Восхождение Морна. Том 2

Глава 12 Первый взгляд на Академию

Верхний город начался сразу за воротами, и разница была заметна. Не разительна, нет. Просто заметна.

Булыжник под колёсами лежал ровнее, и карета перестала подпрыгивать на каждой второй выбоине. Теперь только на каждой пятой. Прогресс, можно сказать.

Дома здесь были каменными, а не деревянными, и это внушало какое-то подобие уверенности. По крайней мере, если что-то загорится, сгорит не весь квартал сразу. Два-три этажа, узкие окна, стены потемневшие от времени и непогоды. Не роскошь, но крепко. Построено на века, причём теми, кто не был уверен, что доживёт до следующего.

Пахло здесь тоже лучше. Внизу воздух был настолько густым от навоза, перегара и гниющих отбросов, что его можно было резать ножом и продавать на развес как удобрение. Здесь хотя бы получалось дышать, не морщась.

— Тут почище, — констатировал Сизый сверху. — Почти прилично, типа.

— Почти, — согласился я.

И это «почти» было ключевым словом. Потому что при всей относительной чистоте и порядке, Верхний город всё равно выглядел как место, куда приезжают не по своей воле. Краска на ставнях облупилась и никто не торопился её обновлять. Фонарные столбы покосились. На углу дома кто-то криво намалевал руну, то ли защитную, то ли матерную, и никто не потрудился её стереть.

Место ссылки. Можно навести порядок, можно вымостить улицы и поставить стражу на перекрёстках, но ощущение всё равно остаётся. Она въедается в стены, в воздух, в лица людей.

А люди здесь были интересные.

Не богачи и не аристократы, несмотря на каменные дома и относительный порядок. Скорее те, кто когда-то был кем-то, а потом что-то пошло не так. Отставные офицеры с потухшими глазами. Торговцы, которые не смогли удержаться на плаву в нормальных городах. Маги, чьи печати едва светились на запястьях, слишком слабые для столичных гильдий.

И студенты. Много студентов в серых мантиях, которые выглядели не как будущая элита Империи, а как… ну, как я. Как те, от кого отказались семьи. Как те, кому больше некуда идти.

На нашу карету почти не смотрели. Не потому что тут привыкли к роскоши, а потому что тут все были такими же. Ещё один неудачник с гербом на дверце. Ещё один, кого сослали на край мира. Добро пожаловать в клуб, располагайся, выпивки, если что, на всех хватит.

— Весёленькое местечко, — пробормотал я.

— Бывает хуже, — Марек смотрел в окно. — Я видел гарнизоны на южной границе. Вот там было по-настоящему паршиво. А тут хотя бы крыши не текут. Наверное.

— Это тебе просто из кареты не видно, — донеслось от Соловья с козел. — Спорим, текут?

— Не спорю. Ты выиграешь.

Мимо прошла группа студентов, четверо в одинаковых серых мантиях. Молодые, худые, настороженные. Шли тесно, поглядывая по сторонам, и какой-то мужик с тележкой молча свернул в переулок, чтобы не пересекаться. У одного из них, высокого парня с коротко стриженными волосами, на рукаве мелькнула эмблема — чёрное пламя на сером фоне.

— Знаешь, что это за знак? — спросил я Марека.

Капитан покачал головой.

— Какой-нибудь внутренний орден. В любой академии такого хватает.

Тот, что с нашивкой, покосился на нашу карету. Задержался на гербе, скользнул по мне, отвернулся. Всё это за пару секунд, но я успел заметить: он не просто смотрел, он запоминал.

Я тоже запомнил.

Карета свернула на подъём, и впереди показалась Академия.

Первое, что пришло в голову: кто-то очень сильно не хотел, чтобы отсюда сбегали. Или очень сильно боялся того, что снаружи. Учитывая местоположение — скорее всего, и то, и другое.

Толстые стены из серого камня поднимались метров на пятнадцать. Камень потемнел от времени, покрылся лишайником и какими-то бурыми подтёками. Узкие окна годились только для того, чтобы стрелять из них по приближающимся.

Я машинально насчитал четыре удобные точки для арбалетчиков, прежде чем напомнил себе, что смотрю на Академию. Место учёбы. Храм, мать его, знаний.

— Уютно, — сказал я. — Прямо чувствуется забота о студентах.

— Слышь, народ, а это тюрьма? — Сизый на крыше явно пришёл к тем же выводам.

— Академия.

— А какая разница?

— В тюрьме не берут плату за пребывание.

— А, ну тогда понятно.

По углам торчали сторожевые башни. Тяжёлые ворота, окованные железом. Решётка, которую можно опустить в случае чего. Ров… нет, рва не было. Видимо, строители решили, что это уже перебор. Или просто не успели докопать.

— Сиживал я в подобных местах, — протянул Соловей. — Правда, с другой стороны решётки и не так долго, как хотелось бы начальству.

— И как?

— Кормили паршиво. Клопы кусались. Но народ подобрался душевный, скучать не давали.

Марек молча изучал стены, и по его лицу я видел — он думает о том же, о чём и я. Только с профессиональной точки зрения.

— Этой кладке лет двести, — сказал он наконец. — Может, больше. Строили те, кто точно знал, от чего защищается.

— И от чего?

— Не хотелось бы этого знать.

Да уж. Академия на краю Мёртвых земель, куда ссылают неудобных магов и ненужных наследников. Построена как крепость, рассчитанная на осаду. Интересно, скольких студентов эти стены уберегли? И скольких не выпустили?

Впрочем, ответы я узнаю довольно скоро. Хочу я того или нет.

Карета остановилась у ворот.

Первое, что бросилось в глаза — это размер. Двор был огромным, раза в три больше, чем я ожидал. Булыжник, просевший от времени и тысяч ног, тянулся во все стороны, и между камнями пробивалась трава, которую никто не выдёргивал. То ли не успевали, то ли давно махнули рукой. Судя по высоте некоторых пучков — скорее второе.

Справа тянулась длинная конюшня, и оттуда несло навозом. Лошади фыркали за деревянными перегородками, а конюх в грязном фартуке таскал вёдра с водой, и вид у него был такой, будто он занимается этим уже лет сорок и ненавидит каждую секунду проведенную в этом месте.

Слева — колодец с журавлём, вокруг которого собралась небольшая очередь. Студенты набирали воду в глиняные кувшины, переговаривались вполголоса, косились на нашу карету. Один, тощий парень с вытянутым лицом, что-то сказал соседу, и тот хмыкнул, не скрывая усмешки.

Ну да. Карета с графским гербом. Посреди двора Академии, куда ссылают неудачников и изгоев. Наверняка выглядит комично. Типа «смотрите, на ком мы будем упражняться в остроумие ближайшие лет… дохрена».

Пусть смотрят. Пусть смеются. Посмотрим, кто будет смеяться через месяц.

Народу во дворе было много, и все они делились на чёткие группки. Вот эти, у стены слева, в мантиях с закатанными рукавами и загорелыми лицами — явно практики, те, кто регулярно выходит за стены. Вот эти, под навесом у входа, бледные и сутулые, с книгами под мышками — теоретики, которые предпочитают изучать Мёртвые земли по учебникам. А вот эти, что кучкуются у дальней стены и поглядывают на всех с плохо скрытым презрением — местная элита, кем бы она тут ни была.

Каждая группка держалась особняком и на чужих смотрела так, как смотрят на потенциальную угрозу. Не враждебно, нет. Просто оценивающе. Кто ты, откуда, что умеешь, можно ли тебя использовать и опасно ли с тобой связываться.

Тюремные повадки. Или армейские, что в данном контексте примерно одно и то же.

У фонтана в центре двора расположилась компания девиц. И вот тут я невольно замедлил шаг.

Четыре красотки. Все в одинаковых серых мантиях, но каждая умудрилась переделать форму так, чтобы выглядеть хоть чуточку, но иначе. Одна ушила талию так, что ткань обтягивала фигуру как вторая кожа, и при каждом движении становилось понятно, что под мантией только легкие шорты и рубашка. Другая закатала рукава до локтей и расстегнула ворот на три пуговицы, демонстрируя ключицы и намёк на то, что ниже. Третья, невысокая брюнетка с короткой стрижкой, сидела на бортике фонтана в позе, которая в приличном обществе называлась бы «вызывающей», а здесь, видимо, считалась нормой.

Но больше всего внимания притягивала четвёртая. Рыжая, с копной огненных волос, рассыпавшихся по плечам. Веснушки на носу и щеках, зелёные глаза, губы изогнуты в той особой полуулыбке, которая говорит: «Я знаю, что ты смотришь, и мне это нравится». Она сидела на краю фонтана, закинув ногу на ногу, и курила что-то самокрутное, выпуская дым ленивыми колечками.

Определённо не тихие девочки из пансиона благородных девиц. Это было видно сразу, и это было… правильно, пожалуй. Такие мне всегда нравились больше.

В прошлой жизни я провёл достаточно времени в спортивных барах, на соревнованиях и в компаниях, где женщины не изображали из себя фарфоровых кукол. Они пили пиво, ругались матом, могли дать в морду, если ситуация требовала, и говорили то, что думали, без десяти слоёв политесов и намёков. С ними было просто. С ними было честно.

А столичные аристократки, которых я повидал за месяц в этом теле, вызывали только одно желание — сбежать подальше и не возвращаться. А по дороге ещё и раз сто перекреститься. Чисто на всякий случай.

Рыжая поймала мой взгляд. Не отвела глаза, не смутилась — наоборот, ухмыльнулась шире и что-то сказала подругам, не поворачивая головы. Те посмотрели в мою сторону и заржали. Громко, не скрываясь, с тем особым весельем, которое бывает, когда женщины обсуждают мужчину и знают, что он это понимает.

Интересно, что именно она сказала. Хотя нет, не так уж интересно. Наверняка что-то про «свежее мясо» или «смотрите, какой хорошенький». Женский юмор в таких ситуациях обычно предсказуем.

— О, местный цветник, — Сизый приземлился на борт кареты, и его когти скрежетнули по дереву. — Симпатичные. Особенно та, рыжая, с сигаретой. Прям огонь-девка.

— Сизый… — вздохнул я, — ты вообще помнишь, что ты — голубь?

— И чё? — он повернул ко мне голову, и в жёлтых глазах плескалось искреннее недоумение. — Любоваться-то можно. Это бесплатно. Или тут за это тоже берут?

— Не знаю. Может, и берут. Спроси у них.

— Не, я пас. У меня с рыжими сложные отношения. Была одна история с долговой рабыней в Рубежном, я тебе потом расскажу. Там такое началось…

— Сизый.

— Чего?

— Помолчи минуту. Дай осмотреться.

Он обиженно нахохлился, но замолчал. Маленькая победа. Обычно заткнуть Сизого было сложнее, чем остановить горную лавину.

Соловей уже возился с лошадьми, отцепляя постромки и бурча себе под нос что-то про «криворуких местных конюхов» и «где тут вообще нормальный овёс, сено это на корм только козам». Марек стоял у дверцы кареты, рука привычно лежала на рукояти меча, и глаза его обшаривали двор с поисках потенциальной опасности.

Я же двинулся через двор.

Булыжник был неровным, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Сапоги тут же покрылись серой пылью, которой было засыпано всё вокруг. Пыль лежала на камнях, на подоконниках, на листьях чахлых деревьев у стены. Наверное, её приносило ветром из Мёртвых земель. Или она была здесь всегда, часть местного колорита, как навозный запах от конюшни и ощущение, что за тобой постоянно кто-то наблюдает.

Последнее, кстати, было не паранойей. За мной действительно наблюдали. Я чувствовал взгляды со всех сторон: любопытные, оценивающие, насмешливые. Новенький. Аристократ. С каретой и гербом. Наверняка думает, что он тут особенный.

Пусть думают. Мне не впервой.

У дальней стены обнаружилась доска объявлений. Большая, потемневшая от времени и непогоды, облепленная бумажками в несколько слоёв. Некоторые листки были свежими, белыми, с чёткими буквами. Другие пожелтели и выцвели так, что слова едва читались. Третьи висели, наверное, годами — бумага истончилась, края обтрепались, и только кнопки, проржавевшие насквозь, ещё держали их на месте.

Я подошёл ближе.

Доска делилась на две части вертикальной линией, которую кто-то когда-то провёл чёрной краской. Слева — административная рутина: расписание занятий, объявления о собраниях, чьи-то распоряжения мелким убористым почерком, правила поведения в библиотеке (пункт седьмой: «Не приносить еду и напитки, включая алхимические эликсиры»), список должников за проживание.

А вот справа была колонка… «Пропал без вести».

Эти два слова повторялись снова и снова, на каждом втором листке. Пропал без вести. Не вернулся. Последний раз видели. Ушёл и не пришёл обратно.

«Иван Селезнёв, третий курс, факультет прикладной магии. Район Чёрной расщелины. Дата последнего контакта — 14 день весеннего месяца прошлого года».

Почти год назад. Листок пожелтел, но кто-то недавно обновил кнопку — блестела новая, медная, среди ржавых соседок.

«Марина Соколова, второй курс, исследовательское направление. Не вернулась из учебной экспедиции. Особые приметы: родинка над левой бровью, шрам на правой руке».

Под этим листком кто-то приписал карандашом, криво и торопливо: «Тело не найдено».

«Братья Орловы, Пётр и Илья, четвёртый курс. Ушли в Глубину, не вернулись. Если кто-то видел или слышал — сообщите на кафедру практической подготовки».

Под этим было приписано уже другой рукой, аккуратнее: «В Глубину ходить только группами от пяти человек. Приказ ректора № 47».

Я начал считать листки и сбился после тридцати. Некоторые имена выцвели так, что их было не разобрать. Некоторые висели так давно, что бумага почти истлела, держалась на одной кнопке и трепетала от малейшего ветерка.

Под одним листком кто-то приписал карандашом: «Местоположение известно. Ожидает выноса». Под другим — то же самое, только дата стояла полугодовой давности. Полгода. Они знают, где лежит тело, и полгода не могут его забрать. Потому что туда нельзя сунуться. Потому что это будет стоить ещё нескольких жизней. Потому что мёртвым уже всё равно, а живые ещё на что-то надеются.

Какое, мать его, уютное заведение. Прямо курорт для молодых магов.

— Первый день?

Голос был женским. Низким, с хрипотцой, с лёгкой насмешкой в каждом слове.

Рыжая.

Она подошла незаметно, пока я пялился на доску. Или я просто слишком увлёкся подсчётом мертвецов. В любом случае, теперь она стояла рядом, в полуметре от моего плеча, и от неё пахло табачным дымом и цветочными духами.

Вблизи она оказалась ещё симпатичнее, чем издалека. Веснушки рассыпались по носу и щекам, будто кто-то брызнул на неё золотистой краской. Зелёные глаза смотрели насмешливо, но без злости. Губы изогнуты в той полуулыбке, которую я заметил ещё от фонтана.

И мантия. Мантия была расстёгнута достаточно, чтобы видеть ключицы и ложбинку между грудями. А посмотреть там было на что: высокая, упругая грудь, которая явно не нуждалась ни в каких корсетах, чтобы держать форму. Природа постаралась на славу, и рыжая явно об этом знала.

При этом выглядело это не вульгарно, а скорее… со вкусом. Ровно столько открытой кожи, чтобы взгляд цеплялся, но не настолько, чтобы это выглядело дёшево. Тонкая грань между «посмотри на меня» и «руками не трогать», и она балансировала на этой грани с мастерством канатоходца.

— Настолько заметно? — спросил я.

— Все новенькие первым делом идут к доске, — она затянулась сигаретой и выпустила дым в мою сторону. Не в лицо, но близко. Проверяет, зараза. — Стоят, считают мертвецов, прикидывают шансы. Потом либо напиваются в хлам, либо пакуют вещи и бегут домой.

— А третий вариант есть?

— Есть. Но не скажу, что он самый лучший.

— Какой?

— Принять как данность и жить дальше, — она пожала плечами. — Тут не так страшно, как кажется. Если не лезть куда не просят и не строить из себя героя, то можно вполне нормально отучиться и даже выпуститься. Процентов семьдесят справляются с этой задачей.

— А остальные тридцать?

— Остальные, — она кивнула на доску, — вот там.

Рыжая окинула меня взглядом. Медленно, оценивающе, сверху вниз и обратно. Задержалась на лице, на плечах, скользнула ниже — по груди, по бёдрам, по ногам — и вернулась к глазам. Без стеснения, без жеманства. Так смотрят на лошадь перед покупкой. Или на мужчину, которого примеряют к себе.

— А ты же Морн, правильно? — сказала она, кивнув куда-то в сторону кареты с гербом. — Графский сынок. И чем же ты провинился, что тебя сюда сослали?

— Родился не с тем даром.

— А, — она усмехнулась, и в усмешке мелькнуло понимание. — Знакомая история. Тут таких половина. Вторые сыновья, бастарды, те, у кого дар оказался не таким, как ждали родители. Империя большая, а мест, куда можно спрятать неудобных наследников — раз-два и обчёлся. Академия в этом смысле очень удобна.

— А ты? — спросил я. — Тоже из неудобных?

— Скорее, из любопытных, — она затянулась сигаретой и выпустила дым тонкой струйкой. — Что гораздо хуже. Неудобных хотя бы просто игнорируют. А любопытных пытаются сломать.

Она шагнула ближе. Ещё ближе. Так близко, что я чувствовал тепло её тела сквозь ткань мантии и видел, как поднимается и опускается её грудь при каждом вдохе.

Положила ладонь мне на грудь. Просто положила, легко, как будто имела на это полное право. Пальцы скользнули по ткани рубашки, нащупывая мышцы под ней.

— А скажи, графский сынок, — голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Вы там, в столице, в постели такие же скучные, как на балах? Или тебя хоть чему-то научили, кроме танцев и поклонов?

За спиной раздалось хихиканье. Её подружки у фонтана смотрели во все глаза. Спектакль для своих. Рыжая красотка ставит на место очередного заносчивого аристократа, заставляет его краснеть и мямлить, а потом они будут хохотать над ним за ужином.

Стандартная проверка. Женская версия.

Ну что ж.

Я перехватил её запястье. Быстро, жёстко, так что она охнула от неожиданности. Одним движением развернул её спиной к себе и притянул ближе, второй рукой обхватив за талию.

Теперь её спина прижималась к моей груди, моё дыхание касалось её уха, и я чувствовал, как напряглось и тут же обмякло её тело. Как участилось дыхание. Как она инстинктивно подалась назад, прижимаясь ко мне плотнее, и её упругая задница упёрлась мне в бёдра. Округлая, крепкая, явно не знавшая недостатка в тренировках. Мантия оказалась тоньше, чем выглядела, и я отчётливо ощущал каждый изгиб её тела.

Она это тоже почувствовала. И судя по тому, как сбилось её дыхание — ей понравилось.

Её подружки замерли с открытыми ртами. Кто-то во дворе присвистнул.

— Милая, — я говорил тихо, губами почти касаясь её уха, и чувствовал, как она вздрогнула от моего голоса. — Если хочешь узнать, каков я в постели, тебе не нужно спрашивать.

Моя ладонь скользнула с её талии ниже, на бедро, и она судорожно выдохнула.

— Тебе нужно заслужить.

Я отстранился, и напоследок от души шлёпнул её по заднице. Звонко, хлёстко, так что она вскрикнула и подпрыгнула на месте.

— Но за совет спасибо, — добавил я уже на ходу, не оборачиваясь. — Учту.

И пошёл к главному входу.

За спиной стояла мёртвая тишина. Такая тишина, когда толпа одновременно забывает дышать.

А потом её прорвало.

Сначала чей-то сдавленный возглас: «Ты это видела⁈» Потом нервный смешок, ещё один, и вдруг весь двор загудел, как потревоженный улей. Охи, ахи, хохот, кто-то присвистнул, кто-то заржал в голос.

Я позволил себе короткий взгляд через плечо.

Рыжая стояла там, где я её оставил. Одна рука машинально потирала место, куда пришёлся шлепок, и движение было такое… не возмущённое. Скорее, вспоминающее. Щёки горели румянцем, губы приоткрыты, грудь часто вздымалась под тонкой тканью мантии. Колени чуть подогнулись, и она оперлась спиной о стену, будто ноги отказывались держать.

А в зелёных глазах было что-то… голодное. Жадное. То, что женщины обычно прячут за слоями приличий и воспитания, а она даже не пыталась скрыть.

Она облизнула губы. Медленно, кончиком языка, и я готов поклясться — она сама не заметила, как это сделала.

Наши взгляды встретились.

Она не отвела глаз. Не разозлилась, не оскорбилась, не изобразила праведного гнева. Смотрела так, как кошка смотрит на того, кого уже выбрала своей добычей. Только вот добыча внезапно оказалась хищником покрупнее, и это её не испугало, а наоборот… завело.

Я подмигнул ей и отвернулся.

И краем глаза поймал ещё кое-что.

У дальней стены, в тени навеса, стоял бритоголовый детина с плечами шириной в дверной проём. Руки скрещены на груди, челюсть выдвинута вперёд, а глаза… глаза смотрели на меня так, будто он уже прикидывал, где закопать тело.

Похоже, местный воздыхатель. Или как минимум тот, кто считает себя таковым и уже мысленно расставил на рыжую все права собственности.

Судя по тому, как она на меня смотрела, его мнение она не особо разделяла. А если и разделяла раньше, то сейчас явно начала пересматривать свои взгляды на будущую личную жизнь. В любом случае, это были исключительно его проблемы, и я не собирался принимать в них никакого участия.

Я кивнул ему через весь двор, коротко и насмешливо, давая понять, что вижу его, запомнил и при этом ни капельки не впечатлён. В ответ он сжал кулаки и попытался испепелить меня взглядом. Жуть какой грозный.

Ещё один друг в копилку. День только начался, а я уже становлюсь самым популярным человеком в Академии. Если так пойдёт и дальше, к вечеру меня будет ненавидеть половина студентов, а вторая половина — пытаться затащить в постель. И я пока не решил, какой вариант меня устраивает больше.

Навстречу мне шёл человек.

Хотя «шёл» — это громко сказано. Скорее, перемещался. Как-то без усилий, без видимого движения ног, будто его несло невидимым потоком воздуха. Выглядел он так, словно его собрали из запасных частей, забыли покрасить и оставили сохнуть на солнце лет на тридцать.

Серый камзол, застёгнутый на все пуговицы, несмотря на жару. Серые волосы, прилизанные к черепу так плотно, что казалось, будто они нарисованы. Серое лицо с ввалившимися щеками и глазами, которые смотрели не на меня, а куда-то сквозь, в точку за моим левым плечом.

Интересно, там что-то есть, или он просто принципиально избегает зрительного контакта с живыми существами?

Он остановился передо мной и чуть склонил голову, обозначая формальное приветствие — минимально необходимое для соблюдения приличий и ни граммом больше.

— Господин Морн, — голос оказался под стать внешности: сухой, скрипучий, как дверные петли, которые не смазывали лет двадцать. — Позвольте представиться. Тимофей Сухарев, секретарь директора.

Сухарев. Ну конечно. С такой фамилией у него просто не было шансов вырасти весёлым и жизнерадостным человеком. Это как назвать ребёнка Гробовщиковым и удивляться, почему он не стал клоуном.

Даже когда он говорил, губы шевелились минимально, ровно настолько, чтобы производить звуки. Руки держал сложенными перед собой, и ни один мускул на лице не двигался. Вообще ни один. Я начал серьёзно подозревать, что если его уколоть булавкой, оттуда посыплется пыль.

Точно!

Он напоминал мне вампира из старых фильмов, которые я смотрел в прошлой жизни. Тот же мертвенный взгляд, та же неестественная неподвижность, то же ощущение, что перед тобой не совсем живой человек. Не хватало только чёрного плаща с красной подкладкой и фразы «я хочу выпить вашу кровь» с тяжёлым трансильванским акцентом.

«Тимофей Сухарев. Секретарь директора. Ранг D. Потолок — С, не достигнут. Эмоциональное состояние: скука (54 %), раздражение (31 %), любопытство (9 %), усталость (6 %).»

Скука… раздражение… усталость… Походу, этот человек по-настоящему ненавидел свою работу

— Господин Бестужев желает вас видеть, — он произнёс это так, как зачитывают смертный приговор. — Немедленно.

Не «приглашает». Не «просит». Не «будет рад встрече». А именно «желает». Причем, немедленно.

— Мои люди…

— Останутся здесь, — секретарь не дал мне закончить, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Наверное, перебивать посетителей было единственным развлечением в его унылой жизни. — Директор хочет видеть только вас. Ваш багаж разместят, лошадей накормят, людей проводят в гостевые комнаты. Всё будет сделано. А теперь идёмте.

Он развернулся и пошёл к главному входу, не оглядываясь и не проверяя, иду ли я следом.

Самоуверенный сухарь. Буквально.

Марек как раз шёл к нам от конюшни и успел застать конец представления. Остановился, посмотрел на удаляющуюся серую спину секретаря, потом на меня, потом снова на спину.

— Это нормально? — спросил он негромко.

— Это Академия, — ответил Сухарев, не поворачивая головы. Слух у него, видимо, тоже был неплохой. — Здесь всё нормально. Пока директор не решит иначе.

Марек поднял бровь и посмотрел на меня с выражением «ты это слышал?». Я пожал плечами. Слышал. И даже не удивился. После всего, что случилось за последние дни, меня сложно было удивить говорящим сухарём с манией величия.

— Всё в порядке, — сказал я Мареку. — Подождите здесь. Освойтесь, посмотрите, что к чему. Я скоро.

Капитан кивнул, но руку с меча не убрал. И взгляд, которым он проводил секретаря, не обещал ничего хорошего, если со мной что-нибудь случится.

Хорошо иметь таких людей за спиной. Даже если они иногда бывают чересчур заботливыми.

Главный вход встретил меня прохладой, и после жары снаружи это было почти физическим наслаждением. Толстые каменные стены держали температуру, как погреб, и я почувствовал, как по спине прокатилась волна мурашек. Приятных мурашек, а не тех, что устроила мне Озёрова полчаса назад. Пальцы на ногах всё ещё слегка покалывало после её ледяного представления, и я мысленно порадовался, что все конечности остались при мне.

Коридоры Академии пахли так, будто кто-то взял столетнюю библиотеку, смешал с алхимической лабораторией, добавил щепотку склепа для аромата и всё это мариновал лет двести без единого проветривания.

И знаете что? После столичных дворцов, где каждый угол провонял духами, интригами и фальшивыми улыбками, эта честная вековая затхлость воспринималась почти нормально. По крайней мере тут никто не притворялся, что всё прекрасно и замечательно.

Воняет? Нуда, действительно воняет. И все с этим как-то живут.

Секретарь шагал впереди с такой идеально прямой спиной, будто ему в детстве вместо позвоночника вставили железный прут и забыли вынуть. Его шаги отдавались гулким эхом под высокими сводами, и это был единственный звук в коридоре, не считая моих собственных сапог и отдалённого бормотания откуда-то из-за закрытых дверей.

Интересно, он так и спит — вытянувшись по стойке смирно, с выражением хронического недовольства на лице? Или это профессиональная деформация, и где-то в глубине души он мечтает сбросить этот серый камзол, напиться до зелёных чертей и сплясать на столе в какой-нибудь портовой таверне?

Хотя нет. Глядя на его затылок, я понимал, что этот человек родился с папкой документов в руках и умрёт, составляя отчёт о собственной смерти. Причём, в трёх экземплярах.

На стенах висели портреты бывших директоров, и все они смотрели на меня с одинаковым выражением глубокого и искреннего презрения. Четырнадцать суровых рож в тяжёлых рамах, четырнадцать пар глаз, которые как бы говорили: «Мы тут страдали десятилетиями, а ты, щенок, думаешь просто так пройти по нашему коридору?»

Я мысленно отсалютовал им средним пальцем. Извините, мужики, но ваше коллективное неодобрение меня не особо впечатляет. Я видел взгляд Родиона Морна, когда он узнал о моём ранге, и вот там было настоящее презрение — профессиональное, выдержанное годами практики. А вы так, любители. Щенки, я бы сказал.

Три рамы оказались пустыми. Просто тёмные прямоугольники на камне, без табличек, без объяснений, без следов. Даже пыль на стене вокруг них легла иначе, будто портреты сняли недавно. Или не сняли, а содрали. Кого-то не просто убрали из галереи — кого-то вычеркнули из истории, будто этих людей никогда не существовало.

В месте, куда и так ссылают только тех, от кого хотят избавиться, это говорило о многом. Что нужно было натворить, чтобы даже здесь тебя решили забыть? Сжечь библиотеку? Переспать с женой императора? Подать на обед студентов вместо свинины? Все три варианта казались одинаково правдоподобными для этого заведения.

Мимо открытой двери мелькнула аудитория. Какой-то сухонький старикашка чертил в воздухе светящиеся руны, которые вспыхивали голубым и тут же гасли, а два десятка студентов старательно делали вид, что понимают происходящее. Один из них поднял голову, наши взгляды встретились, и парень тут же нырнул обратно в свои записи с такой скоростью, будто я был не человеком, а ходячей чумой.

Добро пожаловать в Академию, Артём. Тут тебе рады.

Наконец коридор закончился тяжёлой дубовой дверью с позеленевшими медными заклёпками. Табличка на ней сообщала просто «Директор» — без всякой титульной шелухи.

Ни «Его Превосходительства», ни «Светлейшего», ни «Великого и Ужасного». Просто «Директор». Либо человек за этой дверью настолько уверен в себе, что ему плевать на регалии, либо настолько опасен, что регалиям плевать на него. В любом случае — уважаю.

Секретарь постучал костяшками пальцев — три коротких сухих удара — и открыл дверь, выдавив из себя «прошу» с таким выражением лица, будто это слово было сделано из битого стекла и он только что прожевал его целиком.

Я вошёл.