Восхождение Морна

Глава 7 Один шанс

Ворота захлопнулись с глухим стуком.

И вот тут до меня наконец дошло.

Я только что согласился на дуэль насмерть. С мужиком, который весит как два меня, двигается как большая кошка, рычит как зверь, и которого мой дар отказывается читать. С мужиком, который смотрел на меня так, будто уже видел мой труп и прикидывал, где именно бы его прикопать.

В прошлой жизни я бы десять раз всё взвесил, прежде чем ввязываться в подобный блудняк. Просчитал бы варианты, оценил риски, составил план отступления. А тут — согласился за три секунды, даже не моргнув.

Что-то со мной происходит. То ли молодое тело влияет на мозги, то ли адреналин последних дней начисто отключил инстинкт самосохранения. Хотя я предпочитаю называть это авантюризмом с лёгкой примесью безрассудства.

Звучит благороднее, чем «полез в драку, не подумав».

— Наследник.

Я обернулся. Лицо у капитана окаменело, но глаза горели так, что можно было прикуривать.

— Вы только что подписали себе смертный приговор.

— Технически, — сказал я, — я подписал дуэльный протокол. Смертный приговор — это если проиграю.

Марек не оценил юмора. Вообще никак. Даже бровью не повёл.

— Во время штурма нас бы всех прикончили, — добавил я уже серьёзнее. — Тридцать человек, капитан. Против нас двоих и кухарки с поварёшкой. А так хоть какой-то шанс есть.

— Какой шанс? — Марек шагнул ближе, и я увидел, как напряглись желваки на его скулах. — Вы видели, как он двигается? Как стоит? Как дышит? Я же служил, наследник. Сотни тысячи бойцов повидал за свою карьеру. Хороших, плохих, отличных. Но такого…

Он осёкся, подбирая слова.

— Такого — никогда. Он неправильный. Весь целиком. Я бы подумал, что он из… — Марек вдруг замолчал и нахмурился. — Нет. Не может быть. Не в наших землях.

— Из кого?

— Неважно. Бред это. Забудьте.

Очень убедительно, капитан. Прямо сразу забыл.

Я вспомнил, как Корсаков спешивался с коня. Перетёк из седла на землю одним плавным движением, без малейшего усилия. Центнер живого веса, а приземлился мягко, как кошка с подоконника. Люди так не двигаются. Даже очень хорошие бойцы так не двигаются.

— И эти шрамы на шее, — продолжал Марек, будто не мог остановиться. — Видели? Четыре полосы, глубокие, старые. Это следы от когтей, наследник. От очень больших когтей. Медведь так мог полоснуть. Или кто-то покрупнее.

— Может, неудачно побрился.

Марек посмотрел на меня как на идиота.

— Ладно, — я поднял руки. — Согласен, он действительно очень странный. И да, возможно, я только что совершил самую большую глупость в своей жизни. Но что сделано, то сделано. Документы подписаны, свидетели есть, чиновник всё зарегистрировал. Обратной дороги нет.

Марек молчал. Смотрел на меня тяжёлым взглядом, и я почти физически ощущал, как он сдерживается, чтобы не сказать что-то вроде «я же предупреждал» или «надо было слушать старших».

— Давайте лучше подумаем, как мне победить, — перевёл я тему. — Вот если бы драться с ним пришлось вам, как бы вы действовали?

Вопрос его удивил. Он моргнул, переключаясь с режима «хочу придушить этого мальчишку» на режим «тактический анализ».

— Точно не стал бы меряться силой, — сказал он после паузы. — Этого добра у него больше, чем у нас двоих вместе взятых. Так что никаких прямых блоков, только уклонения. Ждал бы, пока откроется, и бил на контратаке. Пытался бы измотать. Большие парни обычно выдыхаются быстро.

— Обычно, — повторил я.

— Да. Обычно. — Марек мрачно кивнул. — Но этот может преподнести парочку сюрпризов.

Мы помолчали, стоя посреди пустого двора. Утреннее солнце уже поднялось выше, и тени стали короче. До полудня оставалось часа четыре, может пять. Достаточно времени, чтобы подготовиться. И недостаточно, чтобы придумать, как победить человека, которого мой дар отказывается читать.

Я снова попробовал вспомнить, что показывало сканирование Корсакова. Мусор. Шум. Ошибки. Будто пытался открыть повреждённый файл или прочитать книгу сквозь грязное стекло. А ведь его людей я сканировал без проблем — чёткие данные, ранги, эмоции, всё как положено.

Значит, дело именно в нём. Что-то внутри него блокирует мой дар или искажает данные до полной нечитаемости.

И это пугало больше всего. Дар был моим главным преимуществом. Единственным, если честно. Без него я просто семнадцатилетний пацан против взрослого мужика, который явно убивал людей не раз и не два.

Отличные шансы. Просто прекрасные. Букмекеры бы рыдали от счастья.

— Идёмте, наследник, — Марек тронул меня за плечо. — Надо поесть. До полудня ещё есть время, а драться на голодный желудок — последнее дело.

— Это да, — согласился я. — Обидно будет умереть голодным. Прямо на надгробии напишут: «Здесь лежит Артём Морн. Мог бы ещё пожить, но не позавтракал».

Марек хмыкнул и даже почти улыбнулся. Почти.

Мы вернулись в дом, и Елена уже ждала нас в столовой.

Стол был накрыт на троих: жареное мясо с румяной корочкой, свежий хлеб в плетёной корзинке, печёные овощи, два кувшина — с водой и вином. Всё расставлено красиво, аккуратно, будто она готовилась к романтическому ужину, а не к завтраку перед смертельной дуэлью.

— Прошу, садитесь, — она указала на места с мягкой улыбкой. — Вам нужны силы.

Какая заботливая хозяйка. Прямо сердце тает.

Я сел за стол, Марек устроился напротив. Елена — рядом со мной. Не напротив, не на другом конце стола, а именно рядом. Так близко, что наши локти почти соприкасались.

Случайность, конечно. Абсолютная случайность.

Она взяла кувшин с вином и наклонилась, наполняя мой бокал. Наклонилась чуть больше, чем требовалось, и вырез платья оказался прямо на уровне моих глаз. Её пальцы скользнули по моей руке, когда она ставила кувшин обратно. Задержались на секунду дольше, чем нужно.

— Вы очень храбры, — сказала она тихо, глядя мне прямо в глаза. — Не каждый решился бы встать против Корсакова.

Классика жанра. Взгляд снизу вверх, лёгкое касание, придыхание в голосе. Работает на большинстве мужчин безотказно, особенно на тех, кому только что сделали комплимент о храбрости.

Проблема в том, что я не большинство. И мне пятьдесят четыре, а не семнадцать, сколько бы ни утверждало зеркало.

Я взял кусок мяса и начал есть, не отвечая. Мясо оказалось хорошим — сочное, с травами, прожаренное как надо. Хоть что-то в этом доме было настоящим.

Марек жевал молча, но я видел, как он бросает быстрые взгляды на Елену. И как хмурится с каждым разом всё сильнее. Старый волк чуял подвох не хуже меня.

Елена не сдавалась. Положила руку мне на предплечье, и прикосновение было тёплым, почти интимным.

— Если вы победите… — голос стал ещё мягче, почти шёпот, — я буду в вечном долгу перед вами, Артём. В вечном.

Так-так. Знакомое начало. Сейчас ещё скажет «но у меня совсем нет денег, чтобы отплатить» — и понеслась. Видел я такие сцены. В фильмах для взрослых. Обычно после этого следует музыка с характерным ритмом и вопрос «а чем же ты собираешься расплачиваться?»

Многозначительная пауза. Томный взгляд из-под ресниц. Лёгкое давление пальцев на руку.

Полный набор. Не хватало только соответствующего саундтрека.

Я посмотрел на её руку, потом на неё, потом снова на руку. Аккуратно убрал её пальцы и взял вилку.

— Просто поешьте, баронесса. Вам тоже нужны силы.

Она улыбнулась. Но что-то дрогнуло в её лице — быстро, на долю секунды. Раздражение? Досада? Злость на то, что сценарий пошёл не по плану? Потом снова мягкость и обожание, как ни в чём не бывало.

Как же грамотно она работает с собственными эмоциями.

Остаток завтрака прошёл в относительной тишине. Елена не сдавалась — касалась моего плеча, когда передавала хлеб, наклонялась ближе, чем нужно, когда подливала вино, задавала вопросы томным голосом. Я сосредоточился на еде и отвечал односложно. Мясо было вкусным, хлеб свежим, овощи — так себе. Вино я не трогал. Пить перед боем — идея из разряда «как умереть быстро и глупо».

Марек поднялся первым, отодвинув пустую тарелку.

— Пойду проверю оружие, наследник. Подойдёте, когда закончите.

Сбегаешь, капитан? Бросаешь меня наедине с этой женщиной? Спасибо, очень благородно.

Дверь за ним закрылась, и Елена мгновенно преобразилась — будто сбросила маску, которую носила всё утро.

— Все вон, — бросила она служанкам, застывшей у стены, и в голосе не осталось ничего от той мягкой, испуганной женщины, которая встретила нас за завтраком. Это был приказ, короткий и властный, не терпящий возражений.

Служанки исчезли так быстро, будто растворились в воздухе, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от остального мира.

Елена повернулась ко мне, и я увидел, как её пальцы потянулись к шнуровке на вороте платья. Она не стала возиться с узлами — просто дёрнула, резко, почти зло, и шнурок лопнул с сухим треском. Ткань разошлась, и платье соскользнуло с обоих плеч, обнажая ключицы, верхнюю часть груди и край кружевной сорочки, под которой угадывались тёмные круги сосков.

А потом она просто шагнула ко мне, одним плавным движением перекинула ногу через мои бёдра и опустилась сверху, прижимаясь всем телом так, что я почувствовал её тепло даже сквозь несколько слоёв ткани между нами. Её бёдра сжали мои, руки легли на плечи, и она наклонилась так близко, что я видел крошечные золотые искры в её тёмных глазах и чувствовал её дыхание на своих губах.

— Артём, — голос стал низким, хриплым, почти мурлыканьем, — я хочу, чтобы вы знали… что бы ни случилось сегодня, я навсегда запомню, что вы для меня сделали.

Её бёдра медленно качнулись, и это движение отозвалось во всём моём теле горячей волной, от которой перехватило дыхание. Духи окутали меня плотным облаком — что-то тяжёлое, сладкое, дурманящее, с нотками мускуса и каких-то ночных цветов. Её пальцы скользнули от моих плеч к вороту рубашки, потянули ткань в стороны, и я почувствовал прикосновение прохладных ладоней к голой коже груди.

Тело решило напомнить мне, что ему семнадцать лет и что те две служанки пару дней назад — это совсем не то. Лиза и Анна были милыми, податливыми, благодарными за каждое прикосновение, но они понятия не имели, что делают. Неопытные девочки, которых я вёл от начала до конца.

А эта… эта была настоящей женщиной, которая точно знала, как работает мужское тело, и использовала это знание как оружие. Каждое её движение было выверенным, каждое прикосновение било точно в цель, и я с ужасом понимал, что она разбирается в этом деле не хуже меня. А может, даже лучше.

Кровь прилила туда, куда ей приливать совершенно не следовало, и я понял, что Елена это тоже почувствовала — по тому, как она едва заметно улыбнулась и качнула бёдрами снова, медленнее, настойчивее, прижимаясь именно туда, куда нужно.

В голове помутнело, мысли стали вязкими и тягучими, как мёд на солнце, и единственное, чего хотелось — это зарыться лицом в её шею, вдохнуть этот дурманящий запах поглубже и забыть обо всём: о дуэли, о Корсакове, о том, что эта женщина явно что-то скрывает и использует меня в какой-то своей игре.

Её губы коснулись моей щеки, скользнули к уху, и я услышал жаркий шёпот:

— Позвольте мне отблагодарить вас… по-настоящему…

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Мужики вообще плохо соображают, когда красивая женщина сидит у них на коленях и делает всё, чтобы они перестали соображать окончательно. А мужики в семнадцатилетних телах, переполненных гормонами, соображают ещё хуже. Тело орало «да, да, боже, да!», член стоял так, что было почти больно, а мозг где-то на заднем плане вяло пытался достучаться с табличкой «это манипуляция, идиот, она тебя использует».

Я перехватил её запястья, и это потребовало всей силы воли, которая у меня ещё оставалась, потому что каждая клетка тела вопила, что я совершаю чудовищную ошибку. Отвёл её руки от своей груди, удерживая крепко, но не грубо, и заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Баронесса, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя это было непросто с учётом того, что творилось у меня в штанах. — Давайте начистоту. Вы красивая женщина. Очень красивая. И моё тело прямо сейчас очень убедительно доказывает, насколько вы мне нравитесь.

Она улыбнулась, приняв это за капитуляцию, но я продолжил:

— Но я не настолько отчаявшийся, чтобы трахать женщину, которая раздвигает ноги только потому, что боится — вдруг я сбегу. Я дал слово, что помогу вам с Корсаковым, и слово Морна не нуждается в дополнительных гарантиях в виде секса. Если вы думаете иначе — вы меня оскорбляете.

Улыбка застыла на её лице, будто кто-то остановил время. Несколько секунд она смотрела на меня, и я видел, как за её глазами что-то щёлкает, перебирает варианты, просчитывает следующий ход. Потом медленно поднялась с моих колен и повернулась спиной, подтягивая платье обратно на плечи.

И я невольно залип взглядом на её заднице — круглой, упругой, идеально очерченной тонкой тканью сорочки, которая скрывала ровно столько, чтобы воображение дорисовало остальное. Она наклонилась, поправляя подол платья, и сорочка натянулась так, что я разглядел каждый изгиб.

Ну почему всегда так? Почему именно стервы и манипуляторши получают такие задницы? Где справедливость, я вас спрашиваю? Где она⁈

В глубине души проснулся голосок, который ехидно поинтересовался: а не идиот ли ты, Артём? Вот это всё могло быть твоим. Прямо сейчас. На этом столе. Или на полу. Или у стены — с такой женщиной наверняка было бы интересно.

Я велел голоску заткнуться. Он неохотно подчинился, но напоследок показал мне средний палец.

— Как хотите.

Голос стал холодным. Она развернулась и вышла из столовой, не оглядываясь, и каблуки простучали по коридору быстрее, чем обычно. Злится. Хорошо. Злость — это честнее, чем-то представление, которое она разыгрывала.

Я выдохнул и посмотрел вниз.

Стояк всё ещё никуда не делся.

Предатель.

Посидел ещё минуту, приводя себя в порядок и дожидаясь, пока кровь вернётся в голову, где ей и положено быть. Потом поднялся и вышел во двор.

Марек уже стоял у стены, проверяя моё оружие, когда ворота скрипнули и во двор въехал одинокий всадник.

Это был Игорь Корсаков — сын барона-психопата.

Он спешился и пошёл к нам через двор, засунув руки в карманы. Походка неуверенная, плечи ссутулены, но взгляд прямой и твёрдый. Странное сочетание. Тело говорило «я хочу провалиться сквозь землю», а глаза — «но сначала скажу, что должен».

Марек мгновенно напрягся и шагнул вперёд, загораживая меня, будто я был хрустальной вазой, а не человеком с мечом.

— Стоять. Чего тебе нужно?

Игорь остановился в нескольких шагах и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Мне нужно поговорить с наследником Морнов. Один на один. Это важно.

Марек бросил на меня вопросительный взгляд: «Ну и что с этим делать?». Я кивнул, и капитан неохотно отступил в сторону, хотя руку с рукояти меча так и не убрал. Правильно. Мало ли что.

Игорь подошёл ближе и посмотрел мне прямо в глаза. В четырнадцать лет он уже умел держать взгляд так, как многие взрослые не научились за всю жизнь. Интересный мальчишка. Явно не в папашу пошёл.

— Вы наследник дома Морнов, — начал он без предисловий, и голос звучал ровно, по-взрослому. — Пусть опальный, но всё равно Морн. Если мой отец вас убьёт — а он убьёт — ваш род не оставит это просто так. Будет расследование, давление, возможно война. Отец этого не понимает. Или ему плевать.

Мальчишка привык думать за двоих. Это читалось в каждом слове, в каждой интонации. Пока папа рычит и машет мечом, сын просчитывает последствия.

— Почему ты так уверен, что он победит? — спросил я.

Игорь замолчал. Несколько долгих секунд он просто смотрел на меня, будто решал, стоит ли говорить правду. Потом заговорил тише, почти шёпотом:

— Три года назад к отцу приехал человек из Свободных земель, из-за Урала. Странный тип — всегда пах травами и чем-то горелым. Каждый второй день они запирались в подвале на целый день и проводили там какие-то… эксперименты. Магические. Я слышал крики. Иногда — рычание. Иногда — вой, от которого собаки на дворе сходили с ума.

Мы с Мареком переглянулись. Весёленькая история для семейного ужина.

— И что в итоге?

— Отец изменился. — мрачно произнёс Игорь. — Стал сильнее. Быстрее. Но что-то в нём сломалось. Или проснулось. Хрен разберёшь. Просто… он стал другим. Не тем человеком, которого я помнил.

— Этот человек был магом? — спросил Марек.

— Не знаю. Отец называл его «мастер». Больше ничего. Тот уехал через год, забрав целый сундук золота. А отец с тех пор…

Игорь осёкся и покачал головой, будто решил, что и так сказал слишком много.

— Неважно. Просто откажитесь от дуэли и уезжайте. Пусть он заберёт Стрельцову. Эта женщина не стоит того, чтобы за неё гибли люди.

Я посмотрел на него внимательнее. Мальчишка пришёл сюда не по приказу отца — это точно. Пришёл сам, рискуя нарваться на серьёзные неприятности. Зачем? Чтобы спасти незнакомца? Или чтобы спасти отца от последствий?

— Ты знаешь что-то о ней? О Стрельцовой?

Игорь встретил мой взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку взрослого человека, запертого в теле подростка.

— Вы спрашиваете, знаю ли я что-то о Стрельцовой? — он хмыкнул. — Знаю. Например, что у неё было три мужа. Три, наследник. Первый утонул на рыбалке, когда ей было девятнадцать. Второй упал с лошади и сломал шею через два года после свадьбы. Третий — Алексей, друг моего отца — погиб на охоте. Несчастный случай. Очень удобный несчастный случай, после которого она унаследовала все его земли.

Он сделал паузу, давая мне время переварить.

— Три мужа. Три смерти. Три наследства. И каждый раз она оказывалась единственной выгодоприобретательницей. Либо этой женщине фантастически не везёт с мужьями, либо…

Он не договорил, но и не нужно было.

— А твой отец? — спросил я. — Он тоже это знает?

— Отец? — Игорь криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что хватило бы на десятерых. — Отец знает. Но отца это не останавливало. Он хотел её много лет. Ещё когда она была замужем за Алексеем. Я видел, как он на неё смотрел на пирах, как находил поводы оказаться рядом, как бесился, когда она выбрала друга, а не его.

Мальчишка говорил ровно, без эмоций.

— А когда Алексей погиб и она отказала отцу… в нём что-то окончательно сломалось. Он решил: если не может получить её живой, то получит мёртвой. А месть за друга — очень удобный предлог, чтобы не выглядеть отвергнутым ревнивцем.

Я смотрел на этого четырнадцатилетнего пацана и понимал, что он умнее большинства взрослых, которых я встречал. Видит ситуацию насквозь, анализирует, делает выводы. И при этом ни черта не может изменить, потому что его отец — абсолютно неуправляемый зверь.

Паршивая судьба для умного ребёнка.

— Так ты думаешь, что она действительно убила своих мужей? — спросил я.

Игорь пожал плечами.

— Я думаю, что в этой истории нет хороших людей, наследник. Только плохие и те, кто ещё не понял, во что вляпался. — Он посмотрел мне в глаза. — Угадайте, к какой категории относитесь вы.

— Я не могу отступить, — сказал я. — Документы подписаны. Свидетели есть. Если я сбегу сейчас — это конец репутации рода.

Игорь кивнул. Без удивления, без злости, без попытки переубедить. Просто принял к сведению, будто именно такого ответа и ждал с самого начала.

— Тогда удачи вам, господин Морн. Она вам понадобится.

Он развернулся и пошёл к воротам. Я быстро активировал дар и считал его эмоциональное состояние: страх за отца — тридцать один процент, страх перед отцом — двадцать восемь, усталость — двадцать четыре, надежда — семнадцать.

Надежда? На что он надеется? На то, что я передумаю? Или на что-то совсем другое — например, что его папаша наконец получит по заслугам?

У ворот Игорь обернулся и посмотрел на меня через двор. В глазах читалось что-то вроде сожаления. Потом мотнул головой, будто отгоняя ненужные мысли, и исчез за воротами.

Марек дождался, пока створки закроются, и тихо выругался.

— Мастер из-за Урала. Ритуалы в подвале. Крики и вой по ночам. Чёрт возьми, наследник, очень надеюсь, что мальчишка начитался страшных сказок и несёт полную чушь.

— Но вы так не думаете.

— Нет, — Марек мрачно провёл рукой по бороде. — Не думаю. За годы службы я наслушался историй про эксперименты в Свободных землях. Там нет имперских законов, и маги с паршивой репутацией этим пользуются. Платят золото местным князькам и творят что хотят.

— Что именно творят?

— Вещи, за которые здесь казнят на месте без суда и следствия. Запрещённые ритуалы. Изменение человеческой природы. Вживление чего-то… чужого. — Марек поморщился, будто от зубной боли. — Не знаю точно, как это работает. Но те, кто проходит через эти ритуалы и выживает, становятся другими. Сильнее, быстрее и намного, намного живучее обычного человека.

Просто замечательно. Мой день становится лучше с каждой минутой.

— То есть вы думаете, что Корсаков…

— Думаю, что если мальчишка говорит правду и три года назад барон прошёл через один из таких ритуалов, то это объясняет всё. — Марек загибал пальцы, перечисляя. — Почему он двигается неправильно. Почему шрамы на шее похожи на следы от когтей. Почему ваш дар его не читает и почему он так уверен в победе.

Я молча переваривал информацию, глядя на закрытые ворота.

Итак, подведём итоги. Мой противник — не просто здоровый мужик с плохим характером. Он прошёл через какой-то запрещённый ритуал, превратился в нечто большее, чем человек, и теперь я должен с ним драться насмерть через пару часов.

Может, зря отказался от предложения Елены? Всё равно помирать — так хоть напоследок отжарил бы чёрную вдову по полной программе. Было бы что вспомнить по дороге в загробный мир.

В голове услужливо всплыл образ её задницы в тонкой сорочке, и внизу снова стало тесновато.

Да чтоб тебя. Не время, Артём. Совсем не время.

Мы направились к дому, но на полпути нас перехватила Елена — уже в новом платье, с идеально уложенными волосами и сияющей улыбкой.

— Артём! — она подошла и взяла меня под руку, будто мы были старыми друзьями. — Расскажите про условия дуэли. Я совершенно не разбираюсь в таких вещах.

— Всё просто. Дерёмся насмерть, победитель забирает земли и имущество проигравшего.

— То есть если вы победите… земли Корсакова станут вашими?

— Технически да.

— Какая интересная традиция, — промурлыкала она, и глаза на секунду блеснули так, что я мысленно добавил ещё один пункт в список «почему эта женщина опасна».

— Кстати о Корсакове, — сказал я как бы между прочим. — Ваш муж Алексей — он ведь был его другом, верно?

Пальцы на моей руке чуть сжались.

— Они были как братья. До того, как я вышла за Алексея замуж.

— А после?

— А после Дмитрий решил, что я украла у него лучшего друга. — Она пожала плечами. — Мужская дружба — странная штука. Иногда мне кажется, что он злится не из-за смерти Алексея, а из-за того, что Алексей выбрал меня, а не его.

Интересная мысль. И очень удобная версия событий.

Елена отпустила мою руку и улыбнулась той особенной улыбкой, которая обещала всё и ничего одновременно.

— Удачи на дуэли, Артём. Я буду за вас молиться.

И ушла в сад, покачивая бёдрами так, что я невольно проводил её взглядом.

Марек хмыкнул.

— Что? — спросил я.

— Три мужа, наследник. Три мёртвых мужа за десять лет. И местные власти ни в чём её не заподозрили? Не провели ни одного расследования?

— Капитан, вы много провинциальных чиновников в жизни видели? — Я повернулся к нему и усмехнулся. — Обычно это потные мужики за пятьдесят, с лысиной и тремя подбородками, которые последний раз видели женщину без одежды лет двадцать назад. А тут к ним в кабинет приходит вот это — с декольте до пупка и слезами на глазах, просит о помощи, случайно роняет платок и наклоняется его поднять… Как думаете, много ли вопросов у них после этого остаётся?

Марек помолчал, переваривая сказанное, потом крякнул и покачал головой.

— Понял, наследник. Вопросов больше не имею.

— Вот и славно. Идёмте готовиться к дуэли, пока у нас ещё есть время.

Мы вернулись во двор, и я начал разминаться, делая упражнения, которые повторял тысячу раз в прошлой жизни — растяжка, разогрев суставов, повороты корпуса для мобильности. Тело привычно отзывалось на команды, хотя рёбра при каждом резком движении напоминали о себе тупой ноющей болью. Врач в столице говорил про неделю полного покоя, прошло четыре дня, и оставалось только надеяться, что кости срослись достаточно, чтобы не развалиться при первом же ударе.

Забавно. В прошлой жизни я тридцать лет занимался единоборствами — бокс, борьба, немного муай-тай. Руки, ноги, локти, колени. А мечи… мечи были просто хобби, красивой игрушкой для выходных, когда хотелось почувствовать себя рыцарем из старых фильмов. Никогда не думал, что эти навыки понадобятся по-настоящему. Хорошо хоть прежний Артём фехтовал с детства — его мышечная память в этом теле стоила дороже всех моих спортивных достижений.

Пока тело работало на автомате, голова прокручивала тактику боя с крупным противником. Не блокировать удары напрямую — сила у него явно нечеловеческая, сломает руки вместе с мечом. Только уклонения, только контратаки, только работа на скорости и технике против грубой массы.

Раньше я вбивал в своих учеников простую истину: что обычно большие парни медленнее думают, поэтому их нужно изматывать, провоцировать на размашистые удары и терпеливо ждать ошибки.

Проблема в том, что Корсаков не выглядел медленным. Вообще ни разу. Тот, кто прошёл через какой-то запрещённый ритуал и превратился непонятно во что, вряд ли будет вести себя как обычный громила из подворотни.

Тем временем Марек сходил в дом и вернулся с моим мечом в руках — родовым клинком Морнов, который я взял с собой в путешествие. Хороший меч, сбалансированный, с идеальной заточкой и рукоятью, которая ложилась в ладонь как влитая. Капитан провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту, и одобрительно кивнул, прежде чем протянуть оружие мне.

— Если что-то пойдёт не так, наследник — бегите. Не оглядывайтесь, просто бегите. Я прикрою отход.

— Морны не бегут, капитан.

Марек посмотрел на меня долгим скептическим взглядом, в котором ясно читалось «мёртвые Морны тоже не бегут, но толку от них ещё меньше», однако вслух ничего не сказал. Мудрый человек. Знает, когда спорить бесполезно.

Я взял меч и сделал несколько пробных взмахов, проверяя баланс и привыкая к весу. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, послушный каждому движению руки.

Этим мечом Артём тренировался последние несколько лет, и тело помнило его как продолжение собственной руки — каждый изгиб, каждую особенность, каждый нюанс распределения веса.

Правда, «тренировался» — это громко сказано. Судя по воспоминаниям, которые достались мне вместе с телом, прежний Артём относился к занятиям с прохладцей — пара ленивых часов в неделю, больше для галочки, чем для результата.

А последние года два так и вовсе забил на фехтование почти полностью, предпочитая проводить время за книгами и налегая на сладкое с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Наследнику великого дома полагалось уметь держать меч, но никто не говорил, что он должен делать это хорошо.

«Спасибо» тебе, прежний Артём. Ты мне очень помог.

Когда ты знаешь, что это может быть последний час твоей жизни, время ведёт себя как последняя сволочь — ускоряется именно тогда, когда ты хочешь его растянуть. Вот только что было одиннадцать утра, а вот уже солнце карабкается к зениту, и во дворе становится всё многолюднее.

Люди Корсакова начали стягиваться к воротам задолго до полудня. Приезжали группами по трое-четверо, спешивались, проверяли оружие, занимали позиции вдоль стен.

Разговоров почти не было — только короткие реплики, кивки и оценивающие взгляды в мою сторону. Такие взгляды, какими смотрят на покойника, который ещё не знает, что он покойник.

Слуги Елены высыпали из дома и жались к стенам, бледные и испуганные. Кто-то шептался, кто-то молился, кто-то просто стоял молча и смотрел на двор, где через несколько минут прольётся кровь.

Марек помог мне облачиться в боевой доспех — лёгкая кольчуга под камзолом, наплечники, поножи. Не полный рыцарский комплект, но достаточно, чтобы защитить от случайного удара.

— Наследник, — сказал он тихо, когда закончил. — Если увидите хоть малейшую возможность — не упускайте. У вас будет один шанс, может два. Не больше.

Я кивнул, и мы вышли во двор.

Полдень.

Солнце замерло в зените, заливая двор ярким безжалостным светом. Все собрались — люди Корсакова вдоль стены, тридцать человек с руками на оружии. Слуги жались к дому. Чиновник стоял в стороне с папкой под мышкой. Игорь держался особняком, белый как мел.

Корсаков вышел в центр двора, одним движением стянул куртку через голову и остался в простой белой тренировочной рубашке. Доспехи, как я понимаю, он надевать не собирался.

Послание понятно. Он настолько уверен в победе, что даже не считает нужным защищаться. Для него это не бой насмерть — это показательное выступление.

Чиновник вышел на середину двора и начал зачитывать условия официальным скучающим голосом, будто регистрировал продажу коровы:

— Дуэль между бароном Дмитрием Корсаковым и наследником графского дома Морнов, Артёмом Морном. Условия: насмерть. Победитель получает право на земли и имущество проигравшего. Представители сторон подтверждены. Начать дуэль по сигналу.

Я почти не слушал.

Смотрел на Корсакова через двор, пытаясь найти хоть одну слабость, хоть одну зацепку — в позе, в движениях, в чём угодно.

Но ничего. Только спокойная, абсолютная уверенность.

Чиновник поднял руку, выждал секунду и резко опустил:

— Начинайте!

Корсаков атаковал первым.

Он был быстрым — нечеловечески быстрым для человека его размеров и веса. Туша под центнер, а двигается как голодный кот за мышью.

Первый удар я едва успел отбить, мечи столкнулись с оглушительным звоном, и руки онемели до самых плеч. Второй прошёл в сантиметре от горла — я почувствовал движение воздуха от лезвия и инстинктивно дёрнулся назад. Третий пришлось принять на клинок напрямую, и меня отбросило на два шага.

Чёрт. Да он играет со мной!

Я отступил ещё, разрывая дистанцию и пытаясь отдышаться. Нужно понять ритм его атак, найти хоть какую-то лазейку.

Корсаков не торопился. Шёл медленно, почти лениво, и на лице играла кривая ухмылка. Взгляд спокойный, дыхание ровное — он даже не вспотел.

А потом атаковал снова, и я понял, что раньше он сдерживался.

Удары посыпались градом — сверху, сбоку, снизу, по диагонали. Каждый следующий быстрее и сильнее предыдущего. Я блокировал, уклонялся, отступал, и с каждой секундой понимал, что проигрываю.

Он загонял меня к стене методично и неумолимо. После каждой серии из четырёх-пяти ударов наступала короткая пауза — доли секунды, когда он менял угол атаки. Этого хватало ровно на то, чтобы подготовиться к следующей серии.

Контратаковать было бесполезно. Я попробовал дважды — первый раз уклонился, пропустил лезвие мимо себя и ударил в открывшийся бок. Корсаков небрежно отбил мой меч, будто смахнул муху, и тут же продолжил атаку.

Второй раз попытался достать его в плечо, когда он замахивался. Корсаков просто развернул корпус, мой клинок прошёл мимо, а его лезвие едва не снесло мне голову. Увернулся в последний момент, но край меча полоснул по наплечнику, оставив глубокую борозду на металле.

Рефлексы у него были нечеловеческие. Он видел мои атаки ещё до того, как я сам понимал, что собираюсь атаковать.

Бой затягивался — минута, две, может больше. Для меня это была вечность. Я чувствовал, как устаю с каждой секундой, как рёбра горят тупой болью, а каждый вдох даётся с трудом. Руки тяжелели от постоянных блоков, пальцы немели, ноги становились ватными.

А Корсаков выглядел свежим, будто и не дрался вовсе. Больше того — он разогревался, с каждой секундой становясь быстрее и увереннее. Я видел это в его глазах — он наслаждался боем и моими жалкими попытками выжить.

Нужно что-то делать. Прямо сейчас.

В голове лихорадочно крутились варианты. Продолжать так — самоубийство, через пару минут упаду от усталости. Сбежать — позор и смерть от рук его людей. Сдаться — тоже смерть, только медленная.

Оставался один вариант. Рискованный, граничащий с самоубийством, но другого шанса у меня не будет. Притвориться слабее, чем есть. Открыться намеренно. Спровоцировать на размашистый удар, от которого он не сможет быстро вернуться в защиту — и ударить в этот момент, вложив всё, что осталось.

Один шанс. Всего один.

Я начал отступать быстрее, имитируя полную усталость. Позволил мечу опуститься, будто руки больше не держат. Дыхание сбил ещё сильнее — открытый рот, хрипы, судорожные вдохи. Ноги подкашивались при каждом шаге.

Корсаков это заметил. Увидел, как я «слабею», и усмешка на его лице стала шире. Он ускорился, решив закончить бой прямо сейчас.

Ещё удар. Ещё. Я едва блокировал, меч вырывался из рук при каждом столкновении.

И вот он — момент. Я намеренно открылся, опустив меч слишком низко и подставив левый бок. Незащищённый, уязвимый — идеальная цель для финального удара.

Клюнул, тварь. Клюнул!

Его меч пошёл в размашистом ударе сбоку, вся сила массивного тела вложена в одно движение. Он целился мне в рёбра, намереваясь пробить кольчугу и разрубить пополам.

Я ждал до последнего момента — до той секунды, когда лезвие было в сантиметре от моих рёбер и изменить траекторию уже невозможно.

И ушёл в сторону.

Резко, используя все остатки сил. Клинок Корсакова прошёл мимо по инерции, просвистев там, где секунду назад был мой бок. Его развернуло всем корпусом, открывая незащищённую правую сторону.

Одна секунда, может меньше. И я ударил.

Вложил в удар всё — последние силы, всю технику, весь опыт. Меч пошёл снизу вверх, под рёбра, туда, где находились жизненно важные органы. Сталь встретила сопротивление плоти, прорезала её, прошла сквозь мышцы и упёрлась во что-то твёрдое внутри. Тёплая кровь хлынула на мои пальцы.

Корсаков замер. Весь двор замер вместе с ним.

Тишина упала на поместье — тяжёлая, давящая, абсолютная. Тридцать всадников смотрели на своего барона с раскрытыми ртами, слуги застыли у стен, чиновник выронил перо, Игорь схватился за ограду и побелел ещё сильнее.

Корсаков медленно опустил взгляд на меч, торчащий из его бока. Кровь текла по белой рубашке тёмными потёками, капала на камни двора с тихим мерным звуком, который в абсолютной тишине казался оглушительным.

Я ждал. Ждал крика боли, падения на колени, признания поражения — хоть чего-то нормального, что должно происходить с человеком, которому только что всадили меч под рёбра.

Секунда. Две. Три. Ничего.

А потом Корсаков медленно поднял голову, посмотрел на меня и… улыбнулся. Широко, радостно, с таким неподдельным удовольствием, что у меня мороз пробежал по спине.

— Наконец-то…

Голос изменился — стал ниже, хриплее, гортаннее. Больше похожим на рычание крупного зверя, чем на человеческую речь.

Я дёрнул меч на себя, пытаясь выдернуть и отступить, пока он не пришёл в себя. И замер от того, что увидел.

Рана дымилась.

Не кровоточила, как полагается нормальной ране от меча, а именно дымилась, испуская тонкие струйки серого пара, словно кто-то бросил раскалённое железо в ведро с ледяной водой.

В воздухе тут же поплыл тошнотворный запах жжёного мяса, от которого защипало в носу и к горлу подкатила желчь.

Края пореза чернели прямо на глазах, обугливаясь изнутри, а кожа вокруг вздувалась уродливыми пузырями, будто под ней что-то кипело и ворочалось. Что-то живое, голодное, рвущееся наружу из глубины его тела.

Так. Ладно. Это уже ни в какие ворота лезет. Какого хрена тут происходит вообще⁈

— Три года… — Корсаков заговорил медленно, смакуя каждое слово, и голос продолжал меняться, становясь всё более нечеловеческим. — Три года я это сдерживал. Три года держал внутри, не давая выйти наружу.

Он схватил лезвие моего меча голой рукой. Сталь скрежетнула в его пальцах, будто он сжимал не закалённый металл, а мягкую глину.

— Знаешь, как это больно? — Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то дикое, первобытное, не имеющее ничего общего с человеком. — Знаешь, каково чувствовать зверя под кожей каждый божий день и не давать ему вырваться наружу?

Корсаков дёрнул меч одним резким движением. Я попытался его удержать, но куда там. Он играючи вырвал клинок из моих рук, выдернул лезвие из собственного бока и отбросил его в сторону. Меч пролетел через весь двор и со звоном упал у стены.

Я смотрел на рану в его боку и не мог поверить в то, что видел. Она не кровоточила — она закрывалась. Прямо на моих глазах, на виду у всего двора. Плоть срасталась, края раны тянулись друг к другу, кожа натягивалась, наползая с боков. Через несколько секунд на месте глубокой раны остался только чёрный неровный шрам.

— Спасибо тебе, щенок. — улыбнулся Корсаков. — Ты дал мне повод. Наконец-то дал мне чёртов повод перестать сдерживаться.

Хруст.

Громкий, сухой, отчётливый, похожий на звук толстой ветки, которая ломается под ногой в зимнем лесу. Только это была не ветка. Это были кости.

Плечи Корсакова дёрнулись и вывернулись под углом, под которым человеческие суставы выворачиваться не должны. Белая рубашка лопнула по швам с протяжным треском, и я увидел, как мышцы под кожей вздуваются, наливаются кровью, увеличиваются в объёме прямо на глазах, натягивая кожу до предела.

Один из всадников Корсакова охнул и попятился, уронив собственное оружие. Другой выругался страшным шёпотом и начал креститься, забыв, что держит в руке обнажённый меч. Лошади заржали и забились в поводьях, чуя то, чего люди ещё не понимали.

Ещё один хруст, громче первого, и за ним целая серия мокрых щелчков, от которых к горлу подкатила тошнота.

Позвоночник Корсакова выгнулся под невозможным углом, выпирая сквозь кожу острыми буграми. Он согнулся пополам, упираясь руками в камни двора, и я слышал, как трещат и переламываются кости внутри его тела, срастаясь заново в какой-то другой, нечеловеческой форме.

Слуги Елены бросились врассыпную с воплями ужаса. Кто-то из женщин закричал так пронзительно, что у меня заложило уши. Чиновник уронил свою папку и побежал к воротам, не разбирая дороги, путаясь в полах мундира.

Пальцы Корсакова скребли по брусчатке, оставляя глубокие борозды в камне. Ногти чернели, удлинялись, загибались, превращаясь в когти длиной с мой указательный палец. Из его горла вырывался низкий утробный звук, который не имел ничего общего с человеческим голосом.

Несколько всадников вскочили в сёдла и рванули к воротам, не дожидаясь приказов.

А Корсаков продолжал меняться. Спина выгнулась горбом, рубашка разошлась окончательно и повисла окровавленными лоскутами, обнажая кожу, которая темнела и грубела на глазах, покрываясь чем-то похожим на короткую жёсткую шерсть.

И в этот момент крик Марека прорезал воздух:

— НАСЛЕДНИК! БЕГИТЕ!!!