Восхождение Морна. Том 2

Глава 2 Наследник не просит. Наследник предлагает

Сизый дёрнулся так, будто его ткнули раскалённой кочергой.

— Вопросы? Какие ещё, нахрен, вопросы?

Голос сорвался на последнем слове, перья на загривке встопорщились, и он попятился к стене, будто хотел врасти в камень и исчезнуть.

Мира не ответила. Она отвернулась к столу, порылась в бумагах и вытащила ту самую деревянную фигурку, которую я заметил раньше. Птичка размером с большой палец, грубо вырезанная, с облупившейся синей краской на крыльях.

— Три года назад ты взял контракт на охрану каравана, — сказала она, не глядя на Сизого. — Южный тракт, торговый маршрут. Пятеро химер в команде.

Голос был ровный, почти скучающий. Как у следователя, который зачитывает протокол допроса в сотый раз за день. Но я видел, как напряглась её спина под курткой и как кончик хвоста подёргивается мелкой дрожью.

— Ты был у них старшим.

Это был не вопрос. Это было обвинение.

Сизый побледнел. Я не знал, что голуби вообще могут бледнеть, но вот оно: кожа вокруг клюва посерела, сам клюв стал почти белым, а перья прижались к телу так плотно, что он будто уменьшился в размерах.

— Откуда ты…

— Керра, Вихрь, Грач, — перебила Мира. Голос изменился, стал глуше и напряжённее, будто каждое имя давалось ей с усилием. Она загибала пальцы, перечисляя. — Ты. И ещё одна молодая химера. Ласточка по имени Ласка.

Сизый дёрнулся так, будто она его ударила.

— Откуда ты знаешь про Ласку?

Мира подняла деревянную фигурку. Птичка лежала на её ладони, маленькая, с криво вырезанными крыльями. Детская работа, но видно было, что делали старательно, с любовью.

— Это она сделала. Подарила мне перед уходом, перед тем как присоединиться к вашей стае.

Голос у неё дрогнул на последних словах, совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Я три года работала на другом континенте. Глубокое прикрытие, никаких контактов с домом. Когда вернулась, узнала, что Ласка пропала и что её давно записали в погибшие вместе с остальными.

Она сжала фигурку в кулаке.

— Начала искать и выяснила, что один из той пятёрки выжил. Голубь по кличке Сизый, который сбежал от работорговцев и несколько лет скитался по задворкам Империи. Нашла твой след довольно быстро, ты не особо прятался. Но когда добралась до места, тебя уже продали за долги и увезли сюда.

Она повернулась к Сизому, и в её янтарных глазах было что-то такое, от чего даже мне захотелось отступить на шаг.

— Ласка — моя младшая сестра.

Сизый смотрел на фигурку, и клюв у него приоткрылся, но слова застряли где-то в горле. Несколько секунд он просто стоял и пялился, будто пытался понять, как эта деревяшка оказалась здесь, в вонючем подвале заброшенной красильни, в руках у незнакомой кошки.

— Она говорила про сестру, — выдавил он наконец. — Говорила, что у неё есть сестра где-то далеко. На каком-то важном задании. Говорила, что они похожи, хотя совсем разные. Я тогда не понял, как это возможно…

Он осёкся и посмотрел на Миру. На кошачью морду с пятнистой шерстью. На острые уши, прижатые к голове. На когти, которые медленно выдвигались из подушечек пальцев.

— Гепард и ласточка, — сказал он медленно, будто сам не верил в то, что говорит. — Один создатель. Одна семья.

— Да.

Одно слово, короткое и тяжёлое.

И тут Сизого будто подкосило.

Он попятился, споткнулся о какой-то ящик, врезался спиной в стену и сполз на пол. Медленно, как марионетка, у которой обрезали нитки. Крылья безвольно распластались по грязным камням, голова упала на грудь.

— Твою мать…

Он повторил это раза три, каждый раз тише. Будто мантру, которая должна была защитить от реальности.

Не защитила.

Я активировал дар и посмотрел на Миру.

«Эмоциональное состояние: боль (31 %), надежда (22 %), гнев (19 %), что-то ещё (28 %)».

Это «что-то ещё» росло с каждой секундой. Тёмное, острое, опасное. Я не мог определить, что именно, но мне это не нравилось.

Мира сделала шаг к Сизому. Потом ещё один.

— Она была самой молодой в вашей стае.

Голос стал ниже, и я услышал в нём что-то новое. Вибрацию, которая шла откуда-то из груди. Не совсем рычание, но уже близко.

— Самой неопытной. Это был её первый серьёзный контракт.

Ещё шаг. Когти скребнули по камню.

— И ты её туда потащил.

Вот теперь она рычала. По-настоящему, не скрываясь. Низкий, утробный звук, от которого хотелось попятиться и вжаться в стену. Человеческие слова выходили из горла вперемешку с этим рыком, и звучало это жутко.

— Я не знал!

Сизый вскинул голову с отчаянием в глазах.

— Клянусь, я проверял! Контракт был чистый! Заказчики проверенные! Маршрут согласован с гильдией!

— Маршрут привёл вас в засаду.

Мира остановилась прямо над ним и присела на корточки, опустившись на его уровень. Рычание стало тише, но никуда не делось — просто ушло глубже, превратилось в постоянный фон, в вибрацию, которую я чувствовал скорее грудью, чем слышал ушами.

— Ты был старшим. Ты отвечал за всех.

Она наклонилась ближе, и Сизый вжался в стену так, будто хотел продавить её насквозь.

— Ты должен был её защитить, но не справился.

Сизый открыл клюв, но она не дала ему сказать ни слова.

— Моя сестра оказалась в клетке. Из-за тебя.

Последние слова она выплёвывала сквозь рычание, и половина звуков тонула в этом рыке.

Я активировал дар и глянул на показатели. Гнев подскочил до сорока семи процентов и продолжал расти. Боль держалась на двадцати девяти, а вот расчёт упал до восьми. Это было плохо, потому что когда у профессионального убийцы расчёт падает ниже десяти, эмоции берут верх над разумом.

А когда эмоции берут верх у существа, которое за минуту вырезало два десятка вооружённых людей, рядом лучше не стоять.

Сизый вжался в стену и молчал. Я глянул на его показатели и увидел то, что ожидал: страх на двадцати процентах, а вот вина зашкаливала за шестьдесят. Он не просто боялся Миры. Он был с ней согласен.

Именно он был старшим и именно он взял Ласку на задание, которое оказалось ловушкой. Всё это было правдой, и судя по показателям, последние три года Сизый твердил себе это каждый день. Не важно, что он не мог этого знать, не важно, что проверял заказчиков и маршрут, не важно, что сам едва выжил. В этом была его вина.

Марек стоял у стены с рукой на рукояти меча и явно не знал, что делать. Соловей замер на тюфяке и даже не пытался шутить, что само по себе было тревожным знаком.

А Мира смотрела на Сизого, и я видел, как дрожат её пальцы и подёргивается кончик хвоста. Она балансировала на грани между желанием разорвать его на части и пониманием, что он нужен ей живым. Пока нужен.

Гнев дошёл до пятидесяти четырёх процентов. Расчёт упал ниже пяти.

— Хватит.

Я поднялся и шагнул вперёд, перекрывая ей путь к голубю. Не самое умное решение в моей жизни, если подумать. Встать между разъярённой кошкой-убийцей и её добычей — это примерно как сунуть руку в капкан и надеяться, что его заклинит.

Мира уставилась на меня. Зрачки сузились в щёлки.

— Отойди.

— Нет.

— Это не твоё дело, Морн.

— Моё. Он моя собственность, помнишь?

Формально это было правдой, Сизый юридически принадлежал мне со всеми вытекающими правами и обязанностями. Но я сказал это не ради юридической точности. Мне нужно было её остановить, а апелляция к закону работает лучше, чем апелляция к морали. Особенно с теми, кто привык решать проблемы когтями.

— Уйди.

Она чуть присела, смещая центр тяжести вниз. Я видел такую стойку у бойцов за секунду до атаки.

— Я не хочу тебя ранить.

— И не ранишь.

Я смотрел ей прямо в глаза и не собирался отводить взгляд. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили меня кое-чему, и одна из этих вещей была простой: хищники атакуют тех, кто показывает страх, а тех, кто стоит спокойно и смотрит в ответ, они сначала оценивают. Ну или сразу убивают, тут как повезёт. Но мне почему-то казалось, что Мира из первой категории.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал я ровно. — Сестра пропала три года назад. Ты искала её, и вот наконец появился кто-то, кто был там, кто видел, кто, может быть, виноват.

Рычание в её горле стало тише. Не прекратилось, но отступило.

— Тебе хочется сорваться и сделать больно. Это нормально, я бы тоже хотел на твоём месте… Но он не враг. Он такая же жертва. Его тоже ловили, держали в клетке, продавали. Три года он жил с этим. Три года слышал её голос каждую ночь.

Гнев в её показателях дрогнул. Пятьдесят один… сорок восемь… сорок четыре…

— Если ты убьёшь его сейчас, то ничего не узнаешь. Ни где её держали, ни куда увезли, ни жива ли она вообще. Ты правда этого хочешь?

Мира стояла передо мной, и я видел, как она борется с собой. Когти на её пальцах то выдвигались, то втягивались, выдавая внутреннюю борьбу, которую она пыталась скрыть за неподвижным лицом. Несколько долгих секунд разум боролся с инстинктом, а потом её плечи чуть опустились.

— Ладно, — голос был хриплый, будто она выдавливала слова через силу. — Ладно…

Она отступила на шаг, потом ещё на один, и наконец села на край стола, скрестив руки на груди. Взгляд, которым она смотрела на Сизого, нельзя было назвать дружелюбным, но хотя бы без немедленного желания убить. Уже прогресс.

Голубь всё это время сидел у стены, обхватив себя крыльями и глядя куда-то в пол. Когда он заговорил, голос у него был тихий и надтреснутый.

— Я любил её. Ласку. По-настоящему любил, врубаешься? Когда её тащили к клетке, она кричала моё имя, но я… я валялся мордой в грязи с тремя ублюдками на хребте и не мог ни хрена сделать.

Несколько секунд он просто сидел и смотрел в пол, собираясь с силами, а потом поднял голову и посмотрел прямо на Миру.

— Я три года живу с этим дерьмом. Каждую ночь слышу, как она орёт, каждый день башка гудит от мыслей, что мог бы по-другому всё провернуть. Так что не надо мне тут предъявы кидать, я сам себе предъявляю похлеще твоего.

Мира слушала молча, и я глянул на её показатели. Гнев медленно отступал, уступая место чему-то другому. Не жалости, скорее узнаванию. Она смотрела на Сизого и видела в нём то же самое, что чувствовала сама.

— Что с ней случилось после засады? — спросила она наконец. — Что они сделали с Лаской?

В подвале стало очень тихо, только где-то капала вода и потрескивал фитиль в масляной лампе. Сизый поднял на неё глаза и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

— Нас не убили сразу. Забрали живыми и держали вместе несколько месяцев в каком-то подвале, похожем на этот, только хуже. Надели ошейники с ментальной дрянью, которая волю выжигает, и каждый день приходили ломать.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь стену.

— Ласка сломалась первой, недели через две или три, там хрен разберёшь со временем. Я по ночам слышал, как она воет в соседней клетке, сначала громко, потом всё тише, а потом вообще затихла. Просто лежала и пялилась в стену, будто никого вокруг нет. Когда за ней пришли, она даже не дёрнулась, встала и пошла за ними, как собачка на поводке.

Мира слушала молча, и я видел, как мелко дрожат её руки.

— Я держался дольше. Сколько точно, не скажу, дни сливались в одну кашу, башка постоянно гудела от этой дряни. Но однажды охранник облажался, не проверил замок на ошейнике, и я рванул. Бежал несколько дней, падал, поднимался, снова бежал. Очнулся в каком-то овраге, весь в грязи и засохшей крови.

Сизый поднял голову и посмотрел Мире прямо в глаза.

— Она была жива, когда её увозили. Сломана, но жива.

Мира замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как она перестала дышать на несколько долгих секунд. Она пришла сюда, готовая услышать, что сестру убили. Несколько месяцев думала, что Ласка мертва. А теперь…

— Куда её увезли? — она говорила хрипло и тихо, едва выдавливая слова.

— Не знаю. Меня к тому моменту уже держали отдельно. Слышал только, как телега выезжает со двора, скрип колёс, и… всё.

Мира задавала вопросы ещё минут десять, и с каждым из них надежда в её глазах угасала всё больше. Она спрашивала методично, профессионально, выжимая из Сизого каждую каплю информации, но капель было слишком мало, и все они вели в никуда.

Река? Сизый слышал плеск воды на второй или третий день, но в этих краях рек десятки, и любая из них могла оказаться той самой. Баржа? Да, их перегружали, он помнил скрип досок под ногами и запах тины, но куда она шла, вверх по течению или вниз, он понятия не имел. Овраг, в котором он очнулся? Где-то в лесу, но он блуждал несколько дней в полубреду, прежде чем выбрался к границе, и восстановить маршрут было невозможно.

Голос Миры становился тише с каждым вопросом, а паузы между ними всё длиннее. Потом она замолчала совсем.

Я смотрел, как она отворачивается к столу и опирается на него обеими руками, низко опустив голову. Плечи напряжены, спина сгорблена под плащом. Так выглядят люди, которые добрались до конца дороги и обнаружили там глухую стену.

Несколько месяцев Мира искала сестру. Несколько недель просидела в этом подвале, выслеживая Засыпкина и его людей. И вот единственная ниточка, которая могла привести её к Ласке, оборвалась в руках. Сизый ничего не знал. Не потому что не хотел говорить, а потому что правда не помнил.

Деревянная фигурка птицы затрещала в её пальцах, и из горла Миры вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не рычание, что-то другое, более человеческое. Звук, который издаёт живое существо, когда боль становится слишком сильной для слов.

Я посмотрел на неё через дар и увидел то, что ожидал. Отчаяние под сорок процентов, боль под тридцать, а расчёт почти на нуле. Она не знала, что делать дальше. Впервые за весь вечер передо мной стояла не хищница, способная вырезать два десятка вооружённых людей за минуту, а просто женщина, которая потеряла последнюю надежду найти сестру.

Марек стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Соловей сидел на своём тюфяке, и впервые за всё время, что я его знал, не пытался отпустить какую-нибудь шуточку. Даже Сизый молчал, глядя на Миру с выражением, в котором вины было куда больше, чем страха.

Тяжёлая тишина висела в воздухе, и никто не знал, что сказать.

А я смотрел на карту на стене. На красные кружки и чёрные крестики, на линии, соединяющие города и деревни. На надпись «Засыпкин, магистрат. Транзит» возле кружка, который обозначал Рубежное.

И думал.

Сизый не помнил, куда его везли. Это было логично. Он сидел в клетке под брезентом, с ошейником на шее, и ментальная магия превращала его мозги в кашу. Жертва не видит дороги, по которой её тащат на бойню.

Но кто-то видел.

Клинов был пешкой, мелкой сошкой, которая выполняла приказы и получала свою долю. Он мог знать какие-то детали, но не картину целиком. А вот тот, кто организовывал транзит, кто договаривался с перекупщиками, кто годами крутил эту машинку и смазывал нужные шестерёнки золотом… Этот человек знал всё. Маршруты, явки, имена покупателей.

Засыпкин.

Лысый ублюдок сидел в своём особняке, уверенный, что победил. Суд завтра утром, приговор предрешён, а единственный свидетель его грязных делишек скоро будет болтаться в петле. Чего ему бояться?

Вот только у меня был козырь, о котором магистрат не знал. Точнее, знал, но не догадывался, как я собираюсь его использовать.

Я позволил себе улыбку.

— Что тут смешного? — Мира подняла голову и посмотрела на меня сначала с непониманием, потом с раздражением.

— Ничего, — я пожал плечами. — Просто подумал кое о чём.

— О чём?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Кажется, я знаю, на кого нам нужно надавить. И у меня есть кое-кто, кто может в этом помочь.

Охрану я засёк за две улицы до особняка.

Двое у парадного входа, стоят по обе стороны от крыльца и старательно изображают бдительность. Третий прохаживается вдоль забора с таким скучающим видом, будто его поставили сюда в наказание за какой-то давний проступок. Шаги размеренные, взгляд блуждает где-то поверх крыш, и каждые полминуты он останавливается, чтобы поковырять в зубах.

И вот такие профессионалы охраняют наследника великого дома? Удивительно, что нас всех до сих пор не перебили.

Я остановился в тени между домами и прислонился к стене, разглядывая особняк.

Красивое здание. Двухэтажное, из белого камня, с коваными решётками на окнах и черепичной крышей, которая даже в лунном свете отливала благородной медью.

Магистрат расстарался для дорогого гостя. Наверняка это лучший дом в городе, не считая его собственного. Интересно, сколько Засыпкин заплатил за эту показуху? Или просто выселил хозяев на недельку, пообещав компенсировать неудобства? С него станется.

Отличный план, Артём. Пробраться ночью в дом к брату, который тебя ненавидит, и предложить ему сделку. Что может пойти не так?

Да почти ничего, если подумать. Есть, конечно, шанс, что Феликс сам стоит за сегодняшним покушением, что это он отдал приказ арбалетчикам, и тогда я сейчас лезу прямо в пасть к волку. Но нет. Не сходится. Феликс слишком умён для такой грубой работы, он весь в отца. Играет в долгую, просчитывает последствия, никогда не делает того, что может потом аукнуться.

А мёртвый брат — это проблема. Большая, жирная проблема. Расследование, вопросы от отца, имперские следователи с их дотошностью. Они начнут копать и найдут много интересного. И даже если Феликс выкрутится — пятно останется. А пятна на репутации в нашей семье не прощают.

Нет, Засыпкин действовал сам. Запаниковал, когда я не сдался, и решил форсировать события. Не подумал своей лысой башкой, что покушение на наследника великого дома — это совсем другой уровень проблем.

И теперь у меня есть козырь, о котором Феликс пока не знает. Осталось только правильно его разыграть.

Мира скользила где-то справа, в тенях между домами. Я её не видел и не слышал, но знал, что она там. Иногда что-то мелькало на самом краю зрения, неуловимое движение, которое могло быть кошкой, могло быть тенью от ветки, а могло быть химерой-убийцей, способной вырезать два десятка вооружённых людей за минуту. Стоило повернуть голову — пусто. Только лунный свет на булыжниках и тишина.

Полезный навык. И немного жуткий, если честно. Идёшь по ночному городу, а где-то рядом крадётся хищник, который разорвал бы тебя на куски раньше, чем ты успел бы моргнуть. И эта хищник сейчас на твоей стороне.

Кажется.

Я обошёл особняк с тыла, держась вдоль стены соседнего дома. Здесь было темнее, фонари не доставали, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь булыжник или кучу мусора. Богатый квартал, но даже в богатых кварталах есть задворки, куда не заглядывают приличные люди.

Чёрный ход нашёлся за кухней, в глухом закутке между основным зданием и какой-то пристройкой. Старая дверь, рассохшаяся и покосившаяся на петлях, с замком, который видал лучшие дни ещё при прошлом императоре.

Я достал из-за пояса узкую полоску металла. Подарок Соловья, который сунул мне её перед уходом со словами «на всякий случай, наследник». У него был целый набор таких штук, разных форм и размеров, и он обращался с ними так нежно, как иные обращаются с фамильными драгоценностями.

«Это не отмычки,» — сказал он тогда, заметив мой взгляд. — «Это инструменты. Отмычками пользуются воры, а я — специалист широкого профиля».

Специалист, значит. Ну-ну.

В прошлой жизни у меня был один ученик, Лёха Косой, который до того, как пришёл в зал, промышлял по взломом квартир. Руки у него были золотые, а совесть дырявая, но боец из него вышел неплохой. А ещё он любил хвастаться своими старыми навыками и как-то раз, после тренировки, показал мне основы. «Вдруг пригодится, Палыч, — сказал он тогда. — Мало ли, забудете ключи дома».

Я тогда посмеялся и забыл. А вот сейчас вспомнил.

Полоска металла легла в пальцы почти привычно. Нащупать штифты, поднять их по одному, почувствовать момент, когда механизм поддаётся. Руки помнили движения, хотя эти руки никогда раньше не держали отмычку. Странное ощущение. Будто надел чужую перчатку, которая вдруг оказалась впору.

Замок щёлкнул через полминуты. Я замер на месте, прислушиваясь, и несколько долгих секунд просто стоял, не дыша.

Тишина. Никаких шагов, никаких голосов, никакого «кто там?». Только где-то в глубине дома потрескивал камин, и этот звук казался громким в ночной тишине.

Я выдохнул и толкнул дверь. Петли скрипнули, но негромко, почти деликатно, будто дом сам не хотел меня выдавать.

Кухня. Большая, с низким потолком и длинным столом посередине. Печь в углу ещё хранила тепло, угли едва тлели под слоем золы, отбрасывая слабое красноватое свечение. На столе стояло накрытое полотенцем блюдо и кувшин с чем-то тёмным, рядом валялись хлебные крошки и огрызок яблока. Кто-то ужинал здесь совсем недавно, может час назад, может два.

Слуги разошлись по своим углам, это было понятно по тишине в доме. Никакой возни, никаких шагов по коридорам, никакого звяканья посуды или приглушённых разговоров. Дом спал, или по крайней мере притворялся спящим. Только хозяин наверняка ещё бодрствует, сидит в кабинете у камина и наслаждается вечером.

Пьёт вино из хрустального бокала, смотрит на огонь и думает о том, какой он умный и как ловко всё устроил. Может, уже представляет завтрашнее утро: площадь, помост, толпа зевак, которые пришли поглазеть на казнь. Сизый в петле, дёргается, хрипит, пока жизнь из него уходит по капле. А старший брат стоит в первом ряду и смотрит, как его собственность вздрагивает в последний раз. И ничего не может сделать, потому что слово дано, потому что честь рода, потому что так надо.

Красивая картинка, правда? Наверняка Феликс её уже сто раз прокрутил в голове, добавляя детали и смакуя каждый момент. Выражение моего лица, когда петля затянется. Звук, с которым тело обмякнет. Тишина на площади, а потом одобрительный гул толпы.

Может, он даже придумал, что скажет мне после. Что-нибудь снисходительное, с ноткой братского сочувствия в голосе. «Мне жаль, Артём. Правда жаль. Но ты сам виноват, не нужно было упрямиться. Видишь, к чему приводит глупая гордость?»

Размечтался, братец. Сегодня ночью сценарий немного изменится.

Я скользнул в коридор и сразу понял, что лёгкой прогулки не будет.

Дом был старый, из тех, что строили лет пятьдесят назад и с тех пор толком не ремонтировали. Снаружи всё выглядело прилично — белый камень, кованые решётки, черепица, — но внутри годы брали своё. Половицы рассохлись, разошлись в стыках, и каждая вторая скрипела так, будто под ней сидела придавленная кошка, которая очень хотела сообщить миру о своих страданиях.

Первый же шаг выдал такую трель, что я замер на месте и секунд десять просто стоял, как дурак, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось где-то в горле, и я был уверен, что сейчас откроется какая-нибудь дверь и заспанный слуга спросит, какого чёрта тут происходит.

Тишина. Никто не выглянул, никто не крикнул. Повезло.

Дальше я двигался медленнее. Гораздо медленнее. Прощупывал каждую доску носком сапога, прежде чем перенести вес. Искал места, где дерево лежит плотнее, где меньше щелей, где меньше шансов выдать себя дурацким скрипом. Шаг влево, пауза. Шаг вправо, пауза. Два быстрых шага по самому краю, вдоль стены, где доски упираются в камень и почти не гуляют.

Это было похоже на какой-то дурацкий танец, который придумал человек с очень специфическим чувством юмора. Или на детскую игру, где нельзя наступать на трещины, иначе тебя съест чудовище. Только чудовище здесь было вполне реальным и звалось Феликсом Морном.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тренер с репутацией, человек, которого боялись и уважали, чьё слово было законом для сотен учеников. А теперь крадусь по чужому дому, как вор, и боюсь наступить не на ту половицу.

Охрененный карьерный рост, ничего не скажешь.

Голоса я услышал раньше, чем увидел свет.

Сначала неразборчиво, просто звук человеческой речи где-то впереди, за поворотом коридора. Низкий мужской голос, потом что-то выше, тоньше. Слов не разобрать, только интонации. Один говорит лениво, властно. Второй просительно, с надрывом.

Я подошёл ближе, ступая ещё осторожнее.

Комната в конце коридора. Дверь приоткрыта, не до конца прикрыли или специально оставили щель для сквозняка. Полоса тёплого света падает на вытертые доски пола, и в этой полосе пляшут тени от огня в камине.

Голос Феликса, теперь я узнал его безошибочно, звучал лениво, тягуче. С той особенной интонацией, которую используют люди, привыкшие, что мир вертится вокруг них и никуда не денется.

— Ну же. Сними это.

Второй голос был женским. Молодым и насквозь пропитанным страхом. Настоящим, животным страхом человека, который понимает, что выхода нет.

— Господин, я… пожалуйста… я не могу…

— Я сказал — сними.

Я подошёл к двери вплотную и заглянул в щель.

Феликс сидел в кресле у камина, и конечно же он нашёл идеальную точку, где огонь подсвечивает его профиль самым выгодным образом. Даже здесь, даже в чужом доме, даже когда рядом никого, кроме перепуганной служанки. Привычка, въевшаяся в кровь. Он, наверное, и в сортир ходит так, чтобы свет падал правильно.

Бокал вина в руке, нога закинута на ногу, на лице Смертельная скука и лёгкое раздражение от того, что приходится терпеть чьё-то утомительное присутствие. Он смотрел на служанку как на мебель, которая почему-то вздумала иметь своё мнение и отнимать его драгоценное время.

Камзол на нём был домашний, из тёмного бархата, но даже домашний камзол сидел как влитой, будто его шили прямо на теле. Ни складочки, ни морщинки, воротник идеально ровный. Волосы уложены так, что ни один не выбивается, хотя на дворе ночь и нормальные люди в это время уже давно растрёпаны и помяты.

Интересно, он спать тоже ложится в таком виде? Или у него есть специальный слуга, который причёсывает его посреди ночи, если вдруг кто-то придёт?

Перед ним стояла девушка. Молоденькая, лет восемнадцать, может меньше — с такими лицами сложно угадать, особенно когда они залиты слезами и перекошены от страха. Простое платье служанки, серое, застиранное до белёсых пятен на локтях. Белый передник, повязанный криво, будто она одевалась в спешке. Косынка на голове сбилась набок.

Она дрожала так сильно, что я видел эту дрожь даже через щель в двери. Мелкую, частую, как у воробья, которого достали из-под снега. По щекам катились слёзы, одна за другой, и она их даже не пыталась вытереть, будто уже не замечала. Или понимала, что это бесполезно, что они всё равно не кончатся.

Пальцы вцепились в ворот платья, сжались так, что ткань пошла складками. Она смотрела на Феликса снизу вверх, и всё её тело кричало о том, что она уже сдалась. Что никто не придёт на помощь, что никто не услышит, что за стенами этого уютного дома её крик потонет без следа.

— Господин, умоляю…

Голос срывался на всхлипы. Она качнулась, будто хотела упасть на колени, но не решалась, не зная, разозлит это его или смягчит.

Феликс отпил вино и поморщился. Не от вкуса — вино наверняка было отличным, Засыпкин не стал бы поить гостя дрянью. Поморщился от её голоса, от её слёз, от самого факта, что она смеет затягивать неизбежное.

— Ты меня утомляешь. Считаю до трёх. Раз…

Девчонка всхлипнула и потянула за завязки на вороте. Пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с узлом.

— Два…

Она дёрнула сильнее, завязка поддалась, и ворот распахнулся. Ткань соскользнула с плеч, и девчонка замерла, вцепившись в платье на уровне груди. Последний рубеж. Последняя попытка сохранить хоть что-то.

— Господин, прошу вас… — голос сорвался на шёпот. — У меня жених в деревне… мы обручены… пожалуйста…

Феликс устало вздохнул.

— Мне нет дела до твоего жениха. Три.

Он не повысил голос. Не пригрозил. Просто произнёс это слово, и девчонка поняла, что время вышло.

Её пальцы разжались.

Платье упало к ногам серой лужицей ткани, и она осталась стоять перед ним в одной нижней рубашке. Тонкой, почти прозрачной, которая ничего не скрывала. Тёмные соски проступали сквозь ткань, и я видел, как она дрожит всем телом, обхватив себя руками в жалкой попытке прикрыться.

— И это тоже, — Феликс качнул бокалом в её сторону.

Всхлип. Ещё один. Она стянула рубашку через голову, и теперь стояла перед ним совсем голая. Маленькая, худенькая, с острыми ключицами и рёбрами, проступающими под кожей. Грудь небольшая, упругая, соски сжались от холода и страха.

Слёзы текли по её щекам, капали на грудь, на живот, на бёдра.

Феликс разглядывал её поверх бокала. Без похоти, без желания. Так смотрят на товар на рынке.

— Повернись.

Она повернулась. Медленно, деревянно, как кукла на шарнирах. Спина узкая, лопатки торчат, а ниже — круглая упругая попка, которая смотрелась почти неуместно на этом худеньком теле. Она стояла, опустив голову, и её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

— Теперь иди сюда.

Девчонка обернулась, и в её глазах было то выражение, которое я видел у людей, когда они понимали, что выхода нет. Что никто не придёт на помощь, что чуда не случится, что сейчас произойдёт то, чего они боялись больше всего на свете.

Она сделала шаг к креслу. Потом ещё один. Ноги её не слушались, она шла как на казнь, и Феликс смотрел на неё с ленивым предвкушением сытого кота.

Хватит.

Я толкнул дверь и вошёл.

Феликс обернулся так резко, что вино плеснуло через край бокала и закапало на бархат камзола. Тёмные пятна расползлись по ткани, но он этого даже не заметил. Слишком занят был тем, что пялился на меня. Глаза круглые, рот приоткрыт, на лице смесь изумления и недоверия.

Секунда. Две. Я видел, как работает его мозг, как за этими ледяными глазами щёлкают шестерёнки, перебирая варианты. Как я сюда попал? Где охрана? Что мне нужно?

Потом он довольно быстро взял себя в руки. Лицо разгладилось, плечи расслабились, и на губах появилась та самая улыбка, которую я уже видел в кабинете Засыпкина.

— Артём. Какой приятный сюрприз.

Голос ровный, ленивый, будто я не вломился в его дом посреди ночи.

— Не ожидал увидеть тебя так скоро. И так… — он окинул меня взглядом с головы до ног, — неформально.

Я не ответил. Вместо этого посмотрел на служанку.

Девчонка стояла, где стояла. Голая, дрожащая, с мокрым от слёз лицом. Одной рукой прикрывала грудь, другой — между ног, и это было так по-детски беспомощно, что у меня что-то сжалось внутри. Она таращилась на меня круглыми глазами, в которых ужас мешался с надеждой.

Симпатичная девчонка, если присмотреться. Даже сейчас, зарёванная и трясущаяся. Понятно, почему Феликс положил на неё глаз.

Бедная дурочка. Я пришёл сюда не ради неё. Просто оказался в нужном месте в нужное время.

Хотя нет. Знаю.

— Оденься и пошла вон, — сказал я ей.

Она вздрогнула, будто очнувшись. Несколько секунд просто стояла, не веря, потом бросилась к своей одежде. Схватила рубашку, натянула через голову, путаясь в рукавах. Платье, передник, всё как попало, криво, косо, но ей было плевать. Лишь бы прикрыться, лишь бы уйти.

— Серьёзно, братец? — голос Феликса был ленивым, почти скучающим. — Врываешься ко мне посреди ночи и портишь развлечение?

— Развлечение, — повторил я. — Так ты это называешь?

— А как это называешь ты?

Я посмотрел на него. На этого шестнадцатилетнего мальчишку в дорогом камзоле, который сидел в кресле с бокалом вина и искренне не понимал, что сделал что-то не так. Для него эта девчонка была вещью. Игрушкой, которую можно взять, поиграть и выбросить.

— Я называю это тем, что ты пользуешься властью над теми, кто не может тебе отказать. Это жалко, Феликс.

Он фыркнул.

— Жалко? Это от тебя я слышу про жалкое поведение? — он откинулся в кресле и ухмыльнулся. — А кто перед отъездом кувыркался со служанками до самого утра? И ты смеешь читать мне мораль?

Я пожал плечами.

— Разница в том, что мои девицы были там по собственному желанию.

Феликс открыл рот, потом закрыл. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он не нашёлся, что ответить, и это было маленькой победой.

Служанка тем временем кое-как оделась. Платье сидело криво, завязки болтались, но ей было всё равно. Она бочком двинулась к двери, каждую секунду ожидая окрика. Но окрика не было. Феликс молчал, я молчал, и она наконец добралась до порога.

Там она на секунду остановилась и посмотрела на меня. Глаза всё ещё мокрые от слёз, губы дрожат, но в её взгляде было что-то новое. Благодарность. Короткий кивок, почти незаметный, и она выскользнула за дверь.

Её шаги простучали по коридору, сначала быстрые, потом бегом, потом совсем затихли где-то в глубине дома.

Ушла. Спаслась. По крайней мере на сегодня.

Завтра Феликс уедет, и она останется здесь, в этом городе, в этом доме, с воспоминаниями о ночи, которая могла закончиться совсем иначе. Будет просыпаться в холодном поту, будет вздрагивать от мужских голосов, будет обходить стороной господ в дорогих камзолах. А может, и нет. Может, решит, что ей повезло, и выкинет всё из головы.

Не моё дело. У меня своих проблем хватает.

— Ну и зачем ты это сделал? — Феликс поставил бокал на столик рядом с креслом и откинулся на спинку, разглядывая меня с искренним недоумением. Будто я совершил что-то странное и нелогичное. — Она была вполне симпатичной. И почти согласилась.

— Почти, — повторил я. — Это то слово, которое ты обычно используешь?

— А какое слово используешь ты?

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли смущения. Ни капли стыда, ни капли понимания, что он только что делал что-то неправильное. Для него это было нормально. Естественно. Так же естественно, как дышать или пить вино у камина.

Я смотрел на своего младшего брата и пытался понять, что я чувствую.

Отвращение? Да, пожалуй. Злость? Немного. Удивление? Нет, вот этого не было. Я знал, с кем имею дело. Феликс был тем, кем был — красивой оболочкой с гнилью внутри. Идеальным продуктом нашей семьи, нашего воспитания и этого мира, где сильные берут то, что хотят, а слабые терпят и благодарят за это.

Родион Морн гордился бы им. Хотя, чего это я… уже гордится.

— Я пришёл не за этим, — сказал я и прошёл к камину, встав так, чтобы видеть и Феликса, и дверь одновременно. Никогда не поворачивайся спиной к тому, кому не доверяешь. А я не доверял здесь никому, и меньше всего — родному брату.

— О? — Феликс приподнял бровь. — Тогда зачем? Неужели соскучился?

— Вроде того.

Я огляделся по сторонам, не торопясь отвечать.

Чужой дом, чужие вещи, но Феликс расположился здесь так, будто жил тут всю жизнь. Бокал на столике, камзол расстёгнут на груди, ноги вытянуты к огню. Хозяин положения, который милостиво принимает незваного гостя.

Ну-ну. Посмотрим, надолго ли хватит этой милости.

— Знаешь, — я повернулся к нему, — у меня сегодня был интересный день.

— Неужели?

— Представь себе. Сначала суд, где какой-то лысый ублюдок пытался повесить на мою химеру три убийства. Потом прогулка по городу, очень освежающая кстати. А потом…

Я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза.

— Потом меня попытались убить.

Что-то изменилось в его лице. Едва заметно, на долю секунды, но я поймал этот момент. Дрогнули веки, напряглись мышцы вокруг рта. Феликс не ожидал этого. Не знал.

Я активировал дар, чтобы убедиться.

«Феликс Морн. Эмоциональное состояние: удивление (29 %), настороженность (34 %), расчёт (31 %), раздражение (6 %)».

Он правда не знал. Засыпкин действовал за его спиной, на свой страх и риск, и теперь мой дорогой братец лихорадочно соображает, что это значит и как ему реагировать.

Хорошо. Очень хорошо. Именно на это я и рассчитывал.

— Убить? — Феликс потянулся к бокалу и сделал глоток. Движение небрежное, расслабленное, но я видел, как напряглись его пальцы на ножке. — Кто бы стал тебя убивать, братец? Ты же теперь никому не интересен.

— Видимо, кому-то всё-таки интересен. Два десятка арбалетчиков в переулке, стреляли на поражение. Профессионалы, между прочим. Дорогие.

Я подошёл ближе и остановился у кресла, глядя на него сверху вниз.

— Один из моих людей получил болт в спину. Мог сдохнуть прямо там, на грязных камнях.

— Печально, — Феликс пожал плечами. — Но при чём тут я?

— При том, что Засыпкин — твой новый друг. Вы вместе устроили этот цирк с судом, вместе давили на меня в его кабинете. А сегодня его люди стреляют в меня из арбалетов.

Феликс поморщился.

— Засыпкин мне не друг. Он полезный инструмент, не более. Я не контролирую каждый его шаг.

— Очевидно.

Я присел на подлокотник соседнего кресла так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Близко, но не угрожающе. Два брата, которые мирно беседуют у камина. Почти семейная идиллия, если не считать того, что один из нас готов перегрызть другому глотку при первой возможности.

— Проблема в том, братец, что мне плевать, контролируешь ты его или нет. Важно другое. Ты приехал сюда, связался с этим человеком, и теперь его люди охотятся на наследника дома Морнов. На твоего старшего брата.

Феликс молчал, и я видел, как за его глазами щёлкают шестерёнки. Он уже понял, к чему я веду. Умный мальчик, быстро соображает.

— И что с того? — спросил он наконец. — Ты жив, здоров, сидишь тут и портишь мне вечер. Какой-то провинциальный идиот запаниковал и наделал глупостей. Бывает.

— Бывает, — согласился я. — Вот только этот идиот сидел рядом с тобой на суде. Все в городе видели, как вы шептались. Все знают, что ты остановился в его лучшем доме.

Я наклонился ближе.

— Как думаешь, что скажет отец, когда узнает? Что его младший сын связался с крысой, которая осмелилась поднять руку на члена семьи? И что этот младший сын ничего не сделал, чтобы крысу наказать?

Вот теперь я его зацепил.

Настороженность в показателях подскочила до сорока двух процентов, а раздражение выросло до четырнадцати. Он злился, но не на меня. На Засыпкина, который подставил его своей самодеятельностью. На ситуацию, которая вышла из-под контроля.

— Ты мне угрожаешь? — голос Феликса стал холоднее.

— Нет. Я тебе предлагаю.

— Что именно?

Я откинулся назад и позволил себе улыбку.

— Сделку, братец. Взаимовыгодную сделку, от которой мы оба получим то, что хотим.

Феликс смотрел на меня несколько секунд, не говоря ни слова. Потом поднялся с кресла, подошёл к столику у стены и налил себе ещё вина из графина. Не предложил мне, разумеется. Да я бы и не взял — после истории со Стрельцовой у меня выработалась стойкая привычка не пить то, что наливают люди, которые хотят моей смерти.

— Сделку, — повторил он, вертя бокал в пальцах. — Ты врываешься ко мне посреди ночи, прерываешь мой отдых, несёшь какую-то чушь про покушение, а теперь предлагаешь сделку.

Он обернулся и посмотрел на меня с выражением человека, которого очень забавляет происходящее.

— И с чего ты взял, что мне это интересно?

— С того, что ты до сих пор не позвал охрану.

Феликс замер с бокалом у губ. На мгновение, на долю секунды, но я заметил. Попал.

— Ты меня слушаешь, — продолжил я. — Не орёшь, не зовёшь на помощь, не пытаешься меня выставить. Сидишь, пьёшь вино и ждёшь, что я скажу дальше. Знаешь почему? Потому что тебе любопытно. Потому что ты уже понял, что у меня есть что-то, чего у тебя нет. И ты хочешь знать, что это.

Феликс отпил вино и пожал плечами. Небрежно, как будто мои слова его совершенно не задели. Но я видел, как напряглись мышцы на его шее, как чуть сузились глаза.

«Эмоциональное состояние: расчёт (47 %), настороженность (28 %), любопытство (19 %), раздражение (6 %)».

Сорок семь процентов расчёта. Он уже прикидывает варианты, взвешивает риски и выгоды. Рыбка заглотила наживку, осталось только подсечь.

— Ладно, — он вернулся к креслу и сел, закинув ногу на ногу. — Допустим, мне любопытно. Допустим, я готов выслушать твоё… предложение. Что ты хочешь?

— Засыпкина.

Феликс приподнял бровь.

— Засыпкина? Ты пришёл сюда ради какого-то провинциального чинуши?

— Я пришёл сюда ради информации, которая есть у этого провинциального чинуши. А ещё ради того, чтобы он ответил за сегодняшнее нападение. И за кое-что ещё.

Я встал и прошёлся по комнате, разглядывая картины на стенах. Охота на оленя, охота на кабана, какая-то батальная сцена с конницей. Типичный набор для загородного особняка, ничего интересного. Но мне нужно было двигаться, нужно было время, чтобы правильно выстроить следующую фразу.

— Ты знаешь, чем занимается твой «полезный идиот»? — спросил я, не оборачиваясь. — Помимо того, что оказывает тебе услуги?

— Просвети меня.

— Он работорговец. Ловит химер в приграничных землях, ломает волю и продаёт на восток.

Я обернулся и посмотрел на Феликса. На его лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Быстро, на долю секунды, но я успел заметить. Он не знал. Связался с Засыпкиным ради давления на меня, но понятия не имел, во что именно вляпался.

— И? — спросил он, быстро взяв себя в руки.

— И это продолжается годами. Десятки химер прошли через его руки. Может, сотни. Целая сеть, которая тянется через половину Империи.

Я подошёл к камину и оперся локтем о каминную полку, разглядывая фарфоровых охотников.

— У меня есть свидетель. Химера, которая прошла через всю эту систему изнутри. Видела охотников, видела перевалочные пункты, знает имена и лица. А ещё есть агент Союза Свободных Стай, которая несколько месяцев следила за за этим синдикатом и собирала доказательства. Карты маршрутов, схемы транзита. Всё задокументировано.

Феликс молчал. Я видел, как он крутит бокал в пальцах, как смотрит на огонь, как обрабатывает информацию. Умный мальчик, быстро соображает. Уже понимает, к чему я веду, и прикидывает, как это можно использовать.

— Допустим, это правда, — сказал он наконец. — Допустим, у тебя действительно есть эти… доказательства. Что мне с того?

— А ты подумай.

Я повернулся к нему и улыбнулся.

— Представь себе картину. Молодой Морн, ещё даже не прошедший церемонию, раскрывает крупную сеть работорговли на границе Империи. Спасает десятки невинных существ от рабства и смерти. Наводит порядок там, где местные власти годами закрывали глаза.

Я видел, как меняется выражение его лица. Как загораются глаза, как расправляются плечи. Он уже видел эту картину, уже представлял себе заголовки и восторженные шёпотки при дворе.

— Отец будет в восторге, — продолжил я. — Двор будет впечатлён. Союз Свободных Стай будет благодарен, а их благодарность стоит дорого. И всё это — твоё. Твоя победа, твоя слава, твой политический капитал.

— А ты? — Феликс прищурился. — Что получаешь ты?

— Я получаю Засыпкина. Живого, в сознании, способного отвечать на вопросы. Всю информацию, которую из него удастся вытрясти. И отмену суда над моей химерой.

Феликс поморщился, будто я предложил ему съесть лимон.

— Многовато для одной сделки, тебе не кажется?

— В самый раз. Учитывая, что я отдаю тебе политический капитал, который стоит в десять раз больше.

Он откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику. Ритм неровный, рваный. Нервничает. Хорошо. Пусть понервничает, ему полезно.

— Зачем тебе информация? — спросил он после паузы. — Что ты собираешься с ней делать?

Голос ровный, почти равнодушный. Но я заметил, как он чуть подался вперёд, как сузились его глаза. Ему действительно интересно. Не потому что переживает за меня, упаси боже. Просто пытается просчитать, во что я его втягиваю и как это может ударить по нему самому.

— Мне нужно найти одну химеру. Сестру моей союзницы. Засыпкин продал её три года назад.

— И всё?

Феликс прищурился, разглядывая меня так, будто я был головоломкой, которую он никак не мог собрать. Одна деталь не вписывалась в общую картину, и это его раздражало.

— Ты затеваешь всё это ради какой-то птички?

— Ласточки, если быть точным.

— Какая разница.

— Для тебя — никакой. Для меня — достаточная.

Он не понимал. Я видел это по его лицу, по тому, как дёрнулся уголок его рта, по лёгкой морщинке между бровей. Для Феликса мир был простым и понятным: есть выгода, есть цена, есть сделка. Всё остальное — сантименты для слабаков. Зачем рисковать ради чужой химеры? Зачем вообще кому-то помогать, если это не приносит прямой, измеримой, ощутимой пользы?

Бедный Феликс. Вырос в семье, где любовь измеряется полезностью, а верность — выгодой. Где отец заказывает убийство старшего сына, потому что тот оказался недостаточно талантливым.

Неудивительно, что он не понимает простых вещей. Удивительно, что я сам ещё способен их понимать после месяца в этой семейке.

— Ладно, — Феликс махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Допустим, я соглашусь. Как ты себе это представляешь?

— Просто. Мы идём к Засыпкину вдвоём.

— Вдвоём?

— Моего авторитета не хватит, — усмехнулся я. — Подумай сам. Кто я для Засыпкина? Опальный наследник, которого родной отец вышвырнул из дома как паршивого щенка. Изгнанник с даром ранга Е, над которым смеётся весь двор. Неудачник, который болтается по границе Империи и влипает в неприятности на каждом шагу.

Я прошёлся по комнате, разглядывая корешки книг на полке. Феликс молчал, и я чувствовал его взгляд на своей спине. Пусть смотрит. Пусть слушает.

— Засыпкин меня не боится. Он это доказал сегодня, когда послал два десятка арбалетчиков в переулок. Да, они целились в голубя, не в меня. Но ему было плевать, что меня могут задеть. Плевать, что болт мог прилететь мне в голову вместо Сизого. Он даже не задумался о последствиях, понимаешь? Потому что для него я — пустое место. Досадная помеха, которую можно не принимать в расчёт.

Я повернулся к Феликсу.

— А вот ты — совсем другое дело. Будущий глава великого дома, любимец отца, человек со связями при дворе. Тебя он тронуть не посмеет. А если мы придём вместе, то и меня не тронет.

Феликс молчал, крутя бокал в пальцах. Огонь отражался в тёмном вине, и я видел, как он просчитывает варианты, ищет подвох. Не находит, и это его раздражает.

— Знаешь, — сказал он наконец, — ты меня удивил.

Он поставил бокал на столик и поднялся с кресла. Движения всё ещё плавные, всё ещё небрежные, но что-то изменилось. Какая-то новая нотка в голосе, какое-то напряжение в плечах, которого не было раньше.

— Ещё недавно на церемонии ты чуть не плакал от стыда. А теперь врываешься ко мне посреди ночи и предлагаешь сделки, от которых даже мне становится интересно.

Плакал? Хм. Интересная интерпретация. Помнится, на той церемонии мне было настолько плевать на происходящее, что я едва сдерживал зевоту. Но если Феликсу приятнее думать, что старший брат рыдал в подушку — пусть думает. Не буду разрушать картину мира.

Он подошёл ближе и остановился в паре шагов, разглядывая меня так, будто видел впервые. Наклонил голову набок, прищурился. Прямо натуралист, обнаруживший новый вид жука в своей коллекции.

— Что с тобой случилось, братец?

— Люди меняются.

— Не так быстро.

А вот тут ты прав, братец. Люди не меняются так быстро. Люди вообще не меняются — они просто лучше прячут то, что было всегда. Или, в моём случае, в них вселяется душа пятидесятичетырёхлетнего мужика, который слишком стар для этого дерьма и слишком упрям, чтобы сдохнуть.

Но тебе об этом знать не обязательно.

Он смотрел на меня, и я видел это в его глазах. Не страх, куда там. Феликс не из тех, кто боится. Но что-то похожее на настороженность. На понимание, что человек перед ним — не тот, кого он знал всю жизнь. Что где-то за эти недели произошло что-то, чего он не понимает и не контролирует.

И это его напрягало. Бедный Феликс. Привык, что весь мир разложен по полочкам, что все вокруг предсказуемы и управляемы. А тут вдруг переменная, которая не вписывается в уравнения. Старший брат-неудачник, который должен был тихо сгнить на границе, а вместо этого он приходит с собственными планами.

Как неудобно, наверное. Как некомфортно.

Пусть напрягается. Пусть лежит ночами и пялится в потолок, перебирая варианты. Откуда взялся этот новый Артём? Что он задумал на самом деле? Можно ли ему доверять?

Спойлер: нельзя. Но это он поймёт потом.

А пока пусть гадает. Правды он не узнает никогда. И что самое приятное — это будет грызть его изнутри, медленно и неотвратимо. Феликс привык понимать людей, привык видеть их насквозь, привык быть самым умным в комнате. А тут вдруг загадка, которую не решить. Головоломка без ответа. Это для таких, как он, хуже любого поражения.

— Ладно, — он дёрнул плечом, отбрасывая неприятные мысли. — Я согласен. Когда выдвигаемся?

— Прямо сейчас.

Я направился к двери. Он двинулся следом, и я услышал его шаги за спиной. Ровные, уверенные. Феликс уже взял себя в руки, уже спрятал сомнения куда-то вглубь, уже снова стал тем самым холодным, расчётливым ублюдком, которого я знал.

Ничего. Сомнения никуда не денутся. Будут сидеть там, внутри, и ждать своего часа.

Уже на пороге я обернулся.

— Ну что, братец, навестим нашего лысого друга?