Восхождение Морна. Том 2

Глава 13 Комната, в которой противники равны

И мысленно присвистнул, потому что вслух присвистывать на первой встрече с местным начальством — это, пожалуй, перебор даже для меня.

Тут повсюду были книги.

На полках от пола до потолка. В стопках на столе высотой с небольшую крепостную башню. На подоконнике, на полу, на дополнительном столике у стены, который, похоже, поставили специально, когда на основных поверхностях закончилось место. Я готов был поспорить, что если открыть любой ящик стола, там тоже окажутся книги, потому что этот человек явно не знал, когда нужно остановиться.

Между томами на полках торчали артефакты, от которых приятно покалывало кожу и неприятно зудело в затылке. Какие-то шары, кристаллы, штуки, назначение которых я даже приблизительно не мог определить.

В целом кабинет производил впечатление места, где очень легко войти и очень сложно выйти тем же количеством конечностей.

А за столом сидел хозяин всего этого великолепного хаоса, и при взгляде на него у меня в голове сразу щёлкнуло: опасность!

Директор был стар. Очень стар. Он просто суперстар. Из тех стариков, которые уже давно должны были рассыпаться в прах, но почему-то забыли это сделать и теперь продолжали жить всем назло. Лицо как пергамент, который кто-то долго мял в кулаке, а потом попытался разгладить, но без особого успеха. А морщины такие глубокие, что в них можно было прятать мелкие монеты.

Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с верхней частью магической печати — серо-голубой узор уходил куда-то за линию волос и намекал на то, что продолжение там весьма впечатляющее. Ранг А как минимум. Может, выше.

Но глаза — глаза были отдельной историей. Ястребиные, цепкие, абсолютно живые на этом почти мёртвом лице. Они смотрели на меня так, как смотрит кот на мышь, которая заявилась в его дом и имела наглость сесть в кресло для посетителей.

Я моргнул, активируя дар.

Обычно это работало мгновенно — смотришь на человека, и информация сама течёт в голову, чёткая и ясная, как текст на странице. Имя, ранг, потенциал, эмоции в процентах. Удобно и надёжно.

Но сейчас я смотрел на Бестужева и видел… пустоту.

Не туман, не помехи, не размытую картинку, а именно пустоту. Чистый лист там, где должна быть информация. Будто смотришь на стену и пытаешься прочитать текст, которого нет и никогда не было.

Я напрягся, надавил сильнее. Ещё сильнее.

Но ничего. Абсолютный, звенящий ноль.

Такого не бывало ни разу. Даже с Корсаковым, данные о котором считывались некорректно. Тут же было что-то другое. Либо артефакт, спрятанный где-то в этом кабинете среди десятков других. Либо сам директор владел чем-то, о чём я понятия не имел.

И в этот момент Бестужев едва заметно улыбнулся.

Не губами даже, а уголками глаз. Мимолётное движение, которое исчезло так же быстро, как появилось. Но я успел поймать. И он знал, что я поймал.

Старый хрыч понял, что я пытался его прочитать. И дал понять, что знает.

Ладно. Один-ноль в его пользу. Бывает. Игра только началась.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и директор не предложил мне сесть. Я отметил это, стараясь не показать, насколько меня выбила из колеи эта слепота. Классика жанра, между прочим. Заставь посетителя стоять, пока ты сидишь. Дай ему почувствовать себя просителем, школьником у доски, провинившимся слугой. Дешёвый трюк, старый как мир, но работает на девяти людях из десяти.

Я был десятым.

Кресло напротив стола оказалось именно таким, каким я его и представлял: неудобным, с жёсткой спинкой и сиденьем настолько низким, что любой, кто в него садился, автоматически смотрел на директора снизу вверх. Ещё один трюк из той же колоды.

Я сел, устроился поудобнее — насколько позволяла эта пыточная конструкция — и закинул ногу на ногу с видом человека, который пришёл не на ковёр к местному начальству, а на дружескую беседу к старому приятелю.

Несколько секунд мы просто разглядывали друг друга.

Старый трюк номер три: кто первый заговорит, тот проиграл. Я видел, как этим пользуются сенсеи в додзё, как пользуются боссы в переговорных, как пользуются следователи в допросных. Тишина — это опасное оружие, и старик владел им мастерски.

Вот только я могу так сидеть до вечера, дедуля. У меня терпения хватит.

Секунды тянулись как патока. Пыль кружилась в луче света от окна. Где-то за стеной что-то скрипнуло, то ли дверь, то ли половица под чьей-то ногой. Артефакт на полке продолжал тихо гудеть на грани слышимости. Я смотрел в ястребиные глаза напротив и не двигался, не отводил взгляд, ни единым мускулом не показывал, что мне есть куда торопиться.

И директор всё-таки заговорил первым.

Я позволил себе едва заметный выдох. Такой, чтобы он не заметил. Или заметил, но не смог придраться. Один-один, старик. Ты раскусил мою попытку тебя прочитать, а я выиграл в гляделки. Счёт равный, игра продолжается.

— Артём Морн, — его голос был под стать внешности: сухой и скрипучий. — Сын графа Родиона Морна. Бывший наследник великого дома.

Он взял со стола перо и начал медленно вертеть его между пальцами. Движение выглядело рассеянным, почти бессознательным, но глаза его ни на секунду не отрывались от моего лица.

— Вы в моём городе меньше часа, господин Морн. Всего лишь час. Шестьдесят минут. И за это время вы успели покалечить троих стражников и довести Серафиму Озёрову до состояния, которое мои информаторы, не найдя более подходящего слова, описали как «растерянность».

Перо замерло между его пальцами.

— Озёрову, господин Морн. Девушку, которая три года методично отмораживает конечности всем, кто косо на неё посмотрит. Которая однажды превратила в ледяную глыбу сына барона Шишкина за то, что тот имел неосторожность назвать её «милой». Бедняга до сих пор заикается, когда видит перед собой что-то похожее на лёд.

Перо вернулось на стол. Директор сложил руки домиком и упёрся в них подбородком.

— Отсюда у меня возникает простой вопрос: мне готовить лазарет к наплыву пациентов, или вы планируете когда-нибудь остановиться?

Я позволил себе секундную паузу, будто всерьёз обдумывал ответ. На самом деле я просто наслаждался моментом. Не каждый день встречаешь человека, который умеет так изящно формулировать угрозы.

— Знаете, господин директор, — начал я, откидываясь в кресле насколько позволяла эта пыточная конструкция, — по своей натуре я человек исключительно мирный. Прямо-таки образец спокойствия и добродушия. Люблю тишину, покой, неспешные прогулки, философские беседы о природе бытия. Иногда даже подаю милостыню нищим, если под рукой есть мелочь.

Я сложил руки на груди и вздохнул с видом человека, которого бесконечно печалит несправедливость этого мира.

— Но почему-то, господин директор, буквально каждый раз, когда я пытаюсь просто пройти из точки А в точку Б, никого не трогая и мечтая исключительно о тёплой ванне и мягкой постели, непременно находится какой-нибудь энтузиаст с топором, арбалетом и с очень горячим желанием проверить, как я буду смотреться в виде ледяной скульптуры или отбивной.

Я развёл руками в жесте искреннего недоумения.

— Не знаю, может, лицо у меня такое… располагающее к насилию. Притягивающее неприятности. Вызывающее у окружающих непреодолимое желание проверить, настолько ли я хрупкий, насколько выгляжу.

Директор слушал молча, и только лёгкое подёргивание уголка губ выдавало, что он не совсем равнодушен к моему монологу.

— То есть вы, если я правильно понимаю, — он чуть наклонил голову, — считаете себя жертвой обстоятельств? Невинным агнцем, которого злой мир никак не хочет оставить в покое?

— Я бы сформулировал иначе, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Я предпочитаю термин «человек, который отвечает соразмерно». Меня не трогают — и я само очарование. Улыбаюсь прохожим, здороваюсь с незнакомцами, придерживаю двери для дам и стариков, помогаю бабушкам переходить дорогу. Образцовый, можно сказать, гражданин империи.

Я чуть подался вперёд, и мой голос стал на полтона ниже.

— Но если кто-то решает проверить меня на вшивость… то он получает ответ. Быстрый, жесткий и обычно очень болезненный. Такой, после которого у лекарей появляется много работы, а у проверяющего — много времени подумать, стоило ли оно того.

Повисла пауза. Директор смотрел на меня, и в уголках его глаз появились морщинки.

— Знаете, господин Морн, — сказал он наконец, — за сорок лет на этом посту я повидал немало молодых людей, которые были абсолютно уверены, что они самые умные в любой комнате, куда заходят. Которые считали, что их остроумие и быстрые кулаки решат любую проблему.

Он расцепил руки.

— Большинство из них сейчас либо тянут лямку на самых дальних заставах Империи, где даже волки дохнут от тоски, либо удобряют своими телами почву за стенами Академии. Мёртвые земли, господин Морн, не ценят остроумие.

— А остальные? — спросил я.

— Остальные? — он чуть приподнял бровь. — Остальные оказались достаточно умны, чтобы научиться одной простой вещи.

— Какой же?

— Выбирать комнаты, в которых они действительно самые умные. И не заходить в те, где это не так.

Я усмехнулся, и усмешка вышла почти искренней. Старик начинал мне нравиться. По-настоящему нравиться, а не просто вызывать профессиональное уважение.

— Учту, господин директор, и обещаю тщательнее выбирать комнаты.

— Уж постарайтесь, — он кивнул, и тень улыбки мелькнула снова. — А теперь, когда мы закончили с обменом любезностями, перейдём к делу.

Он выдвинул ящик стола, достал бумагу и положил перед собой.

— У вас, насколько мне известно, есть собственная химера в статусе долгового раба.

Его палец постучал по бумаге.

— Голубь по имени… — он заглянул в документ, и я мог бы поставить всё своё оставшееся состояние на то, что имя он знал наизусть ещё до того, как я въехал в ворота, — … Сизый?

— Он предпочитает называть себя «разумной химерой с богатым внутренним миром», — сказал я. — Но да, если упрощать до казённых формулировок, описание верное.

Бестужев не улыбнулся, но что-то в его глазах на секунду потеплело.

— Проблема в том, господин Морн, что химеры на территории Академии запрещены.

Он развернул бумагу ко мне, и я увидел убористый текст, от которого рябило в глазах. Параграфы, пункты, подпункты, примечания к подпунктам. Бюрократия в своём лучшем виде — когда хотят тебя нагнуть, но так, чтобы потом можно было ткнуть пальцем в бумажку и сказать «а вот тут всё написано. Какие претензии?».

— Устав, параграф тридцать седьмой, пункт четвёртый, подпункт «б», — он зачитывал это с таким удовольствием, с каким нормальные люди читают любовные письма. — Формулировка довольно однозначная: «Содержание магически изменённых существ на территории учебного заведения не допускается, за исключением случаев, предусмотренных особым распоряжением директора».

Он откинулся в кресле и сложил руки на животе, давая мне время осознать безвыходность моей ситуации.

— Разумеется, — голос стал мягче, — исключения возможны. При определённых условиях.

— Каких именно?

— Финансовых.

И вот мы добрались до сути. Я ждал этого с того момента, как серый секретарь сказал «немедленно». Никто не вызывает новичка к директору в первый час после приезда просто так. Не для светской беседы о погоде, не для тёплых слов о радости от нового студента, не для чашечки чая с печеньем. Только для одного — чтобы содрать денег, пока клиент не освоился и не понял местных расценок.

— Пятьсот золотых, — продолжил директор. — Единоразовый взнос в фонд развития Академии. После этого ваша химера может находиться на территории абсолютно беспрепятственно, с полным комплектом документов и официальным разрешением за моей личной подписью.

Пятьсот золотых.

Я быстро прикинул в уме, и цифры, которые получились, мне категорически не понравились. После всех приключений, после Стрельцовой, после Рубежного, после универсального противоядия и покупки Сизого, у нас осталось не больше четырёх сотен. Это был наш капитал, наша подушка безопасности, наш «фонд на случай если опять придётся бежать из горящего здания».

Пятьсот означали долг. Или очень неприятный разговор с Мареком о том, где взять недостающую сотню.

Сотня золотых. Для бывшего наследника Великого Дома это была сумма, которую раньше я тратил на одну приличную попойку с друзьями. А теперь она стояла между мной и возможностью оставить Сизого при себе.

Но отказаться значило потерять голубя. Формально он отправится за пределы Академии, где этот придурок ввяжется в какую-нибудь историю быстрее, чем я успею моргнуть. Он уже доказал, что без присмотра способен влипнуть в рабство к работорговцам, и я сильно сомневался, что второй раз ему так же повезёт с хозяином.

А ещё Сизый был единственной химерой с потенциалом ранга В, которого я собирался превратить в отменного бойца.

Директор откинулся в кресле и сложил руки на животе. Он точно знал, что загнал меня в угол, и теперь с удовольствием ждал представления. Торга, мольбы, возмущённых речей о несправедливости и грабеже средь бела дня. Большинство на моём месте именно так бы и поступили, начали бы торговаться, сбивать цену, объяснять, что это неподъёмная сумма, что можно же как-то договориться, войти в положение.

Вот только я не был большинством.

— Согласен.

Одно слово. Без паузы, без колебаний, без попытки выбить скидку или разбить платёж на части.

Старый хрыч не ожидал. Он приготовил целый спектакль, разложил декорации, отрепетировал реплики — а я взял и сломал ему сценарий одним словом.

Приятно, чего уж там.

— Вы уверены? — в голосе директора появилась нотка, которой раньше не было. Не удивление даже, скорее переоценка. Он смотрел на меня так, будто я был шахматной фигурой, которая вдруг пошла не по правилам. — Это существенная сумма для человека в вашем… положении.

«В вашем положении». Красиво сформулировал, старик. Вежливый способ сказать «для нищего изгнанника, которого папочка вышвырнул из дома с минимальным содержанием».

— Я уверен, — повторил я. — Но у меня есть условие.

Бестужев чуть приподнял бровь. Для человека с его самоконтролем это было равносильно крику удивления. Студенты ему условий не ставили. Никогда.

— Слушаю.

— Мне нужен официальный доступ к студентам. Частные занятия для всех желающих. Фехтование, рукопашный бой, физподготовка. Руководство не вмешивается, не запрещает и не задаёт вопросов о моих методах.

Он откинулся в кресле и сложил руки на животе. Переваривал. Он ждал чего угодно — денег, связей, доступа к библиотеке. А получил вот это.

— Любопытно, — сказал он наконец. — Обычно новички просят место в хорошей экспедиционной группе. Или рекомендацию для перевода подальше отсюда. А вы хотите возиться с теми, кого списали.

Не вопрос, а проверка — он ждал, как я отреагирую на слово «списали».

— Хочу. Именно с ними.

— Зачем?

— Это моё условие.

Мы замолчали.

Старая игра. Кто первый заговорит — тот проиграл.

Я мог бы рассказать ему многое. Что в прошлой жизни долгие годы гонял учеников по залу, пока они не падали. Что мой дар показывает потенциал, который другие не видят. Что здесь наверняка есть люди, которых списали зря — просто не повезло с даром, с семьёй, с обстоятельствами. И что я собираюсь найти их, собрать и сделать из них что-то, от чего этот мир вздрогнет.

Но карты не показывают до конца игры.

Старик снова заговорил первым. Моя вторая маленькая победа за этот разговор.

— Приемлемо.

Он не встал, не протянул руку для рукопожатия, не предложил скрепить договор каким-нибудь магическим контрактом с кровью и печатями. Просто кивнул — коротко, сухо, по-деловому — и этот кивок означал конец аудиенции яснее любых слов.

Я поднялся с кресла, которое за эти минуты успело изрядно надоесть моей спине. Специально такие делают, не иначе. Чтобы посетитель чувствовал себя неуютно и быстрее соглашался на всё, лишь бы свалить.

— Деньги передам завтра.

Директор не ответил, только шевельнул пальцами в неопределённом жесте, который мог означать что угодно — от «ступайте с богом» до «убирайся к чёрту, у меня дела поважнее».

Я повернулся и пошёл к двери.

— Господин Морн.

Голос догнал меня уже у самого порога. Я остановился, но не обернулся. Пусть говорит в спину, если хочет. Мне несложно послушать.

— Здесь много людей пытались меня удивить, — голос старика звучал странно. — Студенты, профессора, инспекторы из столицы, даже пара имперских ревизоров. И почти никому это не удавалось.

Пауза, которую он выдержал, была идеальной — достаточно долгой, чтобы создать интригу, и достаточно короткой, чтобы не стать неловкой.

— С нетерпением буду ждать ваших уроков.

Я вышел, не оборачиваясь, аккуратно прикрыл за собой тяжёлую дверь, и только в полумраке коридора позволил себе улыбнуться по-настоящему.

Первый день в Академии, а у меня уже есть официальное разрешение на химеру, право преподавать что хочу кому хочу, и внимание самого опасного человека в этом здании.

Неплохое начало, Артём. Посмотрим, что будет дальше.

Секретарь ждал за дверью в той же позе, в которой я его оставил — руки сложены перед собой, спина прямая, выражение лица такое, будто он только что укусил лимон и теперь пытается это скрыть.

По его глазам было видно, что он рассчитывал на более длинную аудиенцию. Возможно, с криками, угрозами и попытками торговаться. Возможно, с выносом тела. То, что я вышел живым, невредимым и даже слегка довольным, явно не вписывалось в его картину мира.

Бедняга. Наверное, это был единственный способ развлечься на такой работе — наблюдать, как директор перемалывает посетителей в труху. А тут я взял и лишил его этого удовольствия.

— Я провожу вас в отведённые комнаты, — сказал он, и каждое слово падало изо рта как камешек в колодец. — Протокол требует…

— Протокол подождёт. Мне нужно осмотреться.

Секретарь моргнул. Медленно, как сова, которую разбудили в неурочный час и попросили решить дифференциальное уравнение.

— Но…

— Спасибо за помощь, — я уже шёл по коридору, не оборачиваясь. — Дальше сам разберусь.

Я пошёл по коридору, не оборачиваясь. Спиной чувствовал его взгляд — растерянный и слегка оскорблённый, как у кота, которому не дали поиграть с мышкой. Ничего, переживёт. У него вся жизнь впереди, чтобы научиться справляться с разочарованиями.

Где-то внизу зазвонил колокол — низкий, гулкий, от которого задребезжали стёкла в узких окнах. Конец занятий. И почти сразу здание наполнилось шумом: топот ног, голоса, смех, ругань вперемешку. Я вышел на главную лестницу как раз когда из аудиторий хлынул поток серых мантий.

Много. Гораздо больше, чем я ожидал. Они обтекали меня как вода, не обращая внимания, каждый занят своим — кто-то смеялся, кто-то зевал, кто-то яростно доказывал что-то соседу, размахивая руками так, что едва не сшибал проходящих.

Я отступил к стене и позволил дару работать.

Смотришь на человека чуть дольше, фокусируешь взгляд — и информация течёт в голову сама. Имя, ранг, потенциал. Иногда — эмоции, иногда — рекомендации по развитию. Удобная штука, когда знаешь, как ей пользоваться.

Бледный парень с кругами под глазами, сутулый, будто пытается занимать как можно меньше места. Ранг D, потенциал В. Малый телекинез. Психологические блоки душат его силу, как сорняки душат росток. Снять блоки — и парень расцветёт.

Девушка с коротко стриженными волосами и старым шрамом на щеке, который она даже не пыталась скрыть. Ранг D, потенциал В. Второй дар заблокирован. Кто-то её сломал в прошлом, и теперь половина силы лежит мёртвым грузом внутри, ждёт, пока кто-нибудь найдёт ключ. Или пока она не взорвётся изнутри.

Мимо прошёл высокий парень с нашивкой чёрного пламени — тот самый бритоголовый, который сверлил меня взглядом во дворе, пока я развлекался с рыжей. Широкие плечи, уверенная походка, морда человека, перед которым привыкли расступаться. За ним тянулась свита из трёх таких же — с такими же нашивками и таким же выражением лица.

Я скользнул по нему взглядом.

Ранг В. Потенциал А. Теневой шаг.

Стоп. Что?

Ранг В — это уровень боевого мага, который должен служить в гвардии или делать карьеру при дворе. Теневой шаг — редкий дар, за такими охотятся вербовщики всех спецслужб империи. Этот парень мог бы сейчас сидеть в столице, купаться в деньгах и трахать придворных красоток пачками.

А вместо этого он здесь, на свалке для отбросов, играет в местного альфа-самца среди тех, кого списали со счетов.

Какого хрена?

Либо он натворил что-то настолько серьёзное, что его сослали даже с таким потенциалом. Либо перешёл дорогу кому-то, с кем лучше не связываться. Либо… либо тут что-то ещё, чего я пока не вижу.

Наши взгляды встретились. Он чуть сузил глаза — узнал, запомнил, прикидывает. Я чуть приподнял бровь — вижу тебя, дружок, и не впечатлён.

Секунда молчаливого обмена любезностями. Потом он отвернулся и пошёл дальше.

Ничего. Познакомимся поближе. У нас три года впереди, куда ты денешься.

Коридор пустел. Голоса затихали, шаги удалялись. Я стоял у холодной стены и смотрел вслед последним студентам.

Отбросы. Неудачники. Те, от кого отказались семьи, кого списали, кого отправили сюда умирать или просто исчезнуть. Так их видел весь мир. Так они видели сами себя.

А я видел другое.

Почти у каждого потенциал выше текущего ранга. У единиц — намного выше. Они просто не знали. Никто им не сказал, никто не показал, как расти. Их сослали сюда и забыли, как забывают сломанную мебель на чердаке.

Золотая жила. Прямо под ногами. И никто не додумался её разрабатывать.

Отец отправил меня сюда умирать. Стать очередным именем на доске «Пропал без вести», очередной строчкой в списке тех, кого Мёртвые земли забрали себе.

А я нашёл здесь армию.

У меня три года, чтобы превратить эту свалку в кузницу. Найти тех, кого можно спасти. Научить их драться, думать, выживать. Собрать вокруг себя людей, которым нечего терять и которые будут благодарны за шанс, который им никто больше не даст.

А потом я вернусь. И покажу этому миру, на что я, мать его, способен!