Восхождение Морна. Том 2

Глава 11 Ледяная королева

Холод ударил в лицо так, будто кто-то открыл дверь в зимнюю ночь.

Секунду назад я потел как свинья на солнцепёке, проклинал жару и мечтал о кружке холодной воды. А теперь изо рта шёл пар, кожа на руках покрылась мурашками, и где-то в районе поясницы начало неприятно холодить. Я машинально потёр предплечья и понял, что волоски на них встали дыбом, как у испуганного кота.

Земля под ногами девушки покрылась инеем. Не сразу, не вдруг, а постепенно, будто невидимая кисть выводила узоры на пыльных камнях. Белые щупальца расползались от её ступней во все стороны, превращая сухую землю в хрустящую корку. Один из зевак, стоявший слишком близко, отпрыгнул назад и выругался, когда иней лизнул носок его сапога.

Криомант. Причём сильный, судя по тому, как быстро падала температура. Маги льда встречались не так уж редко, но большинство из них могли разве что охладить вино в бокале или заморозить лужу на потеху детям. А эта девица походя превращала летний полдень в раннюю осень, и судя по всему, даже не особо напрягалась.

Я моргнул, активируя дар.

«Серафима Озёрова. Ранг В. Потенциал — ранг А при условии правильной работы с эмоциями. Дар: Эхо магии. Эмоциональное состояние: гнев (47 %), усталость (26 %), любопытство (18 %), неуверенность (9 %)».

Эхо магии. Что-то из редких даров, связанных с копированием или усилением чужой магии. Подробностей я не помнил, но сейчас это было не важно. Важно было другое.

Сорок семь процентов гнева — это много. Но не смертельно.

Восемнадцать процентов любопытства — это уже интереснее.

А девять процентов неуверенности — это вообще подарок судьбы. Значит, она не так уверена в себе, как пытается показать. Значит, тут есть с чем работать.

Озёрова. Фамилия крутилась в голове, цепляя какие-то обрывки воспоминаний из прошлой жизни этого тела. Книги в библиотеке отца, скучные уроки генеалогии, бесконечные списки родов с их гербами и девизами…

Точно. Озёровы.

Не из двенадцати Великих Домов, но достаточно старый род, чтобы иметь собственную родовую метку. У многих древних семей было что-то подобное: родимое пятно на виске, необычный цвет глаз, седая прядь в волосах от рождения. Мелочи, связанные с магической кровью, которые передавались из поколения в поколение вместе с фамильным серебром и долгами чести.

У Озёровых меткой были уши. Заострённые, вытянутые, изящно торчащие из волос. «Эльфийские», как их называли за глаза.

И вот тут крылась самая главная проблема.

В моём родном мире эльфы были прекрасными бессмертными созданиями с арфами, мудростью веков и привычкой смотреть на людей сверху вниз. Толкин постарался, и теперь каждый второй мечтал родиться остроухим.

Здесь же всё было иначе.

Местные эльфы, если верить сказкам и легендам, выглядели как помесь крысы с кошмаром. Тощие, узловатые, ростом с десятилетнего ребёнка. Кожа цвета старого пергамента, огромные жёлтые глаза без белков, и зубы — мелкие, острые, в три ряда. Они воровали скот, резали глотки заблудившимся путникам, утаскивали непослушных детей в свои норы под корнями старых деревьев.

Каждый ребенок в Империи знала эту страшилку: «Если будешь плохо себя вести, то ночью придет эльф и заберёт тебя в самую глухую чащу».

И каждый идиот, впервые увидевший представителя рода Озёровых, считал своим долгом сострить на эту тему. «Ой, смотрите, эльф пришёл!». И ржал, довольный собой, думая, что он первый такой остроумный за последние пятьсот лет.

А я только что проделал то же самое. Громко. При всех.

Пу-пу-пууу…

Девушка смотрела на меня, и в её фиолетовых глазах плескалась такая ярость, что я на секунду задумался — а не дешевле ли было просто дать Петро себя зарубить? Быстрая смерть от топора против медленного замерзания… тут даже думать нечего — топор определенно гуманнее.

За спиной кто-то шумно сглотнул. Кажется, Сизый. Марек молчал, но я буквально чувствовал его взгляд, тяжёлый и многозначительный. Взгляд, который говорил: «Наследник, я двадцать лет служил вашему дому, но вы только что побили все рекорды по скорости создания проблем на ровном месте».

И знаете что самое паршивое? Он был абсолютно прав.

— Как ты меня сейчас назвал?

Голос у неё был под стать магии — холодный, острый, способный резать без ножа. Каждое слово падало в воздух и будто зависало там, покрываясь инеем.

Толпа вокруг подалась назад. Не организованно, не по команде, а так, как отступают люди от костра, когда ветер швыряет искры в лицо. Петро, всё ещё зажимавший разбитый нос, попятился так резко, что врезался спиной в стену караульной будки. Его напарник уже куда-то испарился — видимо, решил, что здоровье дороже должностных обязанностей.

Умные люди. Учиться бы у них.

Серафима шагнула ко мне, и с этим шагом что-то изменилось. Воздух стал гуще, плотнее, будто я вдруг оказался по пояс в ледяной воде. Холод забирался под одежду, пробирался сквозь ткань рубашки, царапал кожу тысячей мелких коготков. Пальцы начали неметь, и я машинально сжал кулаки, пытаясь сохранить в них хоть какое-то тепло.

Воздух вокруг искрился мелкими льдинками, которые кружились, не падая, будто не решались коснуться земли без разрешения хозяйки. Красиво. По-настоящему красиво, если забыть, что вся эта красота направлена на то, чтобы превратить меня в замороженный полуфабрикат.

— Повтори, — сказала она, и голос её стал ещё холоднее, хотя я не думал, что это возможно. — Громко. Чтобы все слышали.

Я открыл рот, чтобы ответить, и изо рта вырвалось облачко пара. Как зимой, когда выходишь на улицу после тёплой комнаты. Только сейчас был разгар лета, солнце жарило вовсю, и единственным источником холода была разъярённая девица в трёх метрах от меня.

Ладно, Артём. Давай думать. Какие у тебя варианты?

Вариант первый: извиниться. Сказать что-нибудь вроде «простите, госпожа, оговорился, не хотел обидеть, жара, усталость, сами понимаете». Стандартная формула, которую она наверняка слышала сотни раз. От каждого дурака, который сначала ляпнул не подумав, а потом увидел иней под её ногами и резко вспомнил о хороших манерах.

Проблема в том, что такие извинения ничего не стоят. Она это знает, я это знаю, даже безухий ходок в третьем ряду это знает. Люди извиняются не потому, что раскаялись, а потому что боятся. И страх этот написан у них на лицах крупными буквами.

Таких она презирает. Это я видел по её глазам, по тому, как она смотрела на пятящегося Петро — с брезгливостью, как на таракана, который пытается уползти под плинтус.

Вариант второй: стоять на своём. Сказать «да, назвал, и что?» Продемонстрировать, что мне плевать на её магию, её род и её чувства. Гордо вскинуть подбородок и ждать последствий.

Героический вариант. Красивый. Достойный баллады.

И абсолютно идиотский, потому что она реально может меня заморозить. Прямо здесь, прямо сейчас, и никто даже слова не скажет. Подумаешь, какой-то заезжий аристократ нарвался на неприятности в первый же день. Бывает. Жизнь на границе сурова, не всем везёт.

Оставался вариант третий.

Я посмотрел на неё внимательнее. На эти фиолетовые глаза, в которых плескался гнев, но где-то на дне, если приглядеться, пряталось что-то ещё. На сжатые кулаки, на линию челюсти, напряжённую так сильно, что, наверное, зубы скрипели.

Она злилась. Но не только.

Ей было больно. Вот это «эльф» попало куда-то глубоко, в старую рану, которая так и не зажила за все эти годы. Сколько раз она это слышала? Десятки? Сотни? Сколько раз какой-нибудь придурок вроде меня портил ей день одним-единственным словом?

Восемнадцать процентов любопытства, напомнил я себе. Она ждёт, что я поведу себя как все остальные. Извинюсь, или буду хорохориться, или попытаюсь сбежать. Это знакомый сценарий, и она точно знает, как на него реагировать.

А что, если не дать ей этот сценарий? Что, если сделать что-то настолько неожиданное, что она просто не будет знать, как ответить?

Наглость, подсказал внутренний голос. Чистая, беспримесная наглость. Это либо сработает, либо ты умрёшь. Но умрёшь, по крайней мере, интересно.

Ну что ж. Живём один раз. Ну, ладно, технически я живу уже второй, но кто считает?

Я шагнул вперёд.

Не знаю, что именно меня толкнуло. Может, остатки адреналина после драки. Может, какой-то сбой в инстинкте самосохранения, который должен был заставить меня пятиться, а не переть на разъярённую криомантку. А может, просто дурость, помноженная на упрямство и приправленная жарой, от которой мозги плавятся.

В любом случае, нога уже переместилась вперёд, подошва хрустнула по замёрзшей земле, и отступать стало как-то глупо.

Серафима дёрнулась. Едва заметно, на долю секунды, но я поймал это движение. Она ожидала чего угодно — извинений, оправданий, попытки сбежать, может быть даже атаки. Но не этого. Не того, что кто-то просто пойдёт к ней, когда вокруг всё замерзает.

Холод усилился. Не постепенно, а рывком, будто кто-то повернул невидимый рычаг. Воздух, который секунду назад был просто прохладным, теперь обжигал лёгкие при каждом вдохе. Я почувствовал, как влага на губах начинает схватываться тонкой корочкой, и машинально облизнулся, что было ошибкой — стало только хуже.

Отличный план, Артём. Подойти к женщине, которая может превратить тебя в ледяную статую. Что дальше? Засунуть голову в пасть мантикоре? Станцевать на минном поле?

— Стой, где стоишь, — её голос резанул воздух. — Ещё шаг, и я…

— Заморозишь меня? — я сделал второй шаг, и холод тут же напомнил, кто тут главный. Забрался под рубашку, прошёлся ледяными пальцами по рёбрам, сжал грудную клетку так, что дыхание на секунду перехватило. — Можешь попробовать. Но сначала выслушай.

— Мне не интересно слушать твои оправдания.

— Это хорошо, — третий шаг, и я почувствовал, как немеют пальцы на ногах, — потому что оправдываться я не собираюсь.

Два с половиной метра между нами. Иней на земле уже не полз, а рос, поднимаясь острыми кристаллами, похожими на миниатюрные копья. Один из зевак, стоявший слишком близко, отпрыгнул с руганью, когда белые иглы кольнули его сквозь дырку в сапоге.

Серафима вскинула руку, и воздух между нами сгустился, пошёл рябью. Я видел, как в этой ряби что-то формируется, что-то острое и холодное, готовое сорваться с её пальцев и вонзиться мне в грудь. Не лёд даже, а сама зима, сконцентрированная в одной точке.

— Последнее предупреждение, — сказала она. — Я не шучу.

— Я тоже.

Четвёртый шаг.

Ноги уже не слушались как надо. Колени сгибались с трудом, будто суставы начали схватываться, и каждое движение требовало отдельного усилия. Холод добрался до бёдер, поднимался выше, и где-то в районе живота начало неприятно тянуть, как бывает, когда слишком долго сидишь в ледяной воде.

Мысленно я уже прощался с репродуктивной функцией. Жаль, конечно. Мы так мало времени провели вместе в этом новом теле. Я даже толком не успел ей воспользоваться.

Два метра.

Её глаза расширились. Всего на мгновение, но я это заметил. Там, в фиолетовой глубине, что-то изменилось. Злость никуда не делась, но к ней примешалось другое. Растерянность, может быть. Или любопытство. Люди не идут навстречу опасности, это противоречит всему, чему нас учит эволюция. А я шёл, и она не понимала почему.

Если честно, я тоже не до конца понимал. Но останавливаться было уже поздно. Назад пути нет, только вперёд, прямо в объятия гипотермии и возможной смерти от обморожения.

Кто-то за спиной охнул. Кажется, Соловей. Или кто-то из толпы. Я не оборачивался, чтобы проверить.

Пятый шаг.

Полтора метра, и холод уже кусал по-настоящему. Не щипал, не покалывал, а именно кусал, впивался в кожу мелкими острыми зубами и не отпускал. Пальцы на руках онемели полностью, и я не был уверен, что смогу сжать кулак, если понадобится. Лицо горело, как после долгой прогулки в мороз, и я чувствовал, как стягивается кожа на скулах.

Зубы начали стучать. Я стиснул челюсти так, что заныли дёсны, но мелкая дрожь всё равно пробивалась, заставляя подбородок подрагивать.

Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь выглядеть жалким, когда пытаешься произвести впечатление.

Хотя какое, к чёрту, впечатление. Я пытаюсь не умереть. Впечатление — это побочный эффект.

— Ладно, — сказал я, и голос вышел хриплым, с паром изо рта, который тут же превращался в мелкие льдинки. — Давай начистоту.

— Начистоту? — она фыркнула, и от этого звука в воздухе закружились снежинки. Настоящие снежинки, среди лета, посреди пыльной площади, где ещё пять минут назад люди изнывали от жары. — Ты оскорбил меня при всём гарнизоне. И теперь хочешь поговорить начистоту?

— Именно.

Шестой шаг.

Метр между нами. Я чувствовал холод, который исходил от неё волнами, чувствовал запах, свежий и чистый, как первый снег поутру или как воздух в горах, куда ещё не добралась цивилизация с её вонью и копотью. Чувствовал, как бьётся жилка у неё на виске, быстро и часто, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть за маской ледяной ярости.

Красивая. Даже сейчас, когда она готова меня убить. Особенно сейчас.

Хотя это, наверное, гипоксия от холода. Мозг начинает выдавать странные мысли, когда ему не хватает кислорода.

— Да, я сказал это слово, — мой голос звучал странно в сгустившемся воздухе, будто приглушённый невидимой ватой. — Громко. При всех. И знаешь что?

Она молчала и ждала. Рука всё ещё была поднята, пальцы чуть согнуты, готовые щёлкнуть и обрушить на меня всё, что она копила эти несколько минут. Но не обрушивала.

Я проверил её эмоции снова. Гнев просел до сорока процентов. Любопытство выросло до двадцати пяти и продолжало расти. Неуверенность — одиннадцать, тоже ползёт вверх.

Работает. Медленно, но работает.

Седьмой шаг.

Полметра. Я мог бы протянуть руку и коснуться её, если бы рука ещё слушалась. Холод на таком расстоянии был почти невыносимым, он давил со всех сторон, сжимал грудную клетку, заставлял сердце биться тяжело и неровно. Ресницы начали слипаться от изморози, и мир вокруг подёрнулся белёсой дымкой.

Но я всё ещё стоял. И всё ещё смотрел ей в глаза.

— Эти ушки тебе очень идут.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Просто выскочили изо рта, повисели в морозном воздухе и упали между нами, как граната с выдернутой чекой.

Где-то за спиной кто-то издал звук, похожий на умирающего тюленя. Кажется, это был Сизый. Или Соловей. Или они оба одновременно.

Серафима моргнула.

Рука, которая секунду назад готовилась превратить меня в замороженный полуфабрикат, дрогнула и опустилась на пару сантиметров. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я понял, что попал. Куда именно попал, в яблочко или в собственную могилу, пока неясно, но определённо попал.

— Что… — она запнулась, и это было странно, потому что до этого каждое её слово падало как ледяной кирпич, точно и тяжело. — Что ты сказал?

— Я сказал, что тебе идут эти ушки, — повторил я, и мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. Внутри всё орало «беги, идиот, беги», но снаружи я как-то умудрялся держать лицо. — Не знаю, как выглядят остальные Озёровы, но тебе они определённо к лицу. Это комплимент, если что. На случай, если ты давно их не слышала.

Она уставилась на меня так, будто я только что заявил, что небо зелёное, трава синяя, а император на самом деле переодетый гоблин.

— Ты… — голос дрогнул. — Ты издеваешься, что-ли?

— Ни капли.

— Я могу тебя заморозить. Прямо сейчас. Одним движением.

— Можешь, — согласился я. — Но не станешь.

— Да? И почему это?

— Потому что тебе интересно.

Она открыла рот, чтобы возразить, и я продолжил, не давая ей вставить слово:

— Впервые за долгое время кто-то не пятится от тебя в ужасе. Не бормочет извинения, глядя в пол. Не пытается сбежать, пока ты отвлеклась. Вместо этого какой-то придурок прёт прямо на тебя, мёрзнет как собака и говорит комплименты. Признай, это как минимум необычно.

Холод вокруг нас дрогнул. Не отступил, нет, но перестал давить с прежней силой. Будто она забыла его подпитывать, отвлёкшись на мои слова.

Я проверил эмоции. Гнев просел до тридцати четырёх процентов и продолжал падать. Любопытство выросло до двадцати восьми. А ещё появилось кое-что новое, чего не было раньше — замешательство, двенадцать процентов, и оно быстро набирало обороты.

Работает, чёрт возьми. Работает!

— Самоуверенный идиот, — процедила она, но в голосе уже не было прежней стали. Скорее растерянность, которую она пыталась прикрыть привычным презрением.

— Это да, — я позволил себе улыбнуться. — Но согласись, идиот нескучный.

— Нескучный, — повторила она, и слово прозвучало так, будто она пробовала его на вкус. — Это твоё оправдание?

— Не оправдание, а констатация факта.

Где-то в толпе кто-то хихикнул. Нервно, коротко, тут же оборвав себя, но звук разнёсся по площади, и я заметил, как дёрнулась бровь Серафимы. Она вдруг осознала, что весь этот разговор происходит при свидетелях. При десятках свидетелей, которые смотрят, слушают и наверняка уже сочиняют в головах историю, которую будут рассказывать в тавернах до конца недели.

«Слыхали? Ледяная Озёрова и какой-то заезжий аристократ. Он ей про ушки, она ему про заморозить, а он стоит и лыбится как дурак. Нет, серьёзно, своими глазами видел».

Её щёки порозовели. Совсем чуть-чуть, но на бледной коже это было заметно, как пятно краски на белом холсте. И это был не румянец от холода, потому что от холода так не краснеют.

Занятно. Ледяная криомантка умеет смущаться. Кто бы мог подумать.

— Как тебя зовут? — спросил я, меняя тему, пока она не успела снова разозлиться. — Раз уж мы так близко познакомились.

Пауза. Она смотрела на меня, и я видел, как за этими фиолетовыми глазами что-то происходит. Какие-то вычисления, взвешивания, попытки понять, что я за зверь и как со мной обращаться.

Потом она опустила руку. Окончательно, до конца, и воздух вокруг нас начал теплеть. Медленно, неохотно, будто зима отступала с боями, цепляясь за каждый градус. Иней на земле перестал расти и начал оседать, превращаясь в обычную воду.

— Серафима, — сказала она наконец. — Озёрова. Но ты это, вероятно, и так уже понял.

— А меня Артём Морн. Хотя ты, судя по всему, тоже в курсе.

— Сложно не быть в курсе, — она чуть склонила голову. — Ты умудрился устроить драку с городской стражей в первые пять минут после прибытия. Это своего рода талант, о котором за последнюю неделю кто только не говорит.

— Технически они первые начали.

— Технически, — она выделила это слово с лёгкой издёвкой, — ты приехал в город на карете, на крыше которой сидит говорящий голубь и оскорбляет всех подряд. Это провокация сама по себе.

— Это не голубь, а разумная химера с богатым внутренним миром.

С крыши кареты донёсся сдавленный звук, который мог быть смехом, возмущением или попыткой Сизого проглотить собственный язык от неожиданности. Я не стал оборачиваться, чтобы проверить.

И тут случилось странное.

Серафима фыркнула. Тихо, почти беззвучно, и уголок её губ дёрнулся вверх. На долю секунды, не больше, но я это заметил.

Она умела улыбаться. Или, по крайней мере, когда-то умела, и это умение не до конца атрофировалось под слоем льда и презрения к окружающим.

— Ты странный, — сказала она.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я решил считать это комплиментом. Тебе всё равно, а мне приятно.

Она покачала головой. В этом жесте было что-то почти человеческое, почти нормальное. Не ледяная криомантка, которой боится весь гарнизон, а просто девушка, которая не знает, как реагировать на происходящее. Которая привыкла к страху и презрению, а тут вдруг кто-то ведёт себя так, будто она обычный человек. Ну, относительно обычный. С поправкой на уши и способность замораживать людей взглядом.

Повисла пауза. Не та напряжённая тишина, что была минуту назад, когда воздух звенел от холода и невысказанных угроз, а другая. Странная. Будто мы оба пытались понять, что только что произошло и куда это всё заведёт.

Я проверил её эмоции в последний раз. Гнев упал до двадцати процентов и держался там, как упрямый арьергард отступающей армии. Любопытство выросло до тридцати четырёх. Неуверенность — семнадцать. И кое-что новенькое, чего раньше не было: смущение, одиннадцать процентов, медленно ползущее вверх.

Очень, очень интересно.

Серафима вдруг отвела взгляд. Резко, будто поймала себя на чём-то неправильном. Сделала шаг назад, потом ещё один, и я увидел, как она собирает себя по кусочкам. Натягивает обратно маску, которая на минуту дала трещину. Расправляет плечи, поднимает подбородок, возвращает в глаза привычный холод.

И у неё почти получилось. Вот только румянец на щеках никуда не делся. И дыхание было чуть чаще, чем нужно для полного контроля.

— Значит так, Морн, — голос её снова стал холодным, но уже без прежней остроты. Как нож, который затупился о что-то неожиданно твёрдое. — Ты устроил драку у ворот. Покалечил троих стражников. Оскорбил представительницу дворянского рода.

— Когда ты так перечисляешь, звучит очень внушительно, — я обольстительно улыбнулся. — Неплохой результат для первого дня в Сечи, согласись?

— Это не…

— Не комплимент, я знаю. Ты уже дважды это говорила. Начинаю замечать закономерность.

Она осеклась. Рот приоткрылся, закрылся, на скулах проступили красные пятна.

— Мы ещё не закончили, — сказала она, и в голосе было что-то похожее на угрозу. Или на обещание. Или на попытку сохранить лицо, которое уже не очень-то сохранялось.

— Я на это надеюсь, — ответил я. — Было бы обидно на этом остановиться.

Она бросила на меня последний взгляд, после чего развернулась и пошла к воротам.

Не побежала. Шла ровно, размеренно, чеканя шаг так, будто каждое движение было заранее отрепетировано. Спина прямая, голова высоко, ни намёка на смущение или поспешность. Идеальная аристократка, которая просто закончила скучный разговор и ушла по более важным делам.

Вот только я видел, как она сжимает кулаки, и как шаг, который начался размеренным, к воротам стал заметно быстрее.

Серая мантия мелькнула в проёме и исчезла за поворотом.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как холод окончательно отпускает. Тепло возвращалось волнами, болезненными и приятными одновременно, и пальцы на ногах начали покалывать так, будто в них воткнули сотню мелких иголок.

Кровообращение восстанавливалось, и это было больно, но в хорошем смысле. В смысле «ты ещё жив, придурок, и даже ничего не отморозил».

Хорошая новость — ампутация мне не понадобится.

Плохая новость — я, кажется, только что влип во что-то, из чего будет сложно выбраться.

Хотя, если подумать, это тоже может быть хорошей новостью. Зависит от точки зрения.

Тем временем площадь ожила.

Не сразу, а с задержкой, как бывает после грозы, когда люди ещё несколько секунд стоят и смотрят на небо, не веря, что всё закончилось. Потом кто-то выдохнул, кто-то хмыкнул, и тишина лопнула, как мыльный пузырь.

— Это что сейчас было? — спросил кто-то справа, и голос звучал так, будто человек не до конца верил собственным глазам.

— Озёрова, — ответили слева. — Она… она ушла. Просто взяла и ушла.

— Да ладно. Та самая Озёрова? Которая в прошлом году Хромому Гришке три пальца отморозила за то, что он не так посмотрел?

— Она самая.

Голоса наползали друг на друга, путались, захлёбывались. Кто-то присвистнул, кто-то заржал, нервно и коротко. Толпа загудела, как потревоженный улей, и в этом гуле я различал обрывки фраз: «…видал, как она покраснела?», «…а он стоит и лыбится…», «…ушки, говорит, тебе идут…», «…либо он псих, либо у него стальные яйца…».

Последнее мне понравилось. Надо будет запомнить для мемуаров.

Ко мне подошёл Петро.

Выглядел он паршиво, и это ещё мягко сказано. Рожа опухла и начала наливаться лиловым, обещая к вечеру превратиться в нечто среднее между перезрелой сливой и задницей павиана. Один глаз заплывал, нос распух и торчал на лице как варёная картофелина, а из ноздрей всё ещё сочилась кровь, которую он размазывал грязной тряпкой.

— Слышь, — он говорил гнусаво, из-за чего слова выходили смешными и невнятными. — Ты это… ну…

Замолчал. Пожевал разбитыми губами. Сплюнул под ноги сгусток крови.

— Чего хотел? — спросил я.

Он потоптался, переступая с ноги на ногу, и почесал затылок свободной рукой. Для человека, который пару минут назад пытался раскроить мне череп топором, он выглядел на удивление смущённым.

— Ну, это. Насчёт топора. Погорячился. Бывает.

Я молча смотрел на него и ждал продолжения.

— Тут так заведено, понимаешь? — он развёл руками. — Приезжает всякий народ. Кто с понтами, кто без. Кто думает, что раз из столицы, так ему все тут в ножки кланяться должны. Надо ж как-то понять, кто чего стоит. Ну и… проверили тебя, короче.

— Проверили, — повторил я без выражения.

— Ага. На вшивость, типа. Мы ж не собирались по-настоящему… ну, там, калечить или чего. Так, поколотили бы немного, объяснили бы, как тут дела делаются. И успокоились. Местный обычай, можно сказать.

Занятный обычай. Интересно, много ли «проверенных» потом откапывали в канавах за городской стеной.

— И как? — спросил я. — Проверили?

— Угу, — он скривился, и непонятно было, от боли или от попытки изобразить что-то вроде улыбки. — Руки есть. Башка варит. Не ссышь. Тут таких уважают.

Он шмыгнул разбитым носом, поморщился от боли и отбросил тряпку в пыль.

— А эта, — он понизил голос и мотнул головой в сторону ворот, туда, где скрылась Серафима. — Озёрова. Она тут три года уже. И три года все от неё шарахаются как от чумной. Серьёзно. Психованная баба, ей слово скажешь не то — и всё, стоишь как дурак, пока не оттаешь. Если оттаешь вообще.

Он посмотрел на меня, и в маленьких заплывших глазках мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на опаску. Или на смесь того и другого, которая в этих местах, видимо, заменяла нормальные человеческие отношения.

— А ты ей вот так, — он покрутил пальцем у виска. — Прям в лоб. Ушки, говоришь, идут. И она… она чё, реально покраснела?

— Похоже на то.

— Ну ты даёшь, — он покачал головой и тут же скривился, схватившись за висок. — Ты либо везунчик, какого свет не видывал, либо совсем отбитый на всю голову. Третьего не дано.

— Почему не дано? Может, я и то, и другое сразу.

Петро хмыкнул, постоял ещё секунду, разглядывая меня как диковинную зверушку, и побрёл к своим, бормоча что-то под нос. Походка у него была неуверенная, и пару раз он качнулся так, будто вот-вот упадёт.

Я проводил его взглядом и повернулся к карете.

Марек стоял у дверцы, скрестив руки на груди, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он молчал, но молчание это было красноречивее любых слов. Молчание, которое говорило: «Наследник, я слишком стар для этого дерьма».

— Что? — спросил я невинно.

— Ничего, — он покачал головой. — Абсолютно ничего. Мы в городе меньше получаса, а вы уже успели избить троих стражников, оскорбить местную знаменитость и едва не превратиться в ледяную скульптуру. Всё идёт по плану.

— У нас был план?

— Был. Въехать тихо, устроиться, осмотреться. Не привлекать внимания.

— А, этот план, — я кивнул. — Да, с ним как-то не сложилось.

Марек открыл рот, явно собираясь сказать что-то ещё, но тут сверху раздался голос Сизого:

— Братан! Ты как вообще⁈ Живой⁈ Я уж думал, она тебя в сосульку превратит, реально! Стою, смотрю, а ты прёшь на неё как баран на новые ворота, и она такая вся светится, и холодно становится, и я думаю — ну всё, капец Артёму, сейчас его разморозят и по кусочкам соберут…

— Сизый, — перебил я. — Я в порядке.

— Да я вижу, что в порядке! Но это ж вообще! Это ж… — он замолчал, подбирая слова, и перья на его голове встопорщились от возбуждения. — Это ж надо было додуматься! Идти на неё! Когда она вся такая! И потом про ушки! Я чуть с крыши не свалился, честное слово!

— Почему не свалился? Было бы забавно.

— Ха-ха, очень смешно, — он обиженно нахохлился. — Я, между прочим, переживал. По-настоящему переживал. Думал, придётся нового хозяина искать, а где таких найдёшь, которые в горящие мельницы лезут и с криомантками флиртуют?

— Я не флиртовал.

— Ага, конечно. А что это было? «Ушки тебе идут»? Это, по-твоему, светская беседа?

Соловей спрыгнул с козел и подошёл ближе, на ходу заворачивая свой палаш обратно в промасленную тряпку.

— А ведь неплохо, молодой господин, — он ухмыльнулся в бороду. — Неплохо. Я в своё время тоже любил с огнём поиграть. Ну, не с таким буквальным, а с женским, так сказать. Была у меня одна история под Черниговом, там служила одна вдова полкового интенданта, характер — чистый порох, глаза — как угли, а…

— Соловей, — Марек поднял руку. — Не сейчас.

— Я просто хотел сказать, что понимаю. Молодость, горячая кровь, красивая девушка. Пусть даже с ушами и способностью заморозить тебе причиндалы одним взглядом. Сердцу не прикажешь.

— Это был тактический манёвр, — сказал я. — А не романтический интерес.

— Ага, — Соловей кивнул с видом человека, который слышал это объяснение тысячу раз и ни разу не поверил. — Тактический. Конечно. Именно так я и объяснял своей подруге, когда она застала меня с той вдовой в…

— Соловей!

— Молчу, молчу.

Он поднял руки в примирительном жесте и отошёл обратно к козлам, бормоча что-то про молодёжь, которая не умеет ценить жизненный опыт старших товарищей.

Я огляделся.

Толпа понемногу рассасывалась. Люди расходились по своим делам, но я замечал, как они оглядываются, как перешёптываются, как тычут пальцами в нашу сторону. К вечеру о сегодняшнем представлении будет знать весь город. К завтрашнему утру история обрастёт такими подробностями, что я сам себя не узнаю.

Охранники у ворот старательно делали вид, что ничего не произошло. Тот, что с гнилыми зубами, вернулся в свою будку и уткнулся в какие-то бумаги. Арбалетчик с расцарапанным лицом куда-то исчез, наверное пошёл зализывать раны. Петро доковылял до стены и привалился к ней, держась за голову обеими руками.

— Ладно, — сказал я, поворачиваясь к карете. — Хватит развлечений. Поехали уже, пока кто-нибудь ещё не решил проверить нас на вшивость.

Марек кивнул и открыл дверцу. Я забрался внутрь, и только сейчас почувствовал, как устал. Адреналин отпускал, оставляя после себя тяжесть в мышцах и лёгкую дрожь в руках. Пальцы всё ещё покалывало, кровообращение возвращалось к норме, и это было неприятно, как отходняк после долгой заморозки.

Карета тронулась, и я откинулся на спинку сиденья, глядя в окно.

Сечь открывалась передо мной во всей своей неприглядной красе. Узкие улочки, вымощенные кривым булыжником, по которому колёса грохотали так, что зубы стучали. Дома, низкие и приземистые, будто вросшие в землю, с маленькими окнами и толстыми дверями, обитыми железом. На каждом втором крыльце сидел кто-то, и все провожали нашу карету взглядами.

Мы проехали мимо таверны, из которой доносился пьяный хохот. Мимо кузницы, где что-то звенело и грохотало. Мимо скупки, у дверей которой топтались двое мрачных типов с мешками за спиной. Мимо борделя с выцветшей вывеской и красными фонарями, которые даже днём горели тусклым светом.

Люди здесь были другие. Не такие, как в столице, и не такие, как в Рубежном. Жёстче, резче, с глазами, которые смотрели оценивающе, будто прикидывали, что с тебя можно взять и чего ты стоишь. Много шрамов, много увечий, много такого, на что в приличном обществе постарались бы не смотреть.

А здесь никто не прятал. Здесь это было нормально.

— Весёлое местечко, — сказал я вслух.

— Это ещё Нижний город, — отозвался Марек. — Академия в Верхнем, за второй стеной. Там поприличнее.

— А тут, значит, неприлично?

— Тут выживают, — он пожал плечами. — Это другая категория.

Карета свернула на более широкую улицу, и впереди показалась стена. Не та, через которую мы въехали, а другая, повыше, посерьёзнее. За ней виднелись башни и крыши зданий, построенных из камня, а не из дерева. Верхний город. Академия.

Моя новая жизнь на ближайшие несколько лет.

Я посмотрел на проплывающие мимо дома, на людей, на этот странный город на краю мира, и подумал о Серафиме Озёровой. О её фиолетовых глазах. О том, как дрогнул уголок её губ, когда я сказал про ушки. О румянце на бледных щеках.

Интересная девушка. Очень интересная. С характером, с гордостью, с ледяной магией, способной заморозить человека до костей.

И что-то мне подсказывало, что наше знакомство только начинается.

— Сизый, — позвал я, высовываясь из окна и задирая голову. — Ты там как? Держишься?

— Нормально, братан! — донеслось сверху. — Отсюда вообще красота! Видно всё! Вон там мужик блюёт в канаву, а вон там тётка бьёт мужика сковородкой, а вон там…

— Спасибо, достаточно.

— Да я просто делюсь впечатлениями! Воздушная разведка докладывает обстановку!

Марек вздохнул и закрыл глаза, откидываясь на спинку сиденья.

— Три года, — пробормотал он себе под нос. — Три года в этом месте. С этим голубем на крыше. И с вами, наследник.

— Ты справишься, капитан.

— Спасибо за веру в мои способности.

Карета подъехала к воротам Верхнего города, и я увидел охрану. Эти были другие, не чета привратным лодырям. Форма чистая, оружие начищено, взгляды внимательные и цепкие. Настоящие солдаты.

Один из них подошёл к карете, и я заметил, как его глаза скользнули по гербу на дверце. Потом по мне. Потом по крыше, где сидел Сизый и махал крылом в знак приветствия.

— Артём Морн? — спросил охранник без предисловий.

— Он самый.

— Вас ждут в Академии. Проезжайте.

Он махнул рукой, ворота начали открываться, и карета покатилась вперёд.

Добро пожаловать в новую жизнь, Артём. Посмотрим, что ты из неё сделаешь.