Восхождение Морна. Том 2

Глава 8 Друг Стаи

Сначала было тепло.

Не то тепло, от которого кожа лопается и воняет горелым мясом, а другое — мягкое, глубокое, которое забиралось под кожу и делало там что-то странное. Щекотало изнутри, покалывало тысячей мелких иголок, и там, где покалывало, начинало чесаться так, что хотелось содрать с себя всё к чертям собачьим.

Я попытался пошевелить рукой, чтобы почесаться, и рука послушалась. Это было неожиданно. Последнее, что я помнил, как руки вообще отказывались работать, висели вдоль тела как два куска варёного мяса.

Открыл глаза.

Потолок.

Я начинаю подозревать, что в прошлой жизни чем-то обидел бога потолков, и теперь он мстит. Каждый раз, когда прихожу в себя, то первым, что я вижу — это потолок. В поместье Морнов — потолок. В поместье Стрельцовой — потолок. В комнате трактира — потолок с подозрительными пятнами. Хоть бы раз очнуться, глядя на что-нибудь другое. На море там, на горы, на красивую женщину в конце концов. Но нет. Потолок. Всегда долбанный потолок.

Этот, по крайней мере, был приличным. Белый, побелённый, с одинокой трещинкой в углу. Ни бурых пятен, ни плесени, ни балок, готовых рухнуть на голову. Солнечный луч падал наискось и высвечивал пылинки, которые лениво кружились в воздухе, и это было даже красиво. Почти идиллия.

Где-то за окном орала ворона. Звук был таким обычным и нормальным, что я несколько секунд просто лежал и слушал.

Ворона. Солнце. Чистый потолок.

Либо я всё-таки сдох и снова переродился в новом мире, либо меня дотащили до нормального жилья. Учитывая, в каком состоянии я отключился, первый вариант казался даже более вероятным.

В комнате пахло травами. Не теми травами, которые курят в портовых притонах, а лечебными — что-то горьковатое, что-то с мятой, что-то ещё, чему я не знал названия. Запах въелся в простыни, в подушку, в сам воздух, и от него немного кружилась голова. Или это от того, что я провалялся хрен знает сколько времени.

— Лежите спокойно, — сказал кто-то справа. — Я почти закончил.

Голос был незнакомый. Старческий, чуть скрипучий, но спокойный.

Я скосил глаза.

Старик. Лет шестьдесят с хвостиком, седая борода, лицо в морщинах. Сидел на табурете рядом с кроватью, положив руки мне на грудь. От них шло зеленоватое свечение, тусклое, как лампа с почти выгоревшим маслом, и именно оттуда расползалось это странное тепло с покалыванием.

Дежавю. После боя с Корсаковым я тоже вот так очнулся — на спине, с чьими-то руками на груди и полным непониманием, какого чёрта происходит. Только тогда надо мной орудовал обычный лекарь, а сейчас…

Я моргнул, активируя дар.

«Герман Щукин. Маг-целитель. Ранг В. Потолок — А (не достигнут). Эмоциональное состояние: сосредоточенность (67 %), профессиональный интерес (22 %), усталость (11 %).»

Откуда в этой дыре взялся целитель ранга В? Таких обычно расхватывают столичные госпитали или частные клиники для богатых. А тут Рубежный, край Империи, и вдруг маг, который мог бы лечить разного рода графов.

Тут одно из двух: либо Марек продал почку, либо старик чем-то крепко провинился и его сослали на границу вместе со мной.

А ещё «профессиональный интерес» в его эмоциях настораживает. Обычно врачи так смотрят на пациентов, которые по всем правилам должны лежать в гробу, а не на кровати.

Впрочем, по сравнению с врачом, который штопал меня после Корсакова, это совсем другой уровень. Тот был хорош, но работал по старинке: иголка, нитка, бинты и «потерпите, сейчас будет неприятно». А этот просто положил руки, и раны затягиваются сами.

М — магия.

На руке у старика была печать. Зелёная, с органическими узорами, которые напоминали переплетение корней или стеблей какого-то растения. Узор тянулся от запястья до локтя и светился в такт с его ладонями — когда свечение на груди усиливалось, печать разгоралась ярче.

Тепло усилилось. Покалывание превратилось в жжение, потом в зуд, потом снова в покалывание, и я стиснул зубы, чтобы не начать чесаться прямо посреди процедуры.

Помнится, где-то читал, что целительская магия ускоряет естественные процессы организма. Заживление, регенерацию и всё такое. Звучит, вроде как, приятно, пока не понимаешь, что «ускоренное заживление» означает «весь зуд, который ты чувствовал бы неделю, сжатый в несколько минут».

Когда в следующий раз буду подыхать, попрошу, чтобы лечили по старинке: бинтами, мазями и тремя месяцами постельного режима. И чтобы служанки приходили каждый день обрабатывать мне раны мягкими ладошками.

И чтобы говорили нежно так, с придыханием: «Ах, молодой господин, вам же так больно, потерпите ещё немножко…». И наклонялись при этом пониже, чтобы я мог оценить всю глубину их сочувствия.

А потом одна скажет: «Господин, вам нужно расслабиться, давайте я помогу…», и полезет под одеяло проверять, всё ли там зажило как надо. А там как бы ничего и не болело.

Три месяца такого лечения — и я готов буду на новый подвиг. А может даже на два.

Но вместо этого у меня рой муравьёв под кожей и бородатый дед. И не дай бог он полезет под одеяло — голову оторву.

— Руки поднимите, — сказал старик. — Медленно. Хочу посмотреть, как там дела.

Я выполнил просьбу и несколько секунд просто смотрел на них, потому что это были не мои руки. То есть формально мои — те же пальцы, та же форма, тот же размер. Но кожа…

Розовая. Гладкая. Нежная, как у младенца. Ни волдырей, ни ожогов, ни той корки из запёкшейся крови и обугленной плоти, которую я видел в последний раз. Просто новая кожа, которая выросла взамен старой.

Я согнул пальцы. Разогнул. Сжал в кулак. Кожа натянулась и чуть заныла, но послушалась.

— Неплохо, — сказал старик, разглядывая результат своей работы. — Очень неплохо. Ткани приняли магию лучше, чем я ожидал.

— Ну хоть что-то, — выдохнул я. — С даром не повезло, так хотя бы регенерируй как ящерица.

Старик хмыкнул, но ничего не сказал. Убрал руки с моей груди, и свечение погасло. Сразу стало холоднее, и я только сейчас понял, насколько привык к этому теплу за те несколько минут, что был в сознании.

— Господин Ковальски, — сказал целитель, не оборачиваясь. — Воды ему дай. И не ту дрянь, которую вы пьёте, а нормальную, из кувшина на столе.

Я повернул голову и увидел капитана.

Выглядел он паршиво. Лицо серое, осунувшееся, под глазами такие мешки, что в них можно было бы овёс возить. Левая рука на перевязи, и двигался он осторожно, будто боялся, что от резкого движения из него что-нибудь вывалится. Но на ногах. Живой. И в глазах всё та же упрямая злость, которую я видел ещё там, у мельницы.

— Держи, — он протянул мне кружку здоровой рукой.

Я сел, опираясь на локоть, взял кружку и выпил залпом. Вода была прохладной и чистой, и когда она потекла по горлу, я понял, что это лучшее, что я пробовал за обе свои жизни. Серьёзно. Никакое вино, никакой эль, никакие изысканные напитки с президентских приёмов не могли сравниться с этой простой водой из глиняного кувшина. Наверное, так чувствуют себя люди, которых вытащили из пустыни после недели блужданий.

— Ещё.

Марек молча забрал кружку, налил снова и вернул. Я выпил и эту, уже медленнее. Горло наконец отпустило, и голос перестал звучать как предсмертное карканье.

— Сколько я провалялся?

— Полтора дня, — Марек сел на стул у кровати, двигаясь так, будто каждое движение стоило ему отдельного усилия. — Ты отключился там, у мельницы. Мы думали… — он запнулся и махнул здоровой рукой. — Неважно. Гвардейцы одолжили телегу и довезли тебя сюда.

Полтора дня. Неплохо так. В прошлой жизни я как-то проспал двое суток после особенно удачной вечеринки, но там был алкоголь, музыка и минимум две девушки, имена которых я так и не вспомнил. А тут горящая мельница, два десятка трупов и ледяной шип в боку. Разные виды веселья, но организм реагирует похоже.

— Как там наши?

— Соловей второй день рассказывает всем, кто готов слушать, что если бы его взяли, то вы бы управились за полчаса и без единой царапины. А так — позорище, два десятка каких-то оборванцев завалили с трудом, чуть сами не сдохли, и вообще куда катится это поколение воинов.

— А Сизый?

— О, Сизый теперь местная звезда. Ходит за Соловьём и на каждую его историю выдаёт свою: как он в одиночку вырубил первого охранника на мельнице. Ты бы это слышал. Сначала там был один удар, потом появился уклон от ножа, теперь уже какой-то хитрый финт с отвлечением. К ужину он, наверное, дойдёт до того, как голыми руками задушил троих магов.

Я фыркнул.

— Мира?

— Пришла в себя через пару часов после боя. Она где-то здесь, кстати, я её видел утром.

Значит, все живы. Все, кто пошёл со мной на эту безумную вылазку, вернулись обратно. Кто-то помятый, кто-то продырявленный, но ни одного трупа с нашей стороны.

Я откинулся на подушку. Снова этот чёртов потолок с трещинкой. Мы с ним уже как старые знакомые. Может, имя ему дать? Потолочий Потолкович. Или просто Петя.

За окном снова заорала ворона, и солнечный луч сместился, теперь падая прямо мне на лицо. Пришлось отвернуться.

Тем временем старик собирал свои причиндалы в потёртую кожаную сумку. Склянки, мешочки с травами, какие-то металлические штуки, назначение которых я предпочитал не знать. Одна выглядела как помесь щипцов с ножницами, и я искренне надеялся, что она не побывала внутри меня, пока я валялся в отключке.

Целитель возился с застёжкой, но я заметил, как он то и дело поглядывает в мою сторону. Быстро так, искоса, будто изучает что-то, чего не может понять.

— Ладно, я сдаюсь, — сказал я. — Что не так? У меня рога выросли, пока я спал? Или третий глаз на лбу? Скажите сразу, морально я уже готов к чему угодно.

Старик хмыкнул и отложил сумку в сторону.

— Знаете, молодой господин, я ведь начинал полевым лекарем в Восточной кампании, когда вы ещё под стол пешком ходили. Потом был госпиталь в столице, потом частная практика. Повидал всякого — и боевых магов, которых разрывало собственными заклинаниями, и тех, кто попадал под огонь вражеских пиромантов, и что остаётся от человека после встречи с взбесившейся химерой ранга Страж.

— А у вас была очень насыщенная жизнь…

— Это я к тому, что удивить меня сложно. Но когда вас приволокли сюда посреди ночи, я на секунду подумал, что кто-то перепутал адрес. Что им нужен гробовщик, а не целитель. Потому что-то, что лежало на этой кровати, по всем законам медицины и здравого смысла должно было быть трупом.

— А оно взяло и задышало. Какая неловкость.

Старик проигнорировал мой комментарий и начал загибать пальцы.

— Ожоги третьей степени на обеих руках и груди — это раз. Мышцы порваны в трёх местах — это два. Бок пробит насквозь, причём как при этом уцелела печень, я до сих пор не понимаю — это три. Сухожилия на левой руке держались на честном слове — четыре. Лёгкие забиты дымом и копотью так, будто вы решили их законопатить на зиму — пять. И общее истощение организма, будто вас неделю морили голодом и заставляли бегать без отдыха — шесть. Шесть причин, по которым вы должны были умереть. И это только те, что я нашёл за первые десять минут осмотра.

Он растопырил ладонь, демонстрируя все загнутые пальцы, и посмотрел на меня с выражением человека, который ждёт объяснений.

— Да уж… — согласился я. — Денёк вышел так себе.

— Вам бы всё шутить. А я за тридцать два года видел здоровых, крепких мужиков, которые ложились от половины этого списка. Просто закрывали глаза и больше не открывали, потому что тело решало, что с него хватит. Вы же сидите тут, разговариваете и, судя по всему, собираетесь встать и куда-то пойти.

— Ну, просто лежать и помирать от ран кажется мне скучным вариантом.

Старик покачал головой и почесал бороду.

— Знаете, что я думаю, молодой человек? Я думаю, что у вас есть ангел-хранитель. И что этот ангел-хранитель либо очень вас любит, либо очень над вами издевается. Потому что засунуть человека в горящее здание, потом вытащить, потом засунуть обратно, потом снова вытащить — и так шесть раз подряд — это, знаете ли, не забота. Это какой-то извращённый эксперимент.

— Может, ему было интересно, сколько заходов я выдержу, прежде чем рассыплюсь.

— Тогда передайте ему от меня при случае, что он редкостный мудак.

Я чуть не подавился. От деда с профессорской бородой такого не ожидаешь.

— Обязательно передам, — пообещал я, откашлявшись. — При первой же встрече.

— Вот и славно, — он подхватил сумку и направился к двери, но у порога остановился. — Пару дней не нагружайте руки, кожа новая, нежная. Пейте больше воды. И постарайтесь больше не лезть в горящие здания, я хороший целитель, но не чудотворец.

— Постараюсь.

— Ага, — он хмыкнул. — Все так говорят. А потом я их снова штопаю.

— Сколько я должен?

— Уже оплачено. Та пятнистая девица позаботилась, — он кивнул куда-то в сторону. — Щедро заплатила, надо сказать. Хотя, учитывая, сколько работы вы мне задали, можно было бы запросить и побольше.

Дверь закрылась, и в комнате стало тихо. Только ворона за окном всё никак не могла угомониться.

Я посмотрел на Марека.

— Что с химерами?

— Все восемнадцать живы. Капитан гвардейцев лично проследил, чтобы им оказались полную помощь.

— Крюков?

— В городской тюрьме. Гвардейцы забрали его на допрос сразу после того, как всё закончилось. Засыпкина тоже взяли.

— Документы?

Марек помолчал, и по его лицу я понял, что сейчас будет что-то интересное.

— В целости. Твой братец пытался до них добраться, пока ты валялся без сознания.

— И как, преуспел?

— Он очень старался, — Марек чуть заметно улыбнулся. — Но я старался сильнее.

Я представил себе эту картину: Феликс, злой как чёрт после нашей драки, пытается прорваться к бумагам. А на его пути Марек с рукой на перевязи и взглядом, от которого нормальные люди предпочитают отойти в сторону.

— До мечей дошло?

— Почти. Но потом он вспомнил, кто учил его половине тех приёмов, которыми он собирался меня достать, и как-то сразу передумал.

— Разумно с его стороны.

— Я тоже так подумал.

Документы на месте, химеры живы, Крюков в тюрьме. Для ночи, которая началась в вонючем подвале и закончилась горящей мельницей, результат вышел очень даже неплохой.

— Где Мира? — спросил я.

Марек открыл рот, чтобы ответить, но тут за окном что-то мелькнуло, раздался тихий шорох когтей по камню, и на подоконник мягко приземлились две ноги в запылённых сапогах. Следом появилось всё остальное: гибкое тело, пятнистый мех, жёлтые глаза, которые сразу нашли меня и остановились.

— Здесь, — сказала Мира, перешагивая через раму так непринуждённо, будто это был дверной порог, а не окно на втором этаже.

Я несколько секунд просто смотрел на неё, потом на окно, потом снова на неё. В голове крутилось сразу несколько мыслей, и ни одна из них не была «о, как мило, гостья пришла».

— Интересный способ входить в помещение, — сказал я. — Оригинальный. Свежий. Я бы даже сказал — с ветерком.

Мира отряхнула с плеча какую-то паутину и посмотрела на меня с выражением вежливого недоумения. Дескать, а что не так?

— Ты же в курсе, что в этом здании есть дверь? — продолжил я. — Думаю, даже не одна, и уверен, что они исправно работают. Открываются, закрываются, всё как положено. Некоторые люди ими пользуются, представляешь? Заходят, выходят. Никакого лазанья по стенам, никаких прыжков с крыши. Скучно, конечно, зато соседи не пугаются.

— Пока по лестнице поднимешься, вся прислуга вопросами засыпает, — Мира пожала плечами. — А через окно — пять секунд.

— О, так это вопрос эффективности. Понял, принял. А то я уж было подумал, что у тебя аллергия на двери. Или религиозные убеждения какие-нибудь. «Истинный путь воина лежит через форточку», что-то в таком духе.

Марек фыркнул и тут же закашлялся, схватившись за раненый бок. Мира одарила его коротким взглядом, потом снова посмотрела на меня. В уголке её рта что-то дрогнуло, но она удержала лицо.

— Мы на втором этаже, — не унимался я. — Это метров пять от земли, если не больше. Ты по стене забиралась или с соседней крыши прыгала? Просто интересно, для общего развития. Вдруг мне тоже когда-нибудь понадобится экстренно проникнуть к кому-нибудь в спальню.

— Водосточная труба, — сказала Мира. — Она крепкая, а я, в свою очередь, очень легкая.

— Водосточная труба. Конечно. Как я сам не догадался.

Она прошла к единственному стулу у стены и села, закинув ногу на ногу.

Солнечный свет из окна падал на неё сбоку, высвечивая темные пятна на золотистом меху и превращая жёлтые глаза в два кусочка тёплого янтаря. Пылинки кружились вокруг неё, и в этом освещении она выглядела почти… мягкой. Не той смертоносной химерой, которая положила три десятка людей в переулке, а просто симпатичной женщиной, которая пришла навестить знакомого.

Эту странную мысль я отложил на потом.

Марек кашлянул и начал подниматься со стула, морщась от боли в боку.

— Пойду проверю, как там Соловей, — сказал он с интонацией человека, который ищет повод уйти и не особо старается это скрыть. — Вчера он познакомился с местными ветеранами гарнизона, они засели в таверне «сравнивать шрамы», и с тех пор оттуда доносятся только песни и звон посуды.

— Со вчерашнего дня? Они что, вообще не расходились?

— Когда я заглядывал туда ночью, они как раз заказывали четвёртый бочонок и спорили, чья рана от копья была глубже. Трактирщик выглядел одновременно счастливым и напуганным.

— А сейчас?

— А сейчас утро, и судя по звукам с той улицы, они так и не расходились. И это, скажу по своему опыту, очень плохой знак. Значит, они перешли к той стадии, когда Соловей начинает рассказывать про осаду Вышгорода. После этой истории его либо качают на руках как героя, либо бьют табуретками. Зависит от того, служил ли кто-нибудь из слушателей под генералом Красновым.

— А что не так с генералом Красновым?

— Ничего, если не считать того, что Соловей полчаса объясняет, каким он был бездарным идиотом. С подробностями, так сказать.

— Сочувствую генералу.

— Генерал умер двадцать лет назад. А вот тем, кто под ним служил и сейчас сидит за одним столом с Соловьём, я сочувствую гораздо больше.

Капитан доковылял до двери, бросил на Миру короткий взгляд, который я не смог прочитать, и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в комнате стало очень тихо.

Мира сидела неподвижно и смотрела на меня. Я лежал на кровати и смотрел на неё. Между нами было метра три пустого пространства, но почему-то казалось, что гораздо меньше.

— Ну, — сказал я, когда молчание начало становиться неловким. — Ты так и будешь сидеть и сверлить меня взглядом, или всё-таки скажешь что-нибудь? Просто если это какой-то кошачий ритуал, то я не в курсе правил. Может, мне тоже надо молчать и смотреть? Или моргнуть три раза? Подать особый знак хвостом?

Мира не ответила сразу. Вместо этого она поднялась со стула, и я машинально отметил, как она двигается: ни одного лишнего движения, ни одного случайного звука.

Она подошла к кровати и села на край. Не в ногах, не на безопасном расстоянии, а прямо рядом, в полуметре от моего бедра. Матрас просел под её весом, и меня чуть качнуло в её сторону.

Близко. Определённо ближе, чем требовалось для светской беседы.

— Ты идиот, — тихо произнесла она.

— Оу. Мы сразу перешли к комплиментам? Даже без «привет, как себя чувствуешь, рада что не помер»?

— Ты должен был умереть.

— Это я уже слышал сегодня, — я поудобнее устроился на подушке. — От целителя. Он тоже считает, что я нарушил какой-то фундаментальный закон мироздания, продолжая дышать. Вы случайно не коллеги? Может, учились где вместе? Просто подозрительное совпадение формулировок.

Мира проигнорировала мой сарказм. Она смотрела на меня своими жёлтыми глазами, и там, в глубине, что-то происходило. Что-то, от чего мне расхотелось шутить.

— Я повидала много «благородных» людей за свою жизнь, — сказала она медленно, будто каждое слово приходилось выуживать откуда-то издалека. — Лордов в бархатных камзолах. Рыцарей в сверкающих доспехах. Магов с печатями до самых плеч. Все они любили произносить красивые речи. Про честь. Про долг. Про защиту слабых и невинных.

Она замолчала, и я видел, как дёрнулся её хвост. Коротко, резко, будто от укола.

— Но они все находили причину остановиться. Всегда. Каждый раз. «Слишком опасно». «Слишком много риска». «Мы сделали всё, что могли». Благородство — отличная штука, пока за него не приходится платить. А когда приходится счёт, когда нужно отдать что-то своё, кровь там или здоровье, все эти прекрасные люди вдруг вспоминают о важных делах в другом месте.

— Ну, в их защиту скажу, что важные дела действительно иногда случаются…

— Но не у тебя… — перебила меня Мира.

Это прозвучало так, будто она сама не могла в это поверить. Будто я был головоломкой, которая никак не складывалась в понятную картину.

Она подалась ближе, и её рука легла мне на грудь. Пальцы коснулись новой кожи там, где ещё позавчера было месиво из ожогов и волдырей, и я почувствовал, как они подрагивают. Еле заметно, но я был достаточно близко, чтобы различить.

— Я видела тебя там, — продолжила она тихо. — Видела, как ты падал и вставал. Падал и вставал. Снова и снова. Когда ноги уже не держали. Когда руки висели как плети. Когда любой нормальный человек давно лежал бы в грязи и благодарил богов, что ещё жив. А ты поднимался и шёл обратно. В огонь. За ними.

Её пальцы очертили линию одного из шрамов. Того, что тянулся от ключицы к рёбрам.

— Я не понимаю тебя, — сказала она, и в голосе было что-то похожее на растерянность. — Пытаюсь и не могу. Ты не укладываешься ни в одну схему, которую я знаю.

Я мог бы сказать что-нибудь умное. Объяснить свои мотивы, разложить по полочкам, завернуть в красивые слова про долг и справедливость. Наверняка получилось бы убедительно. Может, я даже сам бы поверил.

Но не хотелось. По крайней мере, не сейчас.

— Может, и не надо понимать, — сказал я. — Может, некоторые вещи нужно принять и всё?

Она смотрела на меня долго, не мигая. Зрачки расширились, почти съев радужку, и я заметил, что её дыхание изменилось. Стало чаще, глубже.

Так, Артём. Ты нормальный человек. И тебя совершенно точно не должна привлекать женщина, которая технически является большой кошкой. Это как минимум странно, как максимум — повод для неловкого разговора с будущим психологом. Если в этом мире есть психологи. А если нет, то придётся разбираться с этим самому, что ещё хуже.

И тут я услышал звук.

Сначала я решил, что показалось — может, муха где-то жужжит, или водопроводные трубы гудят, или у соседей кот застрял в форточке и теперь жалуется на судьбу. Но звук шёл не снаружи и не из труб. Он шёл от неё, откуда-то из груди, низкий и вибрирующий, на самой грани слышимости.

Она мурлыкала.

Тихо, непроизвольно, как сытая кошка у камина. Только вот она была не кошкой, а смертоносной химерой. И она сидела на моей кровати, касалась моей груди кончиками пальцев и мурлыкала, глядя на меня глазами, в которых почти не осталось жёлтого.

Забавная ситуация, если вдуматься. Смертоносная химера сидит на моей кровати, касается моей груди и мурлычет, как домашняя кошка. Интересно, что бы сказал на это папочка. Наверное, что-нибудь про честь рода и недопустимость подобных связей.

Хотя нет, стоп. Это я про нормального отца говорю. А зная Родиона Морна, он бы скорее прикинул политические выгоды первого в истории брака между человеком и гепардой. Какие связи это открывает, какие союзы укрепляет, сколько голосов в Совете можно выторговать за такой прецедент.

Так что Мире ещё повезло, что она не из знатного рода. А то ходила бы сейчас с кольцом на пальце и недоумением в глазах, гадая, как её угораздило стать графиней Морн. Бррр…

— Если бы я была человеком… — начала она, и голос у неё дрогнул.

А потом она услышала себя, и это было как наблюдать за человеком, которому на голову вылили ведро ледяной воды. Глаза распахнулись, уши прижались к черепу, и мурлыканье оборвалось на полузвуке, резко, будто кто-то захлопнул дверь.

Она отдёрнула руку так, словно моя грудь вдруг раскалилась докрасна. Вскочила на ноги, сделала два быстрых шага назад, потом ещё один, и вот она уже стоит у окна спиной ко мне.

Хвост метался из стороны в сторону как бешеный маятник.

Я смотрел на её спину и думал, что надо бы что-то сказать. Как-то разрядить ситуацию. Пошутить там, или спросить, всё ли в порядке, или притвориться, что ничего не заметил. Что-нибудь.

Проблема в том, что в моей прошлой жизни не было курсов по теме «Что говорить женщине-гепарде, которая только что мурлыкала на тебя и теперь делает вид, что за окном внезапно появилось что-то невероятно интересное». Упущение, конечно. Надо будет написать учебник, когда всё закончится.

И озаглавить как-нибудь броско: «Межвидовые отношения: практическое руководство для чайников».

Первая глава: «Она мурлычет — это флирт или она собирается тебя съесть?»

Вторая: «Она принесла тебе дохлую крысу на завтрак — как правильно выразить благодарность?»

Третья: «Три часа ночи, она не спит и смотрит на тебя из темноты. Руководство по выживанию».

Я уверен, что это будет бестселлером. Ну а дальше по классике — известность, популярность, мешки с золотом и толпы поклонниц, умоляющих об автографе на груди. Правда, учитывая тематику книги, поклонницы могут оказаться несколько… пушистыми. И с когтями. Что, в общем-то, возвращает нас к главе номер три.

В общем, сейчас ничего умного в голову не приходило. А глупое говорить не хотелось.

Поэтому я просто откинулся на подушку и уставился в потолок. Привет, Петя. Как поживает твоя трещинка? Всё ещё на месте? Отлично. Хоть что-то в этом мире стабильно.

— Целитель сказал, что ты оплатила его услуги, — сказал я в пространство, когда молчание начало давить на уши. — Спасибо. Я так понимаю, маги его уровня берут не дёшево.

Пауза. Я слышал, как она медленно, контролируемо выдохнула.

— Достаточно.

— Достаточно — это «хватит на небольшую лошадь» или «можно было купить дом в столице»?

— Считай это инвестицией, — её голос снова стал почти равнодушным.

— Во что?

— В человека, который меня очень заинтересовал.

Она всё ещё стояла спиной, но плечи чуть опустились, и хвост перестал метаться как безумный. Уши приподнялись, повернулись в мою сторону, ловя звуки, и я понял, что она прислушивается к моему дыханию, пытается понять, как я отреагировал на её… что это вообще было? Минутная слабость хищницы, которая слишком долго жила среди людей и нахваталась человеческих привычек?

Я решил не давить. Не потому что такой благородный, а потому что знал: загнанный в угол зверь кусается. А Мира кусалась очень больно, я видел результаты её работы.

— У меня кое-что для тебя есть, — сказала она, и я услышал, как она роется в кармане плаща.

Гепарда повернулась, и лицо у неё снова было спокойным, собранным, с тем особым выражением, которое я уже научился узнавать: «Сейчас будем говорить о делах, и попробуй только вспомнить, что было минуту назад».

Я не стал вспоминать. По крайней мере, вслух.

Мира подошла к тумбочке у кровати, той самой, на которой стоял кувшин с водой и лежала какая-то тряпка, которой целитель вытирал руки, и положила на потёртое дерево что-то маленькое. Металл тихо стукнул о дерево, и в солнечном луче, который падал из окна, что-то тускло блеснуло.

Я приподнялся на локте, чтобы разглядеть получше, и рёбра немедленно напомнили, что приподниматься пока не стоит. Проигнорировал. Рёбра у меня теперь в вечных должниках, столько раз их ломали и чинили, что они уже должны привыкнуть к неудобствам.

На тумбочке лежала медаль. Или медальон, я не сразу понял разницу. Тёмный металл, почти чёрный, с лёгким отливом в синеву, размером с крупную монету или небольшое яйцо. На одной стороне — волчья голова, оскаленная, с острыми ушами и глазами, которые, казалось, следили за мной даже с плоской поверхности металла. На другой — руны, мелкие и угловатые, похожие на царапины когтей по камню.

Я не мог их прочитать, но что-то в их форме казалось знакомым, будто я видел похожие символы где-то раньше. Может, в книгах, которые листал прошлый владелец этого тела.

По краю медали шёл узор из переплетённых линий, тонких и точных, явно работа мастера, который знал своё дело. Я присмотрелся и понял, что это не просто узор, а стилизованные фигуры: волки с задранными мордами, кошки в прыжке, птицы с распростёртыми крыльями, какие-то существа, которых я не узнал — может, змеи, может, рыбы, может, что-то совсем экзотическое. Все они переплетались, перетекали друг в друга, создавая бесконечную цепь.

Красивая вещь. Старая, судя тёмному налёту на металле и лёгким потёртостям на выступающих частях. Такие потёртости появляются, когда вещь долго носят, когда её часто берут в руки или когда она переходит от владельца к владельцу.

— Что это?

Мира не ответила сразу. Подошла к окну, опёрлась бедром о подоконник и скрестила руки на груди. Свет падал на неё сбоку, и я снова заметил, как он играет на пятнистом меху, как подсвечивает янтарные глаза, как очерчивает линию скулы и подбородка.

Красивая. Странной, нечеловеческой красотой, но красивая.

— Медальон «Друга стаи», — сказала она наконец. — Высшая награда, которую Союз Свободных Стай может дать не-химере.

Я взял медаль с тумбочки. Металл оказался тяжелее, чем выглядел, и в нём ощущалось что-то ещё — лёгкая вибрация на грани восприятия. Будто внутри была заточена капля магии.

— За всю историю Союза такую медаль заслужили всего девять человек, — продолжала Мира. — Как понимаешь, людей, которые рисковали всем ради химер, не так много. А тех, кто при этом жил достаточно долго, чтобы получить награду — ещё меньше.

Я повертел медаль, разглядывая волчью голову. Оскал был не злым, скорее предупреждающим. Мол могу укусить, но пока что не буду.

— И за что их давали?

— Да по-разному. Один человек был целителем, который двадцать лет лечил химер в трущобах бесплатно, рискуя каждый день получить нож в спину. Другой была женщина, которая прятала беглецов во время Большой Охоты, когда за укрывательство полагалась смерть. Её повесили, когда нашли тайник, но она успела спасти больше сотни жизней.

Мира помолчала, глядя в окно.

— Последний раз «Друга стаи» вручали сорок лет назад Имперскому генералу Волошину. Ему приказали уничтожить химерскую деревню вместе со всеми жителями, но он отказался это делать…

— И что с ним стало?

— Казнили за измену. Публично, на главной площади столицы.

Я посмотрел на медаль, потом на Миру.

— То есть ему вручили награду посмертно?

— Да.

— Это должно меня обнадёжить или напугать? Потому что пока звучит как намёк, что мне стоит заранее выбрать гроб и место на кладбище.

Мира фыркнула, и это было почти смешком. Ну почти…

— Это просто исторический факт. Люди, которые помогают химерам вопреки приказам, вопреки выгоде, вопреки здравому смыслу, редко доживают до старости. Мир так устроен, и я не собираюсь делать вид, что это не так. Ты заслуживаешь знать, во что ввязываешься.

— Спасибо за честность. Я прямо чувствую, как оптимизм переполняет меня через край. Сейчас встану и пойду заказывать памятник. Что-нибудь скромное, с эпитафией «Он хотел как лучше, а получилось как всегда».

На этот раз Мира улыбнулась. Не той хищной улыбкой, которую я видел в бою, а чем-то более мягким, более человечным.

— Это не просто побрякушка, — сказала она серьёзнее. — Не сувенир и не безделушка для коллекции. Любая химера Союза, увидев этот знак, обязана помочь носителю. Не «может помочь, если настроение хорошее», а именно обязана. Это закон старше большинства человеческих государств.

Она отошла от окна и начала расхаживать по комнате. По тому, как она жестикулировала, я понял — тема для неё важна. По-настоящему важна.

— Если тебе негде ночевать, любой дом откроет двери. Если нечего есть — накормят, даже когда самим не хватает. Если нужна защита — вступятся, даже рискуя собой. А информация и контакты, за которые другие платят годами и целыми состояниями, для тебя будут бесплатными.

— Звучит как членская карточка очень эксклюзивного клуба, — сказал я, всё ещё вертя медаль в пальцах. — Только вместо скидок в ресторанах — скидки на спасение жизни.

— Можно и так сказать. Только вступительный взнос измеряется не в золоте.

— А в чём?

Мира остановилась и посмотрела на меня. Прямо, без увиливания.

— В крови. В готовности рисковать. В том, чтобы делать правильные вещи, когда проще и безопаснее было бы отвернуться.

Я замолчал, потому что отвечать на такое шуткой казалось неправильным.

Медаль лежала на моей ладони, тёплая и тяжёлая, и волчья голова скалилась, будто говорила: «Ну что, человек, готов соответствовать?». А я как бы понятия не имею, готов или нет.

— Кто принял это решение? — спросил я. — О награде. Ты сама или…

— Совет Стай. Семь старейшин, по одному от каждого крупного клана. Волки, кошки, птицы, змеи, медведи, лисы и… — она запнулась. — И смешанные. Те, кто не принадлежит ни к одному виду полностью.

— И когда они успели проголосовать?

— Вчера ночью, пока ты валялся без сознания и пугал целителя своим упрямым нежеланием умирать. Мы провели срочное заседание через магическую связь.

Я попытался представить себе эту картину: семь химер, каждая — глава целого клана, сидят где-то в разных концах мира и обсуждают какого-то семнадцатилетнего придурка. Так себе вечер пятницы.

— И что, вот так просто взяли и решили? «А давайте наградим этого идиота, который чуть не зажарился заживо ради кучки незнакомых химер»?

— Ага. Причем, единогласно.

Я моргнул.

— Единогласно?

— Все семь голосов. Без обсуждения, без споров, без «а давайте подождём и посмотрим». Просто семь «за» и ни одного «против».

Это была… Неожиданно? Слишком слабое слово. Невероятно? Ближе, но всё ещё не то

Судя по тому, что я знал о Союзе из обрывков разговоров и редких книг, которые попадались прошлому владельцу этого тела, там не очень-то жаловали людей. И не без причины. Столетия охоты, когда на химер устраивали облавы как на диких зверей. Столетия рабства, когда их продавали на рынках рядом с лошадьми и коровами. Столетия презрения, унижения и насилия, которые не забываются за одно поколение. Всё это создало определённую репутацию для человечества в целом и для аристократов в особенности.

И вот семь старейшин, каждый из которых наверняка потерял кого-то из-за людей — друзей, родных, может быть детей — единогласно голосуют за то, чтобы наградить человека. Причем, не просто человека, а наследника великого дома, представителя той самой знати, которая веками охотилась на их народ.

— Они знают, кто я? — спросил я медленно. — Что я Морн? Сын графа, наследник, и всё такое?

— Знают. Я доложила полностью, без утайки. Имя, титул, семья, история.

— И всё равно?

— И всё равно.

Мира снова села на край кровати. Не так близко, как раньше, но и не на безопасном расстоянии. Просто села, как садятся рядом с кем-то, кого уже не считают чужаком.

— Мой создатель, старейшина Велимир, сказал на заседании интересную вещь. Что человек не выбирает свою кровь — он выбирает поступки, которые совершит. Что ты мог уйти, когда стало опасно, но остался. Мог остановиться, когда тело отказало, но всё равно продолжил. Мог спасти одного-двух для очистки совести, но спас их всех. И что ему плевать, чей ты сын. Важно только то, что ты сделал.

Она помолчала.

— Старейшина Воронов ненавидит людей больше всех в Совете. И это не преувеличение — он буквально ненавидит вас всей душой. И у него есть на то причины, о которых я не буду рассказывать. Так что когда он голосует за то, чтобы наградить человека, — это что-то да значит.

Медаль лежала у меня на ладони. Волчья голова скалилась, руны поблёскивали в солнечном свете, переплетённые фигуры животных бежали по краю бесконечным хороводом. Не просто кусок металла, а признание от тех, кто имел все основания ненавидеть таких, как я.

— Спасибо, — сказал я наконец. — Передай Совету… передай, что я постараюсь не опозорить эту штуку. Не обещаю, что получится, учитывая мой талант влипать в неприятности, но на самом деле постараюсь.

Мира кивнула и встала с кровати. Движение было плавным, кошачьим, и я в очередной раз поймал себя на том, что слежу за ней взглядом. Плохая привычка. Надо с ней что-то делать. Потом. Когда-нибудь. Может быть.

— А теперь давай поговорим о делах, — её голос вновь стал собранным. — Ты нашёл что-нибудь в кабинете этого ублюдка-химеролога? Какие-нибудь документы, доказательства, связи с людьми за пределами этого города?

Переход был резким, но я был ему благодарен. Слишком много эмоций для одного утра, слишком много всего, что нужно переварить. Пора вернуться к чему-то понятному и знакомому. К политике, интригам и планированию того, как сделать жизнь плохих людей максимально неприятной. Тут я чувствовал себя гораздо увереннее.

— Марек, — позвал я чуть громче.

Дверь открылась почти сразу, без стука и без паузы. Я не удивился. За эти недели я успел изучить капитана достаточно, чтобы знать: он не ушёл успокаивать Соловья. Стоял в коридоре и ждал, пока понадобится. Такой уж он человек — знает, когда нужно быть рядом, и когда лучше держаться на расстоянии.

— Принеси документы. И воды ещё, если не сложно. В горле до сих пор как наждаком прошлись.

Марек кивнул и исчез за дверью. Через минуту он вернулся с бумагами в одной руке и кувшином в другой. Поставил всё на тумбочку, налил мне воды в кружку и отступил к двери, давая понять, что будет снаружи.

Я сел на кровати, опершись спиной о изголовье и подложив под поясницу подушку. Руки слушались, хоть и были слабее, чем хотелось бы. Голова работала, что само по себе было приятным сюрпризом после полутора дней в отключке.

Бумаги из мельницы. Те самые, которые я собирал, пока вокруг всё горело и рушилось. Те самые, из-за которых Феликс пытался меня зарезать.

Мира подтащила стул ближе к кровати и села, глядя, как я раскладываю документы веером. Накладные, счета, маршруты, списки «товара» с именами и ценами. Обычная бухгалтерия, если не знать, что за ней стоит.

— Видишь этот знак? — я ткнул пальцем в угол одного из листов, где красовалась волчья голова с тремя звёздами. — Старый герб Волковых. Они использовали его до возвышения, когда ещё были мелким родом на западных границах. Сейчас мало кто помнит, но я видел его раньше. На запонках старого герцога.

Мира наклонилась ближе, разглядывая символ.

— Волковы, — повторила она медленно. — Один из двенадцати великих домов.

— Именно. Хранители западных границ, владельцы торговых портов. Семья, с которой мой отец выстраивал союз. Родители моей бывшей невесты.

Я бросил очередной лист на стопку.

— И, как выяснилось, спонсоры сети по торговле живыми существами.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

На каждом втором листе в углу красовался тот самый герб. Волчья голова скалилась с бумаги, и три звезды над ней поблёскивали золотой краской.

— Вот это… — сказал я вслух, больше для себя, чем для Миры. Мне нужно было проговорить это, выстроить логическую цепочку, убедиться, что я ничего не упускаю, — старый герб Волковых, который они использовали до возвышения. Редкий, малоизвестный, но всё ещё их. Это — связь и единственная улика.

— Но?

— Но это практически ничто.

Я отложил бумаги и потёр переносицу. Глаза уставали быстрее, чем хотелось бы — ещё одно напоминание, что тело пока не в форме.

— Это Великий Дом, один из двенадцати столпов Империи. Против них с косвенными уликами не попрёшь. Адвокаты скажут, что кто-то использовал старый символ без ведома семьи. «Ах, какой-то мелкий чиновник порочит честь нашего древнего рода! Мы понятия не имели!»… и попробуй докажи обратное.

Мира кивнула, понимая, к чему я веду.

— Чтобы тронуть Волковых, нужны железные доказательства — подписи главы рода, печати с личным гербом, свидетели, которых нельзя купить или запугать. А у нас что? Бумажки со старым гербом и слово магистрата, который скажет всё что угодно, лишь бы смягчить свой приговор.

— Крюков может дать показания.

— Может, если доживёт до суда. Но даже тогда, кто поверит показаниям работорговца против слова Великого Дома? У Волковых армия адвокатов, связи в Сенате и друзья при дворе. Они раздавят любое обвинение, а того, кто его выдвинул, похоронят заживо. В лучшем случае политически, в худшем — буквально.

Мира молчала, обдумывая мои слова.

— Так что ты предлагаешь? — спросила она наконец.

Я собрал бумаги обратно в стопку.

— Придержать их до поры, до времени. Если подождать и собрать больше — можно будет ударить так, чтобы они не отмылись. Найти других свидетелей. Проследить денежные потоки до конкретных счетов. Связать герб с приказами, а приказы — с именами. Выстроить цепочку доказательств настолько крепкую, что никакие адвокаты её не разорвут.

Мира внимательно слушала мои доводы.

— Ты не собираешься действовать сгоряча…

— Месть сгоряча — это для идиотов и героев сказок. Красиво выглядит в песнях, когда благородный рыцарь врывается в замок злодея и рубит всех направо и налево. В реальности такой рыцарь обычно заканчивает с арбалетным болтом в спине, потому что злодеи не сидят и не ждут, пока их придут убивать.

Я потянулся за кружкой с водой и отпил глоток.

— Я же предпочитаю действовать холодно, расчётливо и максимально болезненно для моих врагов. Это будет месть, от которой нельзя отмахнуться, откупиться или свалить на стрелочника. Такая, которая бьёт не в лицо, а в самое уязвимое место — в репутацию, в деньги, в связи, которые строились поколениями.

— И сколько времени это займёт?

— Не знаю. Месяцы, может быть годы. Столько, сколько понадобится.

Я поставил кружку обратно на тумбочку.

— Волковы торгуют химерами. Это факт, который я теперь знаю. Рано или поздно я это докажу так, чтобы комар носа не подточил. И тогда они заплатят. Не сегодня. Может быть, не завтра и не через год. Но заплатят. За каждую клетку, за каждый ошейник, за каждого ребёнка, которого продали как скотину на рынке.

Мира молча кивнула. В её глазах было что-то похожее на одобрение. Или на понимание. Может, на то и другое сразу.

— У меня будет к тебе просьба, — добавил я. — Ты ведь возвращаешься в Союз?

— Да. Там где-то сидят те, кто сливает информацию наружу. Кто помогает охотникам находить наших. Кто продаёт своих за человеческое золото. Я найду их.

— Если по дороге попадётся что-нибудь на Волковых — любые связи, контакты, документы, имена — дай мне знать.

— Договорились.

Она встала со стула и направилась к окну. У подоконника Мира остановилась. Несколько секунд просто стояла, глядя на улицу внизу, на крыши домов, на небо. Плечи чуть напряглись, хвост качнулся из стороны в сторону.

— Когда закончишь в Академии, — сказала она, не оборачиваясь, — если захочешь… в Союзе тебя примут.

И прежде чем я успел ответить, она перемахнула через подоконник и исчезла.

Я несколько секунд смотрел на пустое окно. Занавеска колыхалась от лёгкого ветерка, и где-то на улице всё ещё чирикали птицы, и жизнь шла своим чередом, будто ничего не произошло.

Медаль лежала на тумбочке. Волчья голова всё так же скалилась.

— Это было приглашение погостить? — спросил я вслух, обращаясь к потолку, — или меня только что попытались завербовать?

Петя, как обычно, промолчал. Бесполезный собеседник. Надо бы найти потолок поразговорчивее.