамотный офицер на его месте добился бы того же, имей он такую же удачу.

Шереметьев удовлетворенно кивнул. Его собственная оценка полностью совпадала с мнением Суровцева. Все эти легенды о блестящем тактике Василькове — не более чем журналистские преувеличения. Обычный офицер с необычным везением.

— В Русско-Японской кампании его, помнится, особенно превозносили, — заметил Шереметьев.

— О да! — Суровцев оживился. — Прорыв к Хоккайдо-4, рейд на их главную базу снабжения… Но если разобраться — что там было особенного? Японцы сами подставились, их разведка проспала передвижение наших сил. Васильков просто оказался в нужном месте.

— Как всегда.

— Именно! И эта история со спасением императора. Я имею ввиду ту, что произошла лет семь назад еще с покойным Константином Александровичем… Помните? И опять то же самое. Чистое везение.

— Обстоятельства всегда складываются в его пользу. В этом вы правы. Что ж, посмотрим, поможет ли ему фортуна против трехсот кораблей.

— Вряд ли он вообще примет участие в сражении, — с плохо скрываемой злостью заметил Суровцев. — Скорее отсидится в тылу, прикрывшись императором. А потом припишет себе чужие заслуги, как всегда. Если еще получит под командование корабли…

Шереметьев хотел было ответить, но вахтенный офицер доложил:

— Господин адмирал, вельбот с «Силистрии» запрашивает разрешение на стыковку. На борту вице-адмирал Усташи.

— Точен как хронометр, — заметил Шереметьев, взглянув на часы. — Ни минутой раньше, ни минутой позже назначенного времени. Стыковку разрешаю.

Он повернулся к Суровцеву:

— Кстати, вы знакомы с вице-адмиралом Усташи?

— Только по досье, — осторожно ответил молодой контр-адмирал. — Бывший османский офицер, перешедший на службу Империи после поражения в Адрианопольской битве.

— Правильно. Талантливый тактик, храбрый офицер. Правда, с весьма… специфическими взглядами на жизнь. Советую не обращать внимания на его манеру общения. Валид любит провоцировать собеседников.

— Я буду иметь в виду, господин адмирал.

Шереметьев отошел к иллюминатору, наблюдая за приближающимся вельботом с «Силистрии». Валид Усташи — еще один сложный союзник в этой войне. Бывший враг, ставший соратником. Человек без особых принципов, но с великолепным тактическим чутьем.

Три года тому назад Усташи командовал османской дивизией в битве при Адрианополе. Сражался против черноморцев Самсонова отчаянно, умело, изобретательно. Но силы были неравны — Российская Империя к тому времени обладала подавляющим превосходством. Дивизия Усташи была разгромлена, сам он едва спасся.

Султан Селим Седьмой искал виноватых в поражении. Усташи оказался удобным козлом отпущения — легкая мишень для обвинений. Понимая, что его ждет, Валид сделал единственно возможное — долго не сомневаясь, перешел на сторону победителей.

Император Константин Александрович, по совету того же Самсонова, принял перебежчика. Сохранил звание, дал под командование дивизию в Тихоокеанском флоте. Расчет был прост — бывшие враги часто становятся самыми преданными слугами, если их правильно мотивировать.

Усташи оправдал оказанное ему доверие. Служил исправно, воевал умело, приказы выполнял без лишних вопросов. Единственное, что в нем раздражало — полное отсутствие того, что принято называть офицерской честью. Для него война была ремеслом, не более. Вопросы морали его не волновали.

Дверь мостика открылась, и вошел вице-адмирал Усташи. Крепкий пятидесятилетний мужчина с уверенной походкой бывалого космического вояки. Первое, что бросалось в глаза — страшный шрам, пересекающий левую часть лица ото лба через щеку. И пустая глазница там, где должен был быть глаз.

Шереметьев знал историю этого ранения. Абордажная схватка в той пресловутой Адрианопольской битве. Удар плазменной саблей, чудом не проломивший череп. Современная медицина легко могла бы установить идеальный протез, но Усташи отказался. Говорил, что пустая глазница напоминает ему о цене ошибок в бою.

— Глеб Александрович! — Усташи отдал честь небрежным жестом, больше похожим на дружеский взмах. — Вижу, начинаем собирать военный совет. Хотя почему только начинаем? По первоначальному плану мы уже должны были идти каждый к своим целям.

— Планы изменились, вице-адмирал, — спокойно ответил Шереметьев. — Появилась новая информация.

— Интригующе, — единственный глаз османа блеснул интересом. Он повернулся к Суровцеву: — А, и наш молодой коллега здесь! Командир знаменитых «золотых» крейсеров?

— Приветсвую, вице-адмирал, — сухо ответил Суровцев.

— Слышал о вашей недавней… операции. Два корабля против ваших полусотни — интересное соотношение сил. И все же они ушли. Как так получилось?

Суровцев побагровел:

— Это было…

— Стечение обстоятельств, знаю, — перебил Усташи с усмешкой. — Обстоятельства — великая вещь. Я вот тоже однажды имел подавляющее превосходство. Кончилось тем, что от моей дивизии остались, как у вас говориться, рожки да ножки. Зато я выжил и даже карьеру продолжил. Правда, под другим флагом.

— Достаточно, Валид, — вмешался Шереметьев. — Прошлое оставим в прошлом.

— Как скажете, — Усташи пожал плечами. — Так что за информация, господин командующий? И почему мы толчемся здесь всем скопом вместо того, чтобы бить мятежников по частям и зачищать систему?

— Я уже задавал вопрос Глебу Александровичу, — поддержал его Суровцев. — Первоначальный план был логичен — растянуть их оборону, заставить метаться между угрозами. Но, он отмалчивается.

— Первоначальный план строился на неполных данных, — Шереметьев подошел к тактической карте. — Три часа назад я получил информацию, которая все меняет. Но прежде чем я ее озвучу — скажите, господа, что вы знаете о Константиновом Вале?

— Пояс автоматических фортов вокруг перехода на «Лиду», — немедленно ответил Суровцев. — Огромное количество автономных миниатюрных крепостей, вооруженных плазменными орудиями и мощными трансляторами защитных полей. Непреодолимая преграда для любого флота.

— Непреодолимая? — скептически хмыкнул Усташи. — Любую преграду можно преодолеть, если готов заплатить цену. Но да, форты — серьезная проблема. Придется потерять немало кораблей при прорыве. Но, к чему все это?

— А если форты не будут статичными? — спросил Шереметьев.

Оба адмирала непонимающе посмотрели на него.

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Валериан Николаевич.

— То, что наши противники, похоже, додумались до того, до чего не додумались мы, — Шереметьев активировал голограмму. — Смотрите. Форты связаны магнитными тросами и имеют маневровые двигатели. Изначально — для коррекции орбит. Но что мешает использовать их для перемещения?

— Вы хотите сказать… — вице-адмирал Усташи присвистнул. — То есть, черт возьми! Они что, собираются таскать форты по системе?

— Именно. Разделить на группы и использовать как мобильные огневые платформы. Гениально и просто.

— Но это же… это меняет все! — Суровцев явно был потрясен. — Мобильные форты могут перекрыть любой маршрут, создать нам заслон в любой точке!

— Теперь понимаете, почему я изменил план? — Шереметьев обвел их взглядом. — Если мы двинемся немедленно, то можем захватить Вал до того, как они реализуют свой план. Разделение фортов, перепрограммирование — все это требует времени.

— Которого мы им не дадим, — понял Суровцев. — Блестяще, господин адмирал!

— Не торопитесь с выводами, — предостерег Шереметьев. — Это всего лишь план. А любой план хорош только до первого столкновения с противником. Но да, шансы у нас есть.

— Откуда информация? — деловито спросил Усташи. — Насколько достоверна?

— Из нескольких источников. Подробности — потом. Сейчас важно другое. Нужно перестроить весь план операции.

— Я готов, — кивнул Усташи. — Кстати, а что там с командованием у мятежников? Кто у них главный?

— Формально — никто, — ответил Шереметьев. — Император не назначил главнокомандующего. Есть Хромцова со своей дивизией, есть остатки балтийцев под командованием Зиминой, Пегова и Гревса. И есть этот Васильков при императоре.

— Васильков? — Усташи повернулся к Суровцеву, вспоминая недавнюю сводку. — Это тот самый, который вас обставил?

— Ему повезло, — процедил сквозь зубы Суровцев.

— Везучий противник опаснее умного, — философски заметил осман. — Против ума есть приемы, а против везения — только грубая сила. Хорошо, что силы у нас достаточно.

— Более чем, — согласился Шереметьев. — Но недооценивать противника не стоит. Хромцова — опытный командир. Балтийцы будут драться как загнанные звери — им отступать некуда. А этот Васильков…

Он не договорил. Скоро узнаем, подумал Шереметьев. В бою все тайное становится явным. Там не помогут ни связи, ни репутация, ни журналистские восторги. Только холодный расчет, железная воля и удача. Посмотрим, на чьей стороне она окажется на этот раз. Ухмыльнувшись, он повернулся к своим адмиралам:

— Господа, давайте пройдем в зал для совещаний и подумаем, как нам действовать дальше…