Восхождение Морна

Глава 16 Когда брат знает лучше

Феликс.

Младший брат прежнего Артёма. Надежда рода Морнов. Будущий великий маг, гордость семьи и всё прочее, прочее, прочее…

Он стоял вполоборота к огню, и пламя красиво подсвечивало его профиль. Наверняка специально так встал, засранец. Память прежнего хозяина этого тела услужливо подсказала, что Феликс с детства умел находить в любой комнате точку, где свет падает на него наиболее выгодно.

Высокий для своих пятнадцати, широкоплечий, с физиономией для обложки романа, от которого у придворных дам потеют ладошки. Светлые волосы уложены волосок к волоску, камзол тёмного бархата сидит как влитой. Ни пылинки, ни складочки, ни малейшего намёка на то, что человек только что проделал путь из столицы в эту глушь.

Интересно, он вообще способен выглядеть неидеально? Или это противоречит каким-то фундаментальным законам мироздания?

И вот этот сияющий образец аристократической породы смотрел сейчас прямо на меня.

На меня в рубашке, заляпанной вином и чем-то бурым. С порванным камзолом, сбитыми костяшками и синяком на полфизиономии. С привкусом дешёвого пойла во рту, гудящими ногами и, кажется, щепкой в волосах от того стула, который разлетелся о чью-то голову.

Картина маслом. Можно вешать в галерее под названием «Семейная встреча, или Куда катится род Морнов».

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через комнату. Тишина стояла такая, что я слышал, как потрескивают угли в камине и как Засыпкин за столом старательно не дышит, вжавшись в своё кресло.

Феликс разглядывал меня с лёгким любопытством. Так смотрят на какую-нибудь диковинку в кунсткамере. Ни удивления, ни радости, ни даже нормального человеческого беспокойства за родственника, которого приволокли среди ночи. Просто холодная оценка.

А я смотрел на него и чувствовал, как где-то в глубине сознания шевелится чужое. Эхо чувств прежнего Артёма.

Тот сейчас провалился бы сквозь землю. Сгорел бы от стыда прямо на месте, потому что младший брат, золотой мальчик семьи, видит его таким. Побитым. Грязным. Жалким. После позора на церемонии, после изгнания из дома это стало бы последним, добивающим ударом.

Я позволил этому эху затихнуть. Это был чужой стыд, чужая боль и чужие комплексы. Мне они были без надобности.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили меня не переживать из-за того, как я выгляжу в чьих-то глазах. Я выходил на ринг с разбитым лицом и сломанными рёбрами, тренировал учеников, когда сам еле стоял на ногах, встречался с людьми, рядом с которыми моя внешность была последним, о чём стоило беспокоиться.

Так что нет, мне было глубоко плевать, что думает обо мне этот надушенный красавчик.

А вот что мне было совсем не плевать, так это зачем он вообще здесь оказался. Посреди ночи, в кабинете продажного магистрата, именно в тот момент, когда меня приволокли гвардейцы. Слишком много совпадений для одного вечера, и я в такие совпадения давно не верил.

Так что я просто стоял и ждал, пока он сделает первый ход и покажет зачем пожаловал. Для него я был братом, которого по сути изгнали из семьи. Для меня он был незнакомым пятнадцатилетним пацаном, которого я видел пару раз в жизни и чьи намерения мне ещё предстояло выяснить.

— Ну здравствуй, братец, — Феликс наконец улыбнулся, и улыбка была такой тёплой, что хотелось немедленно проверить карманы. — Не ожидал тебя увидеть в таком…

Он сделал паузу и скользнул по мне взглядом ещё раз, задержавшись на чём-то в моих волосах. Наверное, на той самой щепке от стула, который разлетелся о чью-то голову. Не помню уже, о чью именно, потому что там было много голов и ещё больше стульев.

— … виде.

Надо же, какая тактичная пауза. Какой деликатный подбор слов. Настоящий аристократ никогда не скажет «ты выглядишь как бродяга после драки с другими бродягами», он скажет «в таком виде» и предоставит тебе самому додумать остальное.

Этому, наверное, на специальных курсах учат где-нибудь между «Как смотреть на простолюдинов сверху вниз» и «Пятьдесят способов унизить человека, не повышая голоса». И судя по тому, как легко у Феликса это получилось, на этих занятиях он был круглым отличником.

Засыпкин за столом издал какой-то звук, не то сдавленный смешок, не то нервный всхлип, и тут же уткнулся в бумаги, когда я посмотрел в его сторону.

— Феликс, — я кивнул. — Далеко тебя занесло от столицы. Соскучился по старшему брату?

— Не поверишь, но я волновался, — ответил братишка. — До столицы, знаешь ли, доходят разные слухи. Дуэль с бароном Корсаковым, отравление в доме у некой Стрельцовой… Ты за неделю успел наделать больше шума, чем за всю предыдущую жизнь. Вот и решил проведать лично, убедиться, что ты ещё жив.

Проведать и убедиться, значит. Ну конечно. Примерно как лиса проведывает курятник, чтобы убедиться, что куры достаточно жирные.

Я активировал дар.

«Феликс Морн. Возраст: 15 лет. Дар: не пробуждён. Эмоциональное состояние: расчёт (67 %), презрение (18 %), любопытство (12 %), раздражение (3 %)».

Шестьдесят семь процентов расчёта. Не заботы, не тревоги, а именно расчёта. Мальчик пришёл не брата проведать, а убедиться кое в чём важном.

И тут до меня дошло.

Слухи о Корсакове. Дуэль, земли, вассалитет. За неделю ссыльный неудачник наделал больше шума, чем за всю предыдущую жизнь. И кого-то в столице это очень обеспокоило. Не отца, тому плевать, он своё решение принял ещё до церемонии. А вот младшего братца, который уже примерил на себя корону наследника и вдруг услышал, что списанный со счетов старший брат начал подавать признаки жизни…

Вот оно что. Феликс приехал не проведать меня. Он приехал убедиться, что я точно уеду в Академию и не вздумаю вернуться. Что я знаю своё место и не собираюсь претендовать на то, что он уже считает своим по праву.

Восемнадцать процентов презрения предназначались изгнаннику, который должен был тихо исчезнуть. Двенадцать процентов любопытства он тратил на то, чтобы понять, насколько я теперь опасен. А три процента раздражения заработал я лично, посмев не сдохнуть в канаве согласно семейному плану.

Братская любовь? Ноль. Забота? Ноль. Тревога за родственника, которого приволокли гвардейцы посреди ночи? Ни капли.

Зато всё остальное читалось кристально ясно. Золотой мальчик приехал пометить территорию и показать, кто тут теперь главный.

Что ж. По крайней мере, теперь я знаю, с чем имею дело.

Засыпкин тем временем суетился у стола с видом официанта, который только что уронил поднос на колени важного гостя. Графин с вином, бокалы, какие-то сладости на серебряном блюде. Руки у него ходили ходуном, и когда он наливал вино, добрая четверть ушла мимо бокала прямо на белоснежную скатерть. Красное пятно расползалось по ткани, и магистрат уставился на него так, будто это была его собственная кровь.

— Присаживайтесь, господин Морн, — он указал на свободное кресло, всё ещё косясь на пятно. — С этим арестом вышло ужасное недоразумение! Мои люди погорячились, не разобрались в ситуации, и я уверен… — на мгновение он замялся и бросил быстрый взгляд на Феликса, — уверен, что мы быстро разберемся с возникшей неприятностью.

Полчаса назад этот человек прислал за мной пятнадцать гвардейцев с обвинением в работорговле, а сейчас разливает вино и раскладывает сладости на серебряном блюде. Наверное, у местных это называется «индивидуальный подход к гостям».

Политика. Обожаю.

Я быстро глянул его показатели и мысленно хмыкнул. Страх с момента нашей последней встречи на рынке заметно подрос. Оно и понятно: тогда магистрат был хозяином положения, а теперь в его кабинете сидят сразу два наследника дома Морнов. Правда, один из них явно играет на его стороне, отсюда и надежда в глазах, которую Засыпкин пытался спрятать за суетой с бокалами.

Получалось у него, честно говоря, так себе. Примерно как у кота, который нагадил на ковёр и теперь усиленно делает вид, что ничего не произошло.

Я сел в указанное кресло, но к вину не притронулся. После знакомства со Стрельцовой у меня выработалась стойкая привычка не пить то, что наливают люди, которые полчаса назад пытались меня посадить. Кто-то назовёт это паранойей. Я называю это «честной попыткой дожить до следующего утра».

— Недоразумение, — повторил я, разглядывая бокал на свет. Вино было тёмным, густым, явно дорогим. — Пятнадцать гвардейцев вышибают дверь, врываются в таверну и обвиняют меня в работорговле. И это вы называете недоразумением? Там, между прочим, люди культурно отдыхали. Кружками друг в друга кидались, табуретками махали, рожи чистили по-соседски. Всё чинно, благородно, по традициям предков. А тут вы со своими обвинениями. Весь вечер испортили…

Засыпкин побледнел, но взял себя в руки быстрее, чем я ожидал.

— Господин Морн, вы должны понять нашу позицию. Из Союза Свободных Стай пришёл официальный запрос о беглой химере с описанием, которое совпадает с вашей… покупкой. Мы обязаны были отреагировать! Это международные соглашения, репутация города, да и вообще…

Он развёл руками с видом человека, которого судьба и обстоятельства буквально вынудили действовать так, а не иначе.

— Я ведь пытался решить всё тихо, господин Морн! Ещё там, на площади! Предлагал выкупить химеру, предлагал хорошие деньги! Я же знал, что с ней будут проблемы, потому и хотел избавить вас от неприятностей! А вы отказались, и мне пришлось действовать несколько… иначе.

Прямо жертва собственного благородства. Хотел помочь, а его не поняли. И теперь он вынужден, буквально вынужден натравливать гвардейцев на людей, которые не оценили его доброту.

— То есть вы проиграли торги, — уточнил я. — Честные, публичные торги, при свидетелях. Потом попытались надавить на аукциониста, чтобы отменить сделку. Потом выставили против меня бойца на дуэль, который, напомню, мог меня убить.

Я сделал паузу, давая ему время осознать сказанное.

— И всё это ради выполнения запроса из соседней страны? Вы прямо образец международного сотрудничества, господин магистрат.

Засыпкин открыл рот, но я не дал ему вставить ни слова.

— Вот только один вопрос не даёт мне покоя. Подойти и нормально объяснить ситуацию вам что мешало? Ноги болели? Или это у вас местная традиция такая — сначала дуэль насмерть, ну а только потом разговоры?

Засыпкин открыл рот, явно собираясь выдать очередную порцию вранья, но тут Феликс поднял руку и магистрат заткнулся на полуслове. Мгновенно, будто ему кляп в глотку засунули.

Интересная у них тут иерархия выстроилась.

Городской магистрат, хозяин кабинета, человек при должности и власти, а замолкает по щелчку пальцев пятнадцатилетнего мальчишки. Хотя чему я удивляюсь? Феликс Морн, будущий глава великого рода, надежда семьи и всё такое. Слухи о его таланте дошли даже до этой дыры. Ещё бы Засыпкин не хотел выслужиться.

Наверное, уже прикидывает, какие выгоды можно поиметь с дружбы с будущим графом. А то, что ради этой дружбы придётся немного потоптаться по старшему брату — так кого это волнует? Старший брат всё равно списанный материал.

— Братец, не нужно так, — голос у Феликса был мягким, примирительным, как у человека, который пришёл всё уладить и помочь. — Господин Засыпкин уже признал, что его люди поторопились с выводами. Все обвинения сняты, никаких записей в документах не останется. Как будто бы ничего и не было.

Как будто ничего не было. Красиво звучит, прямо хоть на гобелен вышивай и над камином вешай: «Дом Морнов: делаем вид, что ничего не было, с 1463 года». И рядом сразу можно повесить второй: «Включая попытки убийства старшего сына».

— Очень великодушно, — сказал я и поставил нетронутый бокал обратно на стол. — И что вы хотите взамен?

Феликс вздохнул с выражением терпеливого старшего брата, который устал объяснять очевидные вещи несмышлёному младшему. Забавно, учитывая, что старший тут как раз я. На целых два года. Но кого это волнует, правда?

— Артём, не всё в этом мире строится на выгоде. Я просто хочу тебе помочь.

— Помочь?

— Да.

Он подался вперёд в кресле и посмотрел на меня так, будто искренне переживал за мою судьбу. Хорошо поставленный взгляд, правильное выражение лица. Если бы я не видел его проценты, мог бы даже купиться.

— Послушай, я понимаю, через что ты прошёл за последние недели. Церемония, изгнание… — он покачал головой. — Это было несправедливо. Тяжело. Я сочувствую тебе, правда.

Семьдесят один процент расчёта. Восемнадцать процентов презрения. Ноль сочувствия. Даже не пытается напрячься, чтобы выдавить хоть каплю братских чувств. Видимо, считает, что и так сойдёт.

И тут он выдержал паузу. Короткую, расчётливую.

— Помнишь, как мы в детстве играли в рыцарей? Ты всегда был королём, а я твоим верным оруженосцем. Мы бегали по саду с деревянными мечами, и ты клялся, что когда станешь главой рода, сделаешь меня главным советником.

Где-то в памяти прежнего Артёма шевельнулось что-то тёплое. Солнечный день, деревянные мечи, маленький мальчик с обожанием в глазах. Чужие воспоминания. Чужие клятвы.

— Мы всегда были заодно, Артём, — Феликс понизил голос. — И сейчас я хочу тебе помочь. Как брат.

Он выдержал ещё одну паузу, давая мне время проникнуться братской теплотой. В камине что-то треснуло, и по стене метнулась тень. Засыпкин за столом шумно сглотнул, и я краем глаза заметил, как он промокает лоб платком уже в третий раз за последние пять минут.

— Отдай эту химеру, — Феликс чуть понизил голос, добавляя интимности. — Забудь про неё, как про дурной сон. Я сам поговорю с отцом, объясню ситуацию. Улажу всё за тебя.

Вот оно. Вот ради чего всё затевалось.

Я откинулся на спинку кресла и позволил себе секунду, чтобы по-настоящему оценить красоту момента. Не просто «отдай химеру», нет. Это было бы слишком грубо, слишком прямолинейно для выпускника школы придворных интриг. «Отдай, потому что сам ты не справишься». «Я улажу за тебя». «Я поговорю с отцом».

Маленький братик прилетел спасать большого брата, который сам не в состоянии решить свои проблемы. Как мило. Как трогательно. Как тактично замаскировано под заботу.

Изящная ловушка, надо признать. Если соглашусь — признаю, что без него никуда, что он умнее, опытнее, нужнее. Если откажусь — упрямый дурак, который не слушает разумных советов и сам виноват во всём, что с ним случится дальше.

В прошлой жизни я видел похожие приёмы на переговорах с федерацией, когда чиновники предлагали «помочь» с лицензией. Помощь потом обходилась дороже самой лицензии раза в три.

— Очень трогательно, — я подобрал с подлокотника невидимую пылинку и стряхнул её на пол. — Но я как-нибудь сам разберусь.

— Сам?

Феликс чуть приподнял бровь. Всего на миллиметр, ровно настолько, чтобы выразить вежливое недоумение, но не показаться грубым. Этому тоже учат на тех самых курсах, наверное. «Мимика для начинающих манипуляторов», занятие третье, тема «Как изобразить искреннее удивление».

— Артём, я не хочу тебя обидеть, но давай смотреть на вещи реально.

Он сделал несколько шагов ко мне и остановился, скрестив руки на груди. Поза старшего, который объясняет очевидное младшему. Забавно, учитывая расклад.

— У тебя нет связей при дворе. Нет союзников. Нет опыта в таких делах.

Каждое «нет» он чуть выделял голосом. Не грубо, не обидно — просто констатируя факты с лёгкой ноткой сожаления. Мол, не я придумал эти правила, братец, я просто говорю как есть.

— Ты провёл месяц на границе Империи и уже успел влезть в дуэль, отравление и историю с работорговлей.

Он развёл руками. Жест получился каким-то отрепетированным, будто он проделывал его перед зеркалом, подбирая идеальный угол.

— Может, стоит признать, что помощь тебе не помешает?

Я активировал дар.

Семьдесят четыре процента расчёта. Двадцать один процент удовлетворения.

Удовлетворения. Вот это уже интересно. Ему нравится это говорить. Нравится перечислять мои провалы, тыкать носом в проблемы, изображая при этом искреннюю братскую заботу. Где-то внутри этого идеального фасада сидит мальчишка, который наконец-то получил возможность сказать старшему брату всё, что думал годами.

И он этой возможностью наслаждается. Каждой секундой.

— Я ценю твоё беспокойство, — сказал я ровным тоном. — Очень. Прямо до слёз. Но химера остаётся у меня.

Феликс вздохнул.

Не просто вздохнул — это было маленькое театральное представление. Плечи чуть опустились, голова качнулась, уголки губ поехали вниз. Так вздыхают над ребёнком, который отказывается есть полезную кашу. Или над собакой, которая в третий раз за неделю погрызла хозяйские тапки.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — он провёл рукой по волосам, и ни один волосок не сдвинулся с места. — Наследник великого рода цепляется за какую-то птицу с рабским клеймом. Люди будут говорить…

— Люди и так говорят, — перебил я.

Феликс осёкся.

— После церемонии много чего говорили. Помнишь? Или до тебя не доходили эти разговоры? — я смотрел ему прямо в глаза, и он первый отвёл взгляд. — Что я позор семьи. Что отец правильно сделал, избавившись от меня. Что мне место в канаве, а не в родовом поместье. Что таких, как я, надо топить при рождении, чтобы не портили породу.

Я помолчал, давая словам повиснуть в воздухе.

— Так что мне не привыкать к разговорам, братец. Как-нибудь переживу.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. В камине догорало полено, постреливая искрами, и рыжие отблески плясали по лицу Феликса, делая его выражение трудночитаемым. Но мне и не нужно было читать выражение лица — у меня был инструмент получше.

Расчёт упал до шестидесяти трёх процентов. Появилась настороженность — двадцать пять. И злость, пока небольшая, на уровне двенадцати процентов, но она росла с каждой секундой, как тесто на дрожжах.

Хорошо. Значит, не всё идёт по его плану. Значит, где-то в этой идеально выстроенной схеме появилась трещина.

— Артём…

Феликс заговорил медленнее, и я почти физически видел, как он перебирает слова в голове, отбрасывая одни, примеряя другие. Как игрок в карты, который понял, что блеф не сработал, и теперь лихорадочно придумывает новую стратегию.

— Я пытаюсь тебе помочь. Правда пытаюсь. Но ты делаешь это очень… — он запнулся на долю секунды, — сложным.

Он встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Точь-в-точь отец. Те же размеренные шаги, та же манера держать подбородок чуть приподнятым, та же привычка останавливаться у окна в момент «важных» заявлений. Яблоко от яблони, как говорится.

— Подумай сам.

Он развернулся, и свет из окна ударил ему в спину, превратив лицо в тёмный силуэт. Наверняка тоже отрепетированный приём — собеседник щурится, не видит выражения лица, чувствует себя неуютно. Психология для начинающих, глава вторая.

— Ты получил какие-то земли, какое-то влияние. Это хорошо, я рад за тебя, правда. Но зачем рисковать всем ради одной химеры? — он чуть развёл руками. — Ради существа, которое даже не человек?

— Может, мне просто нравятся говорящие птицы, — я пожал плечами. — В детстве хотел себе попугайчика, а мне его не покупали. Вот я и компенсирую.

— Это не смешно, Артём.

— Странно, а мне вот смешно. Что поделать, братец, разные мы люди — ты весь в отца, я… видимо в кого-то более веселого.

По его лицу пробежала тень раздражения, мимолётная судорога, которую он тут же погасил. Но я успел заметить, и он это понял.

Улыбка всё ещё держалась на его губах, такая же безупречная, как камзол и причёска. Но глаза стали холоднее, будто кто-то задул свечу в комнате, где и так было не слишком светло.

— Знаешь, отец был прав насчёт тебя.

Вот теперь перчатки сняты. Вежливая маска дала трещину, и из-под неё выглянуло что-то настоящее.

— Он говорил, что ты упрямый. Что не умеешь слушать. Что всегда делаешь наоборот, даже когда это вредит тебе самому.

Феликс говорил это с таким видом, будто делился болезненной правдой, которую долго держал в себе. Мол, не хотел говорить, но ты сам вынудил. Классический приём — «я тебе это говорю только потому, что забочусь».

Двадцать девять процентов удовлетворения. Почти треть. Ему нравится это говорить. Нравится наконец-то выплёскивать то, что копилось годами, пока он улыбался и играл роль любящего младшего брата. Нравится бить по больному и при этом оставаться в образе того, кто просто говорит правду.

— Может, изгнание и было правильным решением.

Он произнёс это задумчиво, будто мысль только что пришла ему в голову. Будто он сам удивился такому выводу.

— Может, тебе нужно время, чтобы повзрослеть. Научиться принимать помощь, когда её предлагают. Понять, что мир не крутится вокруг твоего упрямства.

Я молчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что хотел посмотреть, как далеко он зайдёт. Когда человек срывается с цепи, лучше не мешать — он сам расскажет о себе больше, чем собирался.

Засыпкин, который всё это время сидел за столом тихо, как таракан под плинтусом, вдруг решил, что пора вступить в игру. Может, почуял, что ветер переменился. А может, просто не выдержал напряжения.

— Господин Артём!

Голос у него слегка дребезжал — то ли от волнения, то ли от попытки казаться значительнее, чем есть на самом деле.

— Я готов предложить десять тысяч золотых за химеру! Вдвое больше, чем вы заплатили! — он подался вперёд, и я заметил, как его пальцы нервно барабанят по столешнице. — Это очень, очень щедрая компенсация, и я уверен, что мы можем…

— Нет.

— Но господин Морн, вы даже не дослушали! Десять тысяч — это целое состояние, это…

— Я. Сказал. Нет.

Всего три слова, а Засыпкин заткнулся так резко, будто ему залепили рот пластырем.

Феликс наблюдал за этой сценой с выражением человека, который сделал всё возможное и даже немного больше. Руки снова скрещены на груди, подбородок чуть приподнят, во взгляде — смесь разочарования и чего-то похожего на жалость.

Красивая поза. Наверняка перед зеркалом отрабатывал.

— Что ж, я пытался.

Феликс произнёс это с интонацией человека, который честно сделал всё возможное и теперь умывает руки. Мученик, принёсший свет невежественным дикарям и отвергнутый ими.

— Я передам отцу, что ты отказался от помощи. Что предпочёл какую-то птицу здравому смыслу.

Тридцать четыре процента удовлетворения. Он был уверен, что победил, что загнал меня в угол, где любой выбор работает против меня. Отступлю — признаю его превосходство. Упрусь — подтвержу версию про неразумного старшего брата, которого правильно сделали, что выгнали из семьи.

Пусть так и думает. Пусть докладывает отцу про моё «упрямство» и «неспособность принимать помощь».

Потому что на самом деле выбора не было с самого начала, и дело тут вовсе не в гордости. Сизый знал слишком много о делишках Засыпкина — имена, маршруты, схемы. Стоило мне отдать химеру, и его бы тут же «убрали». Несчастный случай, побег, внезапная болезнь. Мёртвые свидетели показаний не дают, это правило работает в любом мире.

Я мог бы сказать это вслух. Бросить Феликсу в лицо, что его новый друг-магистрат по уши в работорговле, и «братская помощь» на деле означает соучастие в убийстве.

Но какой смысл? Феликс приехал сюда с готовой картиной в голове: упрямый старший брат, который не умеет слушать и вечно всё портит. За последний час он эту картину старательно подтвердил и теперь любуется результатом.

Всё, что я скажу, пройдёт через этот фильтр. Обвинения против Засыпкина? Жалкие отмазки неудачника, который пытается переложить вину на других. Доказательства нужны? Ну конечно, их нет, потому что ты их выдумал. Магистрат — уважаемый человек, а ты цепляешься за бешеную птицу и несёшь какой-то бред про заговоры.

Нет уж. С таким же успехом можно объяснять стенке, почему она неправильно стоит. Так что пусть младший братец наслаждается своей «победой», а я пока займусь делами поважнее. Доказательства найдутся позже, а Сизый останется жив. И это главное.

Я поднялся с кресла, и рёбра тут же напомнили о себе тупой болью. Драка в таверне, конвой гвардейцев, а теперь ещё этот семейный спектакль — организм явно намекал, что пора заканчивать бесконечный день.

— Передавай отцу что хочешь, — я одёрнул порванный камзол, который всё равно уже ничто не могло спасти. — Ему ведь и так плевать, что я думаю или делаю. А раз плевать, то и мне как-то всё равно, что ты ему там наговоришь.

— Артём…

В его голосе мелькнуло что-то похожее на растерянность. Видимо, ждал другой реакции — обиды, злости, чего-то, с чем можно работать дальше.

— Разговор окончен, братец.

Я двинулся к двери, не оглядываясь. Половицы скрипели под ногами, и этот звук казался неприлично громким в повисшей тишине. Ни шагов за спиной, ни окрика. Наверняка братец готовил ещё какую-нибудь проникновенную речь о семейных ценностях и долге перед родом.

Обойдётся.

Командир гвардейцев в коридоре молча посторонился, пропуская меня к выходу. Ни вопросов, ни попыток задержать. Умный мужик.

Ночной воздух ударил в лицо, и я вдохнул полной грудью. После душного кабинета с его запахами воска и чужого вранья это ощущалось почти как глоток колодезной воды. Холодно, свежо и честно. Воздуху, в отличие от некоторых младших братьев, незачем притворяться.

Я спустился с крыльца и пошёл прочь по ночной улице.

Где-то впереди ждала таверна «Три Бочки» со всеми её запахами, тараканами и сомнительной клиентурой. Там сидели Марек, Соловей и Сизый, наверняка уже гадая, не пора ли идти меня выручать. Странная компания для наследника великого рода. Но своя.

А Феликс… Феликс никуда не денется.

Дверь за Артёмом закрылась, и в кабинете повисла тишина.

Феликс стоял у окна и смотрел, как брат спускается с крыльца и уходит в темноту ночной улицы. Не оглядываясь, не замедляя шаг. Спина прямая, походка уверенная, будто это не его только что обвиняли в работорговле и таскали по городу под конвоем.

Странно. Очень странно.

Тот Артём, которого Феликс знал всю жизнь, сейчас бы кипел от унижения. Срывался бы на крик, говорил глупости, делал ошибки. А этот просто встал и ушёл, бросив напоследок что-то про отца, от чего у Феликса до сих пор неприятно саднило где-то внутри.

Последние недели явно дались брату нелегко. Изгнание, дуэль, отравление. Такое кого угодно изменит. Люди взрослеют под давлением, это нормально. Ничего удивительного.

Феликс отвернулся от окна и позволил себе лёгкую улыбку.

В прочем, это не важно, ведь всё прошло именно так, как он и рассчитывал. Артём отказался, показал себя упрямым и неразумным, дал идеальный материал для доклада отцу. Его задача практически выполнена.

— Вы это специально сделали!

Голос Засыпкина прозвучал резко, как треск ломающейся ветки. Феликс обернулся. Магистрат стоял у стола, и его лицо уже не выражало того угодливого подобострастия, которое было там час назад. Сейчас там читалось что-то совсем другое.

— Простите?

— Не надо, господин Морн. Не надо вот этого. — Засыпкин дёрнул подбородком, и желваки заходили под кожей. — Я одиннадцать лет на этой должности. Одиннадцать лет смотрю, как люди врут, изворачиваются и плетут интриги. Думаете, я не вижу, когда меня используют?

Феликс молча ждал продолжения. Интересно, как далеко зайдёт этот провинциальный чинуша.

— Вы его провоцировали, — Засыпкин начал расхаживать по кабинету, и голос его становился всё выше. — С самого начала! Это ваше «отец был прав», это «может, изгнание пошло тебе на пользу»… Вы специально давили на больное! Чтобы он упёрся! Чтобы он точно не отдал эту проклятую птицу!

— Господин Засыпкин…

— Нет, вы послушайте! — магистрат ткнул пальцем в его сторону, и палец заметно дрожал. — Я вам предложил десять тысяч золотых! Десять тысяч! Думаете, мне легко такие деньги собрать⁈ А вы пришли и всё испортили своими братскими играми!

Голос сорвался на визг, и Засыпкин осёкся, будто сам испугался собственной смелости. Несколько секунд в кабинете было слышно только его тяжёлое дыхание и потрескивание углей в камине.

Феликс выждал ещё пару ударов сердца. Потом медленно, очень медленно повернулся к магистрату всем корпусом.

— Вы закончили?

Два слова. Тихих, почти ласковых. И Засыпкин вдруг побледнел так, будто ему только что напомнили о чём-то очень важном. О том, например, что перед ним стоит не просто пятнадцатилетний мальчишка, а будущий глава одного из великих домов Империи. Человек, который через несколько лет будет решать судьбы таких, как Засыпкин, одним росчерком пера.

— Я… господин Морн, я не хотел…

— Сядьте.

Магистрат сел. Почти упал в кресло, будто ноги вдруг отказались его держать.

Феликс подошёл к столу и взял графин с вином. Плеснул себе на два пальца, сделал глоток, неторопливо поставил бокал обратно. Засыпкин следил за каждым его движением с выражением кролика, который вдруг осознал, что шутил с гадюкой.

— Знаете, господин магистрат, вы правы. Я действительно его провоцировал.

Засыпкин открыл рот, но Феликс остановил его жестом.

— Но только потому что отлично знаю своего брата. Знаю его всю жизнь. И я точно знал, что он откажется, что бы я ни сказал. Артём упрямый, как осёл, и всегда делает наоборот, когда на него давят. Это его главная слабость.

Он сделал паузу, наблюдая, как магистрат пытается понять, к чему всё идёт.

— Но это также означает, что если надавить правильно… то есть в правильном направлении… можно заставить его сделать именно то, что нужно. Понимаете, о чём я?

Засыпкин медленно кивнул, хотя по его лицу было видно, что ничерта он не понимает.

— Мой брат сейчас думает, что победил. Что отстоял свою драгоценную химеру и утёр нос всем нам. — Феликс улыбнулся, и улыбка эта не имела ничего общего с теплотой. — И именно поэтому он не будет ждать того, что мы сделаем дальше.

— И что… что мы сделаем?

Феликс склонился к магистрату и начал говорить. Тихо, почти шёпотом, так что даже слугам за дверью не удалось бы разобрать ни слова.

Засыпкин слушал, и выражение его лица менялось от недоверия к пониманию, а потом к чему-то похожему на восхищение.