Восхождение Морна. Том 2

Глава 9 Слава Морнам!

Феликс появился через полчаса после ухода Миры.

Я услышал его шаги в коридоре задолго до того, как он постучал. Размеренные, уверенные, с той особой чеканностью, которую вбивают в детей аристократов вместе с владению холодным и танцами. Шаги человека, который точно знает, куда идёт и зачем. Который никогда в жизни не спотыкался о порог и не врезался в дверной косяк спросонья. Который, наверное, даже в посрать ходит с таким достоинством, будто совершает государственный визит.

Только вот он три раза прошёл мимо моей двери, прежде чем наконец остановился.

Я лежал и считал. Первый проход — быстрый, деловитый, типа «я тут просто мимо шёл, случайно оказался в этом крыле, вообще не собирался к тебе заходить». Второй — медленнее, с паузой у двери ровно на две секунды. Достаточно, чтобы занести руку для стука, и недостаточно, чтобы решиться. Третий — совсем медленный, почти крадущийся, и я отчётливо слышал, как он остановился, постоял, пошёл дальше, снова остановился.

Нервничает, парень. Это хорошо.

Нервный Феликс — это Феликс, который совершает ошибки. А мне сейчас очень нужно, чтобы братец совершил пару-тройку ошибок, потому что в нормальном состоянии он соображает неплохо. Не гений, конечно, но и не дурак. Такой крепкий середнячок с амбициями, который компенсирует недостаток таланта усердием и папиными связями.

Тем временем пошёл четвёртый проход. Шаги замедлились почти до полной остановки.

Давай, братец. Ты уже здесь. Ты уже проиграл момент, когда мог уйти с гордо поднятой головой. Теперь либо стучи, либо стой под дверью до вечера. Хотя второй вариант тоже неплох — я бы послушал, как ты там сопишь и собираешься с духом.

Я успел допить воду, поправить подушку и принять позу выздоравливающего героя. Знаете такую? Благородная бледность, задумчивый взгляд вдаль, руки сложены на груди. Картина «Страдалец на пороге великих свершений». Жаль, зеркала под рукой не было — наверняка выглядел впечатляюще.

— Да входи ты уже, — не выдержал я. — У меня от твоего топтания голова разболелась.

После небольшой паузы дверь всё-таки открылась, и на пороге возник мой младший брат

Твою мать.

Нет, серьёзно. Твою мать, и всех её предков до седьмого колена.

Он выглядел так, будто последние двое суток провёл на курорте, а не в горящей мельнице. Камзол свежий, тёмно-синий с серебряной вышивкой, без единого пятнышка. Ни складочки, ни пылинки, ни намёка на то, что этот же человек два дня назад катался по полу в собственной крови. Волосы уложены идеально, каждая прядь на своём месте, будто над ними час трудился личный цирюльник с линейкой и отвесом.

И нос. Нос был особенно хорош. Прямой, аристократичный, с той самой лёгкой горбинкой, которая придаёт лицу породистость. Тот самый нос, в который я впечатал свой лоб со всей накопившейся братской любовью.

Хрустнул он тогда знатно. Прямо как сухая ветка под сапогом. Я этот звук ещё долго буду вспоминать в минуты грусти, чтобы поднять себе настроение.

А теперь стоит как новенький, будто и не было ничего.

Феликс вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой дверь и несколько секунд стоял у порога, оглядываясь. Оценивал обстановку, отмечал расположение мебели, искал глазами документы.

На виду их не было. Лежали себе спокойно в ящике тумбочки, прямо у меня под рукой.

Но братец этого не знал, и по тому, как он скользнул взглядом по столу, по моей изодранной куртке на стуле, даже по подоконнику, я понял, что ему очень хочется знать, где они. Прямо руки чешутся. Прямо физически не может успокоиться, пока не выяснит.

Забавно наблюдать, как человек пытается делать вид, что его что-то не интересует, и при этом весь изводится от любопытства.

— Присаживайся, — я кивнул на стул у стены. — Или можешь постоять, если тебе так привычнее. Хотя стоять над лежачим больным и сверлить его взглядом — это немного невежливо, не находишь? Создаёт впечатление, что ты пришёл не поговорить, а проверить, не сдох ли я случайно за ночь.

Феликс не сел.

Вместо этого он прошёл к окну и остановился там, глядя на улицу. Руки сложены за спиной, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Классическая поза «задумчивого аристократа у окна».

— Красивый вид, да? — спросил я. — Черепица, флюгеры, благопристойность. Даже голуби тут какие-то слишком воспитанные. Сидят чинно, не гадят. Тоска. Надо будет попросить Сизого провести с сородичами воспитательную работу.

Феликс повернулся ко мне.

— Что ты собираешься делать с документами?

Оп-па. Прямо в лоб, без прелюдий и реверансов. Никаких «как себя чувствуешь» или «рад, что выжил». Никаких «извини, что пытался тебя зарезать, погорячился немного».

Сразу к делу. Ценю.

Нет, правда ценю. Терпеть не могу, когда люди ходят вокруг да около, изображая светскую беседу, когда на самом деле хотят спросить что-то конкретное. «Ах, какая чудесная погода! Кстати, ты не собираешься уничтожить мою жизнь этими документами? Чай будешь?»

— О, мы сразу к главному? — я изобразил приятное удивление. — Без «привет, братец, как твои ожоги?» Без «извини, что наставил на тебя меч»? Я немного разочарован, если честно. Думал, ты хотя бы притворишься, что тебя волнует моё здоровье. Секунд на пять. Для приличия.

— Артём…

— Нет-нет, всё нормально. Я понимаю. У тебя плотный график. Столько дел, столько забот. Заговоры, интриги, попытки братоубийства — это всё требует времени. Где уж тут на вежливость отвлекаться.

Феликс поморщился. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Но я заметил, и он понял, что я заметил, и от этого поморщился ещё сильнее.

— Это было необходимо, — сказал он.

— Ну конечно, необходимо. Когда обнаруживаешь компромат на будущую родню, первое, что приходит в голову — зарезать родного брата и сжечь улики.

— Я не собирался тебя убивать.

— Да? А меч у горла — это новый способ выражения братской привязанности?

Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Я мысленно поставил себе галочку. Один-ноль.

— Ладно, — сказал я, меняя тон на почти дружелюбный. — Давай начнём сначала. Ты пришёл не извиняться, это очевидно. Извиняться — это ниже твоего достоинства, да и вообще, за что извиняться? Ты же действовал из лучших побуждений. Ради семьи, ради союза, ради светлого будущего дома Морнов. Всё правильно сделал, просто немного не рассчитал, что я окажусь живучей, чем выглядел.

Феликс молчал.

— Так вот. Ты пришёл узнать, что я собираюсь делать с бумагами. Верно?

— Да.

— Отлично, вот это я называю продуктивный разговор. Никакой воды, сразу к сути, прямо как на деловых переговорах.

Я сделал паузу и потянулся к тумбочке за кружкой. Она была пустая, но какая разница, пауза — это тоже инструмент. Пусть постоит и понервничает, погадает, что я скажу дальше.

К тому же, мне нравилось смотреть, как он пытается сохранять невозмутимость. Стоит такой у окна, весь из себя ледяной аристократ, а внутри — как кипящий котёл. Варится в собственных соках и делает вид, что ему прохладно.

— Знаешь, — начал я, — я много думал об этом. Полтора дня без сознания — это прорва времени для размышлений. Ну, технически я не думал, потому что был в отключке. Но потом, когда очнулся, думал очень интенсивно. Прямо мозг перегревался.

Феликс ждал. Надо отдать ему должное — ждать он умел. Стоял неподвижно, как статуя, и только глаза выдавали напряжение. Бегали туда-сюда, пытались поймать мой взгляд и понять, куда я клоню.

— Если эти бумаги всплывут сейчас, — продолжил я, — будет скандал. Это даже ребёнку понятно. Волковы окажутся под ударом, их репутация полетит в выгребную яму, и куча очень важных людей будет очень недовольна. Потому что когда падает Великий Дом, он падает не один. Он тянет за собой всех, кто стоял рядом, кто торговал с ним, кто заключал союзы, кто ездил к ним на охоту и хвалил их вино…

Феликс чуть дёрнул челюстью.

— Да-да, ты всё правильно понял. Это касается и тех, кто собрался жениться на их дочке.

Молчание.

— Помолвка-то уже объявлена, — продолжил я тем же размеренным тоном. — Публично, громко, с фанфарами. Приглашения наверняка печатают, платье шьют, повара обсуждают меню, флористы спорят, какие цветы лучше подойдут к глазам невесты. А глаза у неё, надо сказать, красивые. Холодные, как у змеи, но красивые.

Феликс сжал кулаки.

Так, стоп. Это что сейчас было? Он что, правда в неё влюбился? Не просто согласился на выгодный брак, а реально влюбился? В Алису?

Во бедолага. Влюбиться в Алису Волкову — это примерно как влюбиться в красивую ледяную статую: смотреть приятно, а обнимать холодно, бессмысленно и грозит обморожением определенных частей тела.

— К чему ты ведёшь?

— К простой мысли, братец. Когда следователи начнут копать грязное бельё Волковых — а они начнут, поверь, такие скандалы не замять — они обязательно спросят: а что знали Морны? Когда узнали? И почему, собственно, молчали?

Я поставил пустую кружку обратно и развёл руками.

— И вот тут начинается самое интересное. Потому что никто не поверит, что мы не знали. Два дома готовились к слиянию годами. Обменивались визитами, обсуждали приданое, планировали совместное будущее. И при этом понятия не имели, чем занимается будущая родня? Серьёзно? Это надо быть либо слепым, либо идиотом. А Морны, насколько я помню, не считаются ни первыми, ни вторыми.

Феликс отошёл от окна и сел на стул. Движение было резким, почти дёрганым. Хорошо. Значит, достал его. По-настоящему достал, а не просто поцарапал поверхность.

— Отец потратил годы на этот союз, — продолжил я. — Годы переговоров, годы взаимных услуг, годы улыбок на балах и рукопожатий на охоте. А ты — его венец. Живое воплощение договора. Печать, которая скрепляет сделку. Жертвенный агнец на алтаре политической целесообразности… хотя нет, это слишком драматично. Скажем так — ключевой элемент конструкции.

— Я понял твою мысль.

— Правда? Отлично. Тогда ты понимаешь, что если я сейчас вывалю эти бумаги на стол — пострадает не только твоя очаровательная невеста. Не только её папочка с его портами и торговыми путями. Пострадает весь дом Морнов. Наша репутация, наши связи, всё, что строилось поколениями.

Я помолчал, давая словам осесть.

— Поэтому я придержу их. Пока.

Тишина.

Феликс смотрел на меня так, будто я только что заговорил на древнеэльфийском. Или отрастил вторую голову. Или сообщил, что на самом деле я — переодетый дракон, который притворялся человеком последние семнадцать лет.

— И что ты хочешь взамен? — медленно спросил он.

А вот на этот вопрос у меня был очень, очень хороший ответ.

— Ничего.

Феликс моргнул. Потом ещё раз.

— Не верю.

— Твоё право. Можешь не верить. Можешь думать, что я плету какую-то хитрую интригу. Можешь подозревать подвох в каждом моём слове. Это ничего не изменит.

— Ты хочешь сказать, что просто так, из чистого альтруизма, решил защитить семью, которая фактически от тебя отказалась?

— Звучит глупо, когда ты так формулируешь.

— Потому что это и есть глупость!

О, эмоции. Наконец-то. А то я уже начал думать, что братец — робот, которого папочка собрал в подвале из запасных частей.

— Может, и глупость, — согласился я. — А может, я просто понимаю кое-что, чего ты не понимаешь. Дом — это не только те, кто сидит наверху и принимает решения. Это ещё и слуги, которые зависят от нашей репутации. Вассалы, которые клялись в верности. Крестьяне в наших землях, которым будет очень несладко, если Морны потеряют влияние. Ты о них подумал, когда размахивал мечом у меня под носом?

Феликс промолчал.

— Вот и я о том же. Ты думал о союзе с Волковыми. О своей помолвке. О том, как бы не расстроить папочку. Я же думал о людях, которые пострадают, если всё это рухнет.

Я откинулся на подушку и сложил руки на груди.

— Так что да, братец. Я придержу документы. Не ради тебя, не ради Алисы, и уж точно не ради нашего с тобой папаши. Ради всех остальных, кто не виноват в том, что верхушка нашего дома состоит из… — я помахал рукой, подбирая слово, — … из людей со сложными моральными ориентирами.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Я видел, как Феликс пытается переварить услышанное. Он пришёл готовый торговаться. Готовый угрожать, давить, предлагать сделки. А вместо этого получил… что? Подарок? Одолжение? Акт необъяснимого благородства от человека, которого он пытался убить?

Это не укладывалось в его картину мира. Вообще никак.

— Но ты ведь понимаешь, — добавил я, — что теперь ты мне должен.

Вот тут он дёрнулся.

— Ты только что сказал…

— Я сказал, что ничего не хочу взамен. И это правда. Никаких требований, никаких условий, никаких «принеси мне голову врага на серебряном блюде». Но долг — это не требование. Это просто факт. Как гравитация. Ты можешь не верить в гравитацию, но если прыгнешь с крыши, то всё равно упадёшь.

Я чуть подался вперёд.

— Я мог похоронить твою помолвку одним письмом. Мог отомстить за то, что ты пытался меня зарезать. Мог устроить отцу такой подарочек, от которого он бы неделю не спал. Но не стал. И это, братец, создаёт определённую… асимметрию в наших с тобой отношениях.

Феликс сидел неподвижно, но я видел, как подрагивает мускул у него под глазом.

— Ты изменился, — наконец сказал он.

— Может быть. А может, ты просто никогда не знал меня по-настоящему. Мы ведь особо не общались. Ты был занят тем, что учился быть идеальным наследником. А я… — я пожал плечами, — а я просто жил.

Феликс встал. Резко, рывком, будто его подбросило пружиной. Я видел, как он борется с желанием сказать что-то ещё, как слова подкатывают к горлу и застревают там, потому что нечем крыть. Рот приоткрылся, закрылся, снова приоткрылся. Хочется возразить, а нечего. Хочется ударить, а нельзя. Хочется хотя бы хлопнуть дверью, но это будет признанием поражения.

Паршивое чувство, братец. Я знаю, так как сам через это когда-то проходил.

— Можешь идти, — сказал я, откидываясь на подушку. — Передай отцу, что я в порядке. Хотя нет, не передавай, ему наверняка всё равно.

Феликс дошёл до двери и остановился, держась за ручку. Несколько секунд просто стоял спиной ко мне, и я почти видел, как он подбирает слова. Ему хотелось сказать что-нибудь хлёсткое, чтобы уйти не совсем уж побитым.

Но так ничего и не сказал. Просто открыл дверь и вышел.

Я же лежал и смотрел в потолок, слушая, как затихает звук его шагов.

Забавная штука получилась. Я ведь и так собирался придержать документы, объяснял Мире полчаса назад, что косвенных улик недостаточно, что нужно время, что атаковать сейчас — самоубийство. Это была моя стратегия с самого начала, ещё до того, как Феликс переступил порог.

Но он этого не знал.

Он думал, что получил уступку. Жертву. Великодушное одолжение от брата, которого он так презирает. И теперь он мне должен за решение, которое я принял бы в любом случае. За жертву, которой на самом деле не было.

Чистая работа, Артём. Без угроз, без шантажа, без грязи. Просто правильные слова в правильном порядке.

Прошлый владелец этого тела так не умел. Был честным, открытым, предсказуемым. И все этим пользовались.

А новый Артём учится быстро. Может быть, слишком быстро.

— Петя, — сказал я трещине в потолке, — я становлюсь плохим человеком?

Петя промолчал.

Впрочем, я и не ждал ответа.

Утро встретило меня так, будто я задолжал ему денег.

Ветер с гор врезал в лицо, едва я переступил порог дома, и холод тут же полез под куртку, забрался в рукава и пробрался за шиворот. Новая куртка, купленная взамен той, что сгорела на мельнице, оказалась красивой, но абсолютно бесполезной против этого ледяного безобразия.

Я застегнул куртку до самого горла, втянул голову в плечи, шагнул на крыльцо и… замер. Ведь на площади перед зданием творилось что-то странное.

На площади стояли гвардейцы, причём много, человек двадцать, а то и больше. Я не считал, потому что был занят попыткой понять, какого чёрта они тут делают. Все в парадной форме, с начищенными пуговицами и факелами в руках.

Факелами… При свете дня… Вы серьёзно?

Я огляделся в поисках подвоха. Может, кто-то умер, и это похоронная процессия? Может, в город приехал кто-то важный, и гвардейцы просто перепутали дом? Может, это какой-то местный праздник, о котором я не знал, типа «День Стояния С Факелами Без Видимой Причины»?

Но нет, они смотрели на меня. Все двадцать с лишним человек стояли и смотрели именно на меня, и в их взглядах не было ни капли насмешки.

За спинами гвардейцев толпились горожане. Много, наверное несколько сотен, и все глазели на меня с откровенным любопытством. Кто-то перешёптывался, кто-то показывал пальцем, а кто-то крикнул что-то одобрительное, но я не разобрал слов за гулом толпы.

Но затем этот «кто-то» крикнул ещё громче:

— Это он! Тот самый Морн!

И толпа загудела, как потревоженный улей.

Я стоял на крыльце и чувствовал себя полным идиотом. Все эти люди явно знали что-то, чего не знал я. Смотрели, ждали чего-то, а я понятия не имел, что должен делать. Может, помахать рукой? Сказать речь? Станцевать?

Надеюсь, не последнее. С танцами у меня всегда не особо складывалось.

— Какого хрена тут происходит? — спросил я, не особо заботясь о том, услышит меня кто-нибудь или нет.

Марек появился за моим плечом. Я не слышал, как он подошёл, но это было нормально — капитан двигался тихо даже с дыркой в боку и рукой на перевязи.

— Иди, — сказал он. — Они ждут.

— Кто ждёт? Чего ждёт? Марек, я не понимаю…

— Просто иди.

Я посмотрел на него, потом на гвардейцев, потом снова на него. Марек молчал и не торопил. Просто стоял и ждал, пока я перестану тупить.

Ладно. Если это какой-то розыгрыш, я потом найду виноватых и выскажу им всё, что думаю. А если нет… ну, тогда просто пройду по этому дурацкому коридору и сяду в карету, как нормальный человек.

Я спустился с крыльца и пошёл.

Сапоги стучали по булыжникам, и этот звук казался неприлично громким в наступившей тишине. Толпа перестала гудеть, служанки перестали хихикать, даже мальчишки на бочках замерли и перестали толкаться. Все смотрели на меня, и от этих взглядов хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы ускорить шаг, но что-то подсказывало, что бежать через почётный коридор — это не совсем то, чего от меня ожидают.

Первый гвардеец, мимо которого я прошёл, чуть склонил голову. Это был не поклон, не реверанс, а просто короткий кивок. Я моргнул и пошёл дальше. Второй гвардеец сделал то же самое. И третий. И четвёртый.

Они кивали мне. Каждый гвардеец, мимо которого я проходил, чуть склонял голову. Молча, коротко, глядя прямо в глаза. И шёл дальше, стараясь не сбиться с шага и не выглядеть при этом полным идиотом.

Где-то на середине коридора кто-то в толпе не выдержал.

— Слава молодому Морну!

Голос был хриплый, мужской. Я не успел разглядеть, кто кричал, потому что толпа мгновенно подхватила.

— Слава! Слава Морну!

Крики покатились по площади, отражаясь от стен, и вдруг их стало много, очень много. Люди орали, свистели, кто-то хлопал в ладоши, кто-то стучал по бочкам, и весь этот шум бил по ушам и не давал мне думать.

Я дошёл до кареты.

Капитан гвардейцев стоял у дверцы. Посмотрел на меня, коротко кивнул и вскинул руку к виску в чётком салюте.

За его спиной, как по команде, то же самое сделали остальные. Двадцать с лишним рук взлетели одновременно, и на секунду стало тихо. Даже толпа замолчала.

Я кивнул в ответ. Коротко, по-военному, как учил капитан.

В этот момент откуда ни возьмись рядом материализовался Марек. Он шагнул вперёд, повернулся к командиру гвардейцев и склонил голову.

— От имени дома Морнов благодарю за гостеприимство, — сказал он официальным тоном. — Рубежный оказался… незабываемым местом.

Это было дипломатично. Очень дипломатично. Учитывая, что за последние несколько дней нас тут пытались продырявить болтами, зарезать и сжечь, «незабываемый» было самым мягким словом из возможных. Продать по частям, правда, не пытались, но я уверен, что это был только вопрос времени, задержись мы тут ещё на пару дней.

Капитан усмехнулся, будто понял, что именно скрывалось за этой формулировкой.

— Дом Морнов всегда желанный гость в наших краях, — ответил он так же официально. — Доброй дороги.

На этом торжественная часть закончилась. Гвардейцы опустили руки, строй распался, и площадь снова наполнилась обычными звуками. Люди заговорили, засмеялись, потянулись по своим делам. Праздник кончился, пора возвращаться к нормальной жизни.

Я отошёл от кареты и огляделся.

Мира стояла чуть в стороне, прислонившись плечом к стене какого-то склада. Руки скрещены на груди, хвост обёрнут вокруг ноги, уши чуть повёрнуты в мою сторону. В общем параде она не участвовала, в строю не стояла и кричать «Слава Морну» явно не собиралась.

Гепарда просто ждала.

Рядом с ней топтался Соловей. Старый пройдоха выглядел непривычно причёсанным, борода расчёсана, и я с удивлением заметил, что он даже почистил сапоги. Для Соловья это было примерно как для обычного человека надеть парадный мундир с орденами.

— … а я ему говорю: слушай, дружище, я тебе сейчас расскажу, как на самом деле было, — донёсся до меня обрывок его монолога. — Стою я, значит, в карауле — ночь, темень, хоть глаз выколи. И тут из кустов вылезает генерал Потёмкин. Причём, полностью голый, в одном сапоге и с курицей под мышкой. Живой курицей, заметь. Посмотрел на меня, сказал «тебе всё равно никто не поверит», и ушёл в сторону штаба. До сих пор не знаю, что это было. И спрашивать боюсь.

Мира смотрела на него с вежливым терпением, а Соловей, похоже, принял это за интерес.

— У меня таких историй сотни, — он приосанился и расправил плечи. — Может, когда всё закончится, мы могли бы… ну, знаешь. Выпить где-нибудь, поговорить. Например, могу тебе рассказать отличную историю про графиню из Западных земель, которая держала в подвале двенадцать мужей. Кормила их и выгуливала по расписанию. Или про осаду Красного Яра, когда мы…

Гепарда прищурилась. Уши чуть отклонились назад, а хвост перестал лениво покачиваться и замер.

— Погоди, — она склонила голову набок. — Так ты что… из этих?

Соловей запнулся.

— Из каких «этих»?

— Ну… из химерофилов.

Несколько секунд Соловей просто стоял с открытым ртом. Потом его лицо начало медленно наливаться краской, от шеи к щекам, пока не стало цвета варёной свёклы.

— Я? Что? Нет! — он замахал руками так, будто отбивался от роя пчёл. — Это недоразумение! Я просто… это по привычке! Я со всеми так разговариваю! Вот хоть у Марека спроси, я ему тоже предлагал выпить!

— Чёт не припоминаю, — донёсся голос Марека откуда-то от кареты.

Я покосился на капитана. Морда абсолютно невозмутимая, но в глазах плясали черти. Они с Соловьём за последнюю неделю выпили вместе минимум раз пять, это я знал точно.

— Как не припоминаешь⁈ — Соловей аж задохнулся от возмущения. — А позавчера в таверне? А когда мы с тобой до утра сидели и ты мне рассказывал про…

— Не было такого, — отрезал Марек с каменным лицом.

Кто-то из расходящихся гвардейцев хихикнул. Соловей побагровел ещё сильнее.

— Ну и ладно! Главное, что я общительный человек! Я со всеми общительный! Это не значит, что я… что я хочу… — он осёкся, поняв, куда заводит эта мысль, и торопливо сменил направление. — И вообще, я был женат! На человеческой женщине! Полностью человеческой, без хвоста и прочих прелестей!

— Прелестей? — переспросила Мира с интересом.

— Я не это имел в виду! — выпалил Соловей. — Я к тому, что мы разошлись! По обоюдному согласию! Она сказала, что я слишком много внимания уделяю… — он запнулся, подбирая слова, — … уходу за животными.

Повисла пауза. Гвардейцы переглянулись.

— За лошадьми! — Соловей взмахнул руками. — У меня была конюшня! Я их чистил! Кормил! Это нормальное занятие для нормального мужика!

Гвардейцы уже не хихикали, а откровенно ржали. Кто-то хлопал себя по колену, кто-то утирал слёзы.

— Да что вы ржёте⁈ — Соловей повысил голос, пытаясь перекричать хохот. — Там вообще была другая история! Там был её двоюродный брат, и то недоразумение с козой, а я, между прочим, вообще не при делах!

— С козой? — Мира подняла бровь.

— Да не в том смысле!

Я решил, что пора спасать мужика.

— Соловей, — окликнул я. — Хватит себя закапывать. Ты уже так глубоко зарылся, что скоро вылезешь с другой стороны континента. Лучше сходи, проверь лошадей.

Он посмотрел на меня с благодарностью утопающего, которому бросили верёвку.

— Да! Лошади! Отличная идея! Пойду проверю лошадей!

И он сбежал, провожаемый хохотом гвардейцев.

Мира проводила его взглядом.

— Какой интересный персонаж…

— Это ещё мягко сказано, — я встал рядом с ней, глядя, как Соловей суетится у кареты, старательно делая вид, что проверяет упряжь. — Подожди, пока он начнёт рассказывать про осаду Вышгорода. Там генерал Краснов, героическая оборона и полчаса объяснений, почему всё командование состояло из клинических идиотов.

— Звучит познавательно.

— Это если слушатели не служили под тем самым Красновым. Тогда это уже не рассказ, а вежливое приглашение на драку.

Толпа на площади начала расходиться. Гвардейцы гасили факелы и строились в колонну, торговцы возвращались к своим лоткам, где-то заорал мальчишка, рекламируя свежие пирожки, и город постепенно возвращался к своей обычной жизни.

Мира отлепилась от стены и подошла ближе.

— Слушай, насчёт Сизого, — начала она. — Нужно кое-что обсудить.

— Я могу его отпустить, — сказал я. — Формально он мой долговой раб, это правда, но если ты хочешь взять его с собой искать Ласку, то я не против. Он свободен.

Мира покачала головой.

— Нет, я уже с ним говорила. Попросила дать мне закончить это дело самой. Без него.

— И что, он вот так просто согласился?

— Нет, конечно, — усмехнулась она. — Сначала орал, размахивал крыльями, грозился полететь один и найти её раньше меня. Обещал, что справится, что ему плевать на опасность, что он не может просто сидеть и ждать. Ну, ты его знаешь.

— Знаю.

— А потом остыл. Походил кругами, поматерился, посидел на крыше и в конце концов признал, что я права.

— В чём именно?

— В том, что он импульсивный идиот, который всё испортит, если сунется туда сейчас. У него долги в Союзе, причём серьёзные. Очень серьёзные. Если он появится на нашей территории, определённые люди захотят с ним поговорить. И поверь мне, этот разговор ему точно не понравится.

Я вспомнил, как Сизый утром сообщил мне, что остаётся. Бодро так сообщил, с дурацкими шуточками про «воздушную разведку» и «стратегическое планирование с высоты птичьего полёта». А в глазах было что-то другое. Что-то тяжёлое, что он пытался спрятать за болтовнёй.

Теперь я понял, что именно.

— Он переживает за неё, — сказал я. — Сильно переживает.

— Конечно переживает. Они были… — Мира замялась, подбирая слово. — Очень близки. До того, как всё это случилось.

— И ты попросила его остаться в стороне, пока женщина, которую он любит, где-то там одна? Ждать и ничего не делать?

— Я попросила его стать сильнее, — Мира посмотрела мне прямо в глаза. — Чтобы когда придёт время, он смог помочь по-настоящему. А не просто героически сдохнуть в первой же стычке, ничего не добившись.

Она помолчала, и я видел, как что-то меняется в её лице. Что-то мягкое, почти материнское, хотя слово «материнское» к Мире подходило примерно как «пушистый» к боевому топору.

— Ты ведь возьмёшь его с собой? В Академию?

— Возьму, конечно.

— Он талантливый, — она чуть отвела взгляд. — Правда талантливый, но горячий. Даже… кхм… слишком горячий. Ему нужен кто-то рядом, кто не даст наделать глупостей. Кто-то, кого он будет слушать.

Надо же. Мира просит об одолжении. Не требует, не ставит условия, а именно просит. За все эти дни я видел её в бою, видел холодной и расчётливой, видел даже уязвимой, но просящей не видел ни разу.

— С чего ты взяла, что он будет меня слушать?

— А ты правда не видишь? — Мира чуть склонила голову. — Люди идут туда, куда идёшь ты. Не потому что ты Морн и не потому что приказываешь, а просто… идут.

— Наверное, потому что я постоянно иду куда-то, где горит, взрывается или пахнет неприятностями, — я пожал плечами. — А люди, знаешь ли, любят зрелища.

Мира фыркнула, но не стала спорить

— Обещаю, что пригляжу, — добавил я уже серьёзнее. — Хотя он уже объявил себя моим «советником по воздушной разведке», так что подозреваю, что приглядывать мы будем друг за другом.

На этот раз она почти улыбнулась.

— Когда придёт время, я заберу его, — сказала она. — Но к тому моменту он должен быть готов. По-настоящему готов.

— Сделаю всё, что смогу.

Она кивнула и протянула руку. Я пожал её, крепко и коротко, как жмут руки люди, которым не нужны лишние слова. Ладонь у неё была сухой и тёплой, а хватка — такой, что я в очередной раз порадовался, что мы на одной стороне.

— Удачи в Академии, Артём.

— Удачи в охоте, Мира.

Она развернулась и пошла прочь. Толпа расступалась перед ней, люди отходили в стороны, даже не задумываясь почему, и через несколько секунд она скрылась за углом.

Я направился к карете, уже предвкушая несколько часов относительного покоя. Сесть, вытянуть ноги, может быть, даже подремать под мерное покачивание. После полутора дней без сознания это звучало почти как отпуск.

Марек уже устроился внутри, я видел его силуэт через окно. Соловей возился с упряжью, бормоча что-то про «криворуких конюхов, которые не умеют нормально затянуть подпругу». Всё шло по плану.

А потом я поднял глаза и увидел проблему.

Проблема сидела на крыше кареты, болтала ногами и жевала что-то подозрительно похожее на краденое яблоко. Судя по тому, как торговка фруктами через площадь сверлила взглядом в этом направлении, подозрения были обоснованными.

— Сизый, — сказал я. — Ты в курсе, что пассажиры обычно едут внутри?

— Чё? — он откусил ещё кусок и прожевал с видом существа, которому совершенно некуда торопиться. — А, это… Не, братан, я в курсе. Просто мне эта тема как-то не особо заходит.

— А что тебе заходит?

— Ну, тут типа воздух свежий. Вид на район нормальный. Если чё — сразу замечу, кто подкрадывается. — Он похлопал ладонью по крыше. — И вообще, тут как-то… ну, просторнее, что-ли.

Дверца кареты приоткрылась, и в щели показалось лицо Марека. Капитан оценил ситуацию одним взглядом, и я буквально увидел, как в его глазах что-то тихо умирает. Вероятно, надежда на спокойную поездку.

— Слезай, — холодно произнёс он.

— Не-а.

— Это не просьба.

— А я и не отказываюсь, седой. — Сизый перекинул огрызок яблока через плечо, и тот приземлился точно в бочку с дождевой водой у стены. — Я говорю «не-а», что типа технически не отказ, а скорее выражение моего, это… несогласия с предложенным вариантом размещения. Внутри душняк, тесняк и воняет лошадьми.

— Внутри не воняет лошадьми.

— Воняет, — уверенно заявил Сизый.

— Там никто ещё не сидел, — Марек начинал терять терпение. — Карета чистая.

— Ну значит будет вонять. Это ж, типа, закрытое пространство. Там душно, темно, ни хрена не видно чё снаружи происходит. А если засада? А если погоня? Я чё, буду как лох сидеть и ждать, пока меня на куски резать не начнут?

— Какая засада? Мы едем по имперскому тракту.

— Ну и чё? На имперском тракте типа не грабят? — Сизый хмыкнул. — Седой, ты вообще давно из столицы выезжал?

Я видел, как у Марека дёрнулся глаз. Второй «Седой» за минуту — это было уже слишком для человека, который двадцать лет командовал гвардией одного из Великих Домов.

— Меня зовут Марек, — процедил он. — Капитан Марек. Или господин Ковальски. На выбор.

Сизый вытянулся по стойке смирно — насколько это возможно сидя на крыше — и отдал кривой салют.

— Так точно, господин Ковальски! Жду указаний! Какой у нас план?

— План — чтобы ты слез с крыши.

— Отставить план. План — отстой.

Марек посмотрел на меня с выражением человека, который молча спрашивает разрешения кого-нибудь придушить. Я пожал плечами. Сочувствую, капитан, но это теперь наша общая проблема.

— Ты свалишься, — сказал он, меняя тактику. — Дорога ухабистая, карету будет трясти. Ты уже через полчаса окажешься в канаве.

— Я голубь, Ковальски. — Сизый расправил плечи с таким достоинством, будто объявлял о своём королевском происхождении. — Мы не сваливаемся, а грациозно пикируем. Это принципиально разные вещи.

— Когда ты будешь «грациозно пикировать» в канаву на полном ходу, разница покажется тебе несущественной.

— Слышь, Ковальски… — Сизый перестал болтать ногами и наклонился вперёд. Что-то изменилось в его голосе, ушла наигранная лёгкость. — Я последний месяц провёл в клетке размером с ночной горшок. Месяц, понимаешь? Это тридцать, мать его, дней! Каждое утро я просыпался и упирался башкой в потолок, а ногами в стену. Не мог нормально расправить крылья. Не мог встать в полный рост. Не мог сделать больше двух шагов в любом направлении.

Он замолчал.

— И теперь ты хочешь, чтобы я добровольно залез в ещё одну коробку? Пусть даже с мягкими сиденьями и без решётки?

Марек не ответил.

Соловей, который как раз собирался что-то вставить, закрыл рот и очень внимательно занялся проверкой подпруги. Которую уже проверял дважды.

Я тоже промолчал, потому что крыть тут было нечем.

— Ладно, — сказал наконец Марек. — Сиди. Но держись крепче на поворотах.

— Базара нет, Ковальски. Договорились.

Сизый снова откинулся назад, глядя в небо, и я заметил, как он глубоко вдохнул. Просто вдохнул воздух, полной грудью, как существо, которое долго не могло этого сделать.

Вероятно он только сейчас осознал, что действительно свободен.

Я забрался в карету и сел напротив Марека. Тот смотрел в окно с выражением человека, который только что получил напоминание о вещах, которые предпочёл бы не помнить.

— Ковальски, — пробормотал он, не открывая глаз. — Он теперь всю дорогу будет звать меня Ковальски.

— Могло быть и хуже.

— Это как?

— Он мог бы начать звать тебя на «ты» и спрашивать советы по личной жизни. Типа «Слышь, Марек, а как с тёлками разговаривать, чтоб они не кусались?»

Марек побледнел.

— Даже не шути об этом.

— Слышь, Ковальски! — немедленно донеслось с крыши. — А как у тебя с девушками вообще? А то я чё спросить хотел…

— НЕТ, — отрезал Марек с такой скоростью, что я даже вздрогнул.

— Ну ладно, потом спрошу!

Марек издал звук, который был чем-то средним между стоном и рычанием.

Соловей, который всё это время возился с лошадьми, запрыгнул на козлы и подобрал вожжи.

— Готовы? Или ещё пообщаетесь с воздушной разведкой?

— Трогай, — буркнул Марек. — Пока я не передумал и не оставил его здесь.

— Не оставишь, Ковальски! — жизнерадостно откликнулся Сизый. — Я ж теперь типа ценный кадр! Стратегический ресурс! Глаза и уши команды!

Я высунулся из окна и посмотрел вверх. Сизый сидел на крыше, вцепившись когтистыми пальцами в багажную решётку, и выглядел абсолютно счастливым. Ветер трепал его перья, солнце светило ему в лицо, и он щурился от удовольствия, как кот на тёплом подоконнике.

— Ты там как? Держишься?

— Красота, братан! — он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. — Отсюда вообще всё видно! Вон та тётка с пирожками на нас пялится, у неё такая морда, будто мы ей денег должны. И мужик с телегой. И стражник у ворот, тот вообще спит стоя, я тебе отвечаю. И какой-то хмырь подозрительный в переулке, но он вроде просто ссыт на стену, так что это не считается.

— Спасибо за детальный отчёт. Очень ценная информация.

— Обращайся, Артёмка! — Сизый отдал честь, на этот раз почти правильно. — Воздушная разведка не дремлет! Враг не пройдёт! Ну, или пройдёт, но я его замечу и скажу «эй, смотрите, враг прошёл»!

Марек дёрнулся так резко, что я услышал, как хрустнуло сиденье.

— Голубь… курва! — вырвалось у него, и он высунулся из окна. — Какой он тебе «Артёмка»⁈ Это наследник Великого Дома! Господин Морн! «Ваша милость», если твоя птичья башка не может запомнить ничего сложнее! Ты ему кто — мамка? Нянька? Собутыльник с детских лет⁈

На крыше стало очень тихо.

— Э… — донеслось сверху после паузы. Голос Сизого звучал непривычно тонко. — Ну я это… понял. Понял, Ковальски. Всё, без базара. Перегнул. Бывает.

— Не передо мной извиняйся.

Ещё пауза, на этот раз совсем неловкая.

— Артём… господин Морн… это… сорян. Реально сорян.

Марек втянулся обратно в карету и несколько секунд сидел, тяжело дыша. Потом провёл ладонью по лицу и пробормотал что-то себе под нос — кажется, снова не по-нашему.

— Можно просто «Артём», — сказал я, разряжая обстановку. — Без «господина». Мы вроде как вместе чуть не сдохли, а это даёт определённые привилегии.

— О, ну тогда норм! — голос Сизого мгновенно повеселел, хотя нотка осторожности никуда не делась. — Артём так Артём. Без проблем, бра… Артём. Просто Артём.

Марек закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Потом открыл, посмотрел в потолок кареты, будто ища там ответы, и снова закрыл.

— До Академии три дня пути, — сказал он тихо, обращаясь скорее к потолку, чем ко мне. — Три дня вот с «этим» на крыше.

— Ты справишься, Ковальски! — жизнерадостно донеслось сверху. — Я в тебя верю!

Марек подскочил, снова высовываясь из окна, и начал говорить что-то про «уши отрежу» и «чучело набью», но Соловей уже щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатилась вперёд. Сверху донёсся восторженный вопль и что-то про «йо-хо-хо, поехали!».

Три дня, подумал я, глядя, как Марек втягивается обратно в карету и начинает массировать виски обеими руками. Три дня в компании бывшего капитана гвардии, его старого сослуживца-выпивохи и полутораметрового голубя-гопника.

Академия, надеюсь, ты к нам готова.