Восхождение Морна

Глава 15 История Феликса

Карета тряслась на ухабах уже третий час, и Феликс Морн начинал жалеть о своём решении.

Не о самом решении поехать, нет. Только о том, что не взял с собой нормальные подушки. Эти, казённые, набитые чем-то подозрительно похожим на солому, совсем не спасали от тряски. Задница болела так, будто он лично проскакал весь путь от столицы верхом на особенно костлявой лошади.

Он поёрзал, пытаясь найти положение поудобнее, и в сотый раз подумал о том, зачем вообще сюда едет.

Артём.

Имя вызывало приятное тепло где-то в груди. Не братское, нет. Другое. То самое чувство, которое испытываешь, когда несправедливость, длившаяся всю твою жизнь, наконец заканчивается.

Феликс помнил, как это было. Помнил каждый проклятый день.

Всё детство он смотрел на брата снизу вверх. Не потому что Артём был выше ростом, а потому что так было заведено. Первенец и наследник. Надежда рода. Будущий великий маг, которому придворные прочили славу ещё до того, как он научился ходить.

Артёму доставались лучшие учителя в Империи. Феликсу доставались те же учителя, но чуть позже, после того как они заканчивали заниматься со старшим братом. Артёма представляли важным гостям первым, как будущего главу рода. Феликса представляли вторым, и гости уделяли ему ровно столько внимания, сколько требовала вежливость.

На двенадцатилетие Артём получил вороного жеребца из императорских конюшен, за которым отец охотился два года. Феликс получил золотистого скакуна из тех же конюшен, ничуть не хуже. Но вороного выбирал лично отец, а золотистого заказал управляющий.

Артём сидел по правую руку от отца на семейных ужинах и слушал разговоры о политике, о землях, о будущем рода. Феликс сидел по левую руку от матери, слышал те же разговоры, но с другого конца стола. И никто не спрашивал его мнения.

Младший сын. Запасной вариант. Тот, кто нужен на случай, если с настоящим наследником что-то случится.

И самое смешное во всём этом было то, что Артём даже не старался. Просто потому, что ему это было не нужно. Он родился первым, и этого более чем хватало. Поэтому он плыл по течению, принимал подарки судьбы как должное, тренировался вполсилы, учился без особого рвения. Смотрел на мир с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, никогда в жизни не сомневавшихся в своём месте под солнцем.

А вот ему, Феликсу, пришлось каждый день доказывать себе и миру, что он заслуживает большего.

Один из важнейших вечеров своей жизни он помнил до мельчайших деталей. Ему было двенадцать, и он впервые зажёг огонь без помощи наставника. Просто сконцентрировался, как учили, направил волю в ладонь, и пламя вспыхнуло на кончиках пальцев. Маленькое и неровное, но настоящее, рождённое его собственной силой.

Контроль стихии до церемонии пробуждения случается раз на тысячу магов, может реже. Феликс читал об этом в книгах и прекрасно понимал, что это значит, какой это редкий дар и какое обещание будущего величия.

Он бежал по коридорам поместья, не чувствуя ног под собой, с сердцем, которое колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ворвался в кабинет отца, где тот сидел с Артёмом над какими-то бумагами, и выпалил всё разом, захлёбываясь словами, путаясь и перескакивая с одного на другое.

Потом Феликс вытянул руку, сосредоточился, и огонь послушно расцвёл на ладони, ярче и ровнее, чем в первый раз, потому что он старался… он так отчаянно старался произвести впечатление на своего отца.

И старший Морн впечатлился. По-настоящему.

Следующие несколько дней были лучшими в жизни Феликса. Отец расспрашивал его о тренировках, о том, как именно он призвал огонь, что чувствовал в тот момент. Смотрел с интересом, настоящим интересом, которого Феликс ждал всю свою жизнь. Даже за ужином обращался к нему напрямую, спрашивал мнение о каких-то пустяках, и Феликс отвечал, стараясь не показать, как сильно колотится сердце от этого простого внимания.

А потом отец вызвал его к себе и сообщил новость, что он договорился об обучении у архимага Вересова. Великая честь, редкая возможность, о которой другие семьи могут только мечтать.

Феликс стоял и слушал, и улыбка медленно сползала с его лица.

Архимаги. Эти древние развалины в своих башнях, которые десятилетиями не покидали библиотек и лабораторий. Самые могущественные маги империи, к которым даже Император прислушивался, но при этом самые закрытые, самые недоступные. К которым у дома Морнов до сих пор не было никакого подхода.

И теперь он будет. Через Феликса.

Он понял это не сразу. Сначала ещё пытался убедить себя, что отец гордится им, что это награда за талант, признание его особенности. Но чем больше он думал, тем яснее становилась картина.

Отец не собирался делать его прямым наследником. Отец собирался отправить его подальше от дома, к старым затворникам, и через него наладить связи с кругами, которые Морны давно хотели прибрать к рукам. Младший сын с редким талантом оказался идеальной отмычкой к двери, которую отец не мог открыть сам.

Феликс не был сыном, которым гордятся. Он был функцией. Инструментом. Разменной монетой в игре, правила которой придумал не он.

— Благодарю за эту возможность, отец, — сказал он тогда ровным голосом.

И вышел, не дожидаясь ответа.

В ту ночь он лежал в темноте, смотрел в потолок, и понимание приходило медленно. Болезненное, но ясное.

Не имеет значения, насколько ты талантлив, сколько работаешь и чего добиваешься, потому что первородство перевешивает всё остальное. Артём мог быть полной бездарностью, мог не уметь зажечь даже свечу, и всё равно остался бы наследником просто потому, что родился на два года раньше. Это было несправедливо и неправильно, и с этим ничего нельзя было сделать.

Но Феликс всё равно начал работать ещё усерднее. Не ради отцовской похвалы, потому что он больше не ждал похвалы и не нуждался в ней. А ради себя и ради того дня, когда мир наконец увидит то, чего отец не захотел замечать.

Следующие четыре года Феликс вставал затемно, когда поместье ещё спало и только кухарки гремели посудой где-то в глубине дома. Он выходил во двор, пока роса ещё лежала на траве, и тренировался до тех пор, пока солнце не поднималось над крышами.

Потом завтракал, шёл к наставникам и учился до обеда. После обеда снова тренировался. Вечерами, когда Артём уходил гулять с друзьями или развлекался на охоте, Феликс сидел в библиотеке над книгами по теории магии, по истории великих домов, по политике и этикету. Он засыпал за полночь, а через несколько часов вставал снова, потому что каждый потерянный час означал ещё один день в тени старшего брата.

Он научился говорить правильные слова правильным людям в правильный момент. Научился улыбаться тем, кого презирал, и запоминать имена тех, кто мог пригодиться. Завёл знакомства среди молодых аристократов, которые через десять лет станут влиятельными людьми при дворе. Каждый его шаг, каждое слово, каждое рукопожатие было инвестицией в будущее, которое он собирался построить собственными руками.

Всё это время Артём жил на всём готовом и даже не подозревал, что происходит у него под носом. Не замечал, как младший брат медленно, терпеливо, по кирпичику возводит фундамент для того дня, когда всё изменится.

А потом было нападение.

Феликс помнил ту ночь очень хорошо. Крики, звон стали, огни факелов во дворе. Он схватил меч и выбежал из комнаты, и сердце колотилось от страха пополам с восторгом, потому что это был его шанс. Наконец-то шанс показать всем, и в первую очередь отцу, кто на самом деле достоин быть наследником.

Он сражался хорошо. Даже отлично, если честно. Два солдата из нападавших остались лежать на каменных плитах двора, и Феликс стоял над их телами, тяжело дыша, с окровавленным мечом в руке, и думал: вот теперь отец увидит. Теперь он поймёт.

А потом он узнал, что Артём убил троих наёмников Лиги Теней.

Не простых солдат, а профессиональных убийц, каждый из которых стоил десятка обычных бойцов. И Артём каким-то образом положил всех троих. Мало того, он ещё и спас детей графа Петрова и баронессы Северной, которых эти твари пытались их похитить.

Наутро весь дом говорил только об этом. Гости благодарили Артёма со слезами на глазах. Отец смотрел на старшего сына с безумной гордостью, и Феликс узнал это выражение, потому что ждал его всю свою жизнь. Ждал и так ни разу не дождался.

А про двух солдат, которых убил Феликс, никто даже не вспомнил.

Он проглотил обиду и промолчал. Как всегда. Ничего, сказал он себе. Церемония всё расставит по местам. Дар покажет, кто из нас чего стоит на самом деле.

И церемония расставила.

Феликс стоял в толпе гостей среди шёлка и бархата, среди блеска драгоценностей и запаха дорогих духов, и смотрел, как Артём поднимается на помост. Старший брат шёл уверенно, с той спокойной улыбкой человека, который точно знает, что мир сейчас в очередной раз повернётся к нему лицом.

Вокруг перешёптывались гости, гадая, какой великий дар получит наследник Морнов. Феликс слышал слова «ранг А», «огненная магия», «достойный продолжатель». Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, но всё равно заставлял себя смотреть.

Артём положил руку на алтарь. Кристалл вспыхнул, считывая потенциал, и по залу пробежала волна предвкушения. Сотни глаз следили за тем, как свет внутри камня меняет цвет, формируя узор дара.

А потом кристалл погас.

Не полностью, нет. Он продолжал светиться, но тускло, едва заметно, как догорающая свеча. И цвет был неправильный, не яркая огненная медь рода Морнов, а какой-то блёклый, невнятный оттенок.

Ранг Е. Дар «оценка».

Тишина обрушилась на зал так внезапно, будто кто-то разом выкачал из него весь воздух. Феликс видел, как улыбка на лице Артёма застывает, потом начинает медленно сползать, уступая место непониманию, потом растерянности, потом чему-то похожему на ужас.

Феликс видел, как лицо отца застывает, будто его облили ледяной водой. Как он перестаёт дышать, забывает моргать, превращается в статую с остекленевшим взглядом. Видел, как Алиса Волкова, нарядная невеста в платье за тысячу золотых, опускает глаза и незаметно касается кольца на пальце.

А потом начался шёпот. Он рос, ширился, заполнял зал, и в этом шёпоте было всё сразу: злорадство от тех, кто завидовал Морнам, удивление от тех, кто верил в великую судьбу наследника, жалость от тех, кто помнил Артёма ребёнком, и плохо скрытое презрение от всех остальных.

Великий наследник рода Морнов, которому прочили славу ещё с колыбели, оказался пустышкой.

А Феликс стоял посреди этого шёпота и смотрел на брата, который впервые в жизни выглядел потерянным. И внутри у него разливалось что-то горячее.

Это не было злорадством, потому что он не желал Артёму зла. Не было радостью от чужой беды, потому что он всё-таки любил брата, пусть и странной, ревнивой любовью, которая больше походила на застарелую обиду. Это было что-то другое, более глубокое и правильное.

Справедливость. Вот как это называлось.

Мир наконец увидел то, что Феликс знал уже давно. Наконец расставил всё по своим местам. Наконец показал, кто из них двоих действительно заслуживает носить имя Морнов.

Он заслужил это. Годами работы, когда другие спали. Годами учёбы, когда другие развлекались. Годами ожидания, когда каждый день приходилось смотреть, как всё лучшее достаётся тому, кто не сделал ничего, чтобы это заработать.

Теперь это было его. По праву. И он не собирался этого отдавать.

Потом Артём уехал, и мир наконец встал на правильные рельсы.

Первые дни после отъезда брата Феликс ловил себя на том, что улыбается без причины. Просто идёт по коридору, смотрит на портреты предков и улыбается, потому что теперь это всё наконец-то имеет значение. Те же коридоры, те же портреты, те же люди вокруг, но всё ощущается иначе, когда ты больше не второй.

Его и раньше любили при дворе. Он умел нравиться, умел говорить правильные слова и улыбаться правильным людям. Девушки из хороших семей бросали на него заинтересованные взгляды, молодые аристократы искали его дружбы, учителя хвалили его способности. Но раньше всё это было просто приятным дополнением к жизни вечно второго сына. Теперь каждый взгляд, каждое рукопожатие, каждая улыбка складывались в фундамент будущего, которое наконец принадлежало ему.

Отец перестал хмуриться за ужином и начал смотреть на Феликса так, как раньше смотрел только на Артёма. Это было главное. Это было то, ради чего стоило ждать все эти годы.

Мать, правда, иногда замирала у окна с таким выражением на лице, что Феликсу хотелось немедленно выйти из комнаты. Но он старался этого не замечать.

А потом он подслушал разговор родителей.

Это вышло почти случайно. Феликс шёл по коридору к библиотеке за книгой по истории Северных войн, когда услышал голоса из-за двери отцовского кабинета. Дверь была прикрыта неплотно, в щель падала полоска света, и он уже хотел пройти мимо, когда услышал имя брата.

Ноги сами остановились.

Он знал, что подслушивать нехорошо. Но он также знал, что информация — это власть, а в этом доме никто никогда не рассказывал ему ничего важного просто так. Всё приходилось узнавать самому, по крупицам, по обрывкам разговоров и случайным оговоркам.

Феликс прижался спиной к стене, стараясь дышать как можно тише, и стал слушать.

Голос отца звучал странно. Не зло и не раздражённо, как обычно, когда речь заходила об Артёме. Как-то растерянно, что ли. И это само по себе было настолько необычно, настолько неправильно, что Феликс затаил дыхание и подался ближе к щели.

— … дуэль насмерть. Барон Корсаков. Около пяти минут, по словам свидетелей. Добил ударом копья в сердце.

Феликс не поверил собственным ушам. Корсаков. Он знал этого человека, пусть и заочно. Как знал большинство баронов соседних земель — отец заставлял заучивать имена, владения, связи, сильные и слабые стороны. Корсаков был из тех, у кого слабых сторон почти не было. Опытный боец, жёсткий, беспринципный. С ним предпочитали договариваться, а не ссориться.

И Артём его убил. За каки-то пять минут.

— Две территории, — голос матери был тихим, но Феликс расслышал каждое слово. — Род, принявший вассалитет. И всё это за одну неделю.

Пауза. Феликс слышал, как потрескивают свечи в кабинете.

— Ему повезло, — сказал отец. — Корсаков недооценил мальчишку, вот и всё.

— Но ты же говорил, что мечом машут только те, у кого нет настоящей силы…

Снова молчание. Феликс стоял под дверью и не дышал, потому что это молчание было красноречивее любых слов. Отец не нашёл, что ответить. Отец, который всегда знал, что сказать.

И в этом молчании Феликс услышал то, что не было сказано вслух. Сомнение. Мать сомневалась, что они поступили правильно, а отец… не возразил.

Феликс отшатнулся от двери и быстро пошёл прочь по коридору, уже не заботясь о том, услышат его шаги или нет.

В груди шевельнулось что-то холодное.

Он узнал это чувство. Оно было с ним в ту ночь после нападения на поместье, когда все говорили об Артёме и никто не вспомнил о двух солдатах, которых убил Феликс. Оно было с ним все эти годы, когда он работал, и ждал, и готовился, пока старший брат собирал лавры просто за то, что существует.

Это был страх. Страх того, что всё повторится. Что он снова окажется в тени.

Нет.

Он не для того работал все эти годы, чтобы отдать своё место обратно. Не для того вставал затемно и ложился заполночь. Не для того учился, тренировался, терпел, ждал и готовился.

Артём получил свой шанс на церемонии и провалил его. Это был его дар, его судьба, его приговор. Он проиграл честно, по правилам, которые существовали веками. Проиграл и должен был уйти в тень, освободить место для того, кто действительно этого достоин!

А теперь родители снова сомневаются? После всего, что Феликс сделал? После всех лет работы и ожидания?

Он дошёл до своей комнаты, закрыл дверь и долго стоял у окна, глядя на вечерний сад. Фонтан тихо журчал в сгущающихся сумерках, и где-то в глубине дома слуги готовили ужин, на который Феликс теперь не пойдёт, потому что не сможет смотреть родителям в глаза и делать вид, что ничего не слышал.

Нужно ехать самому. Посмотреть своими глазами. Понять, что на самом деле происходит с братом, которого он знал всю жизнь и которого, судя по всему, не знал совсем.

И если Артём действительно вздумал вернуться в игру…

Что ж. Феликс слишком много вложил в своё будущее, чтобы позволить кому-то его отобрать. Слишком многим пожертвовал. Слишком долго ждал.

И он это никому не отдаст.

Даже брату. Особенно брату.

Рубежное встретило его запахом навоза и чего-то кислого, похожего на прокисшую капусту.

Феликс поморщился, выходя из кареты, и сразу же наступил в лужу. Сапоги были новые, из хорошей кожи, и теперь на левом красовалось бурое пятно. Отличное начало.

Он огляделся, стряхивая грязь с подошвы. Для приграничного городка здесь было даже неплохо: мостовая ровная, фонари целые, дома крепкие. Наверное, местные гордились своим захолустьем. Но после столицы всё это выглядело как дорогой камзол, сшитый деревенским портным. Вроде и ткань хорошая, и швы ровные, а всё равно видно — провинция.

И где-то в этой провинции сидел его брат. Человек, который просто убил кого-то и получил всё, пока Феликс полгода плёл интриги при дворе.

От этой мысли сводило зубы. Но злость — плохой советчик, а спешка — верный способ наделать ошибок. Так что сначала надо было провести разведку. И местный магистрат наверняка знает, что происходит в его городе, а заодно будет рад услужить представителю Великого Рода.

Дом Засыпкина нашёлся быстро — двухэтажный особняк из тёмного камня в квартале от центральной площади. Не дворец, но и не хибара. Именно такой дом и должен иметь успешный провинциальный чиновник: достаточно богато, чтобы внушать уважение, но не настолько, чтобы вызывать вопросы о происхождении средств.

Слуга провёл Феликса в кабинет на втором этаже, и тот сразу отметил обстановку: тяжёлая мебель тёмного дерева, портьеры бордового бархата, картины с охотничьими сценами на стенах. В воздухе висел запах воска и чего-то сладковатого, то ли духов, то ли благовоний. Типичный интерьер человека, который хочет казаться богаче, чем есть на самом деле.

Сам магистрат поднялся навстречу, и Феликс сразу понял, с кем имеет дело. Лысина, окружённая венчиком седоватых волос, маленькие бегающие глазки и пальцы, которые то и дело тянулись к краю камзола и теребили ткань. Один из тех мелких чиновников, которые всю жизнь боятся начальства и всю жизнь пытаются угодить тем, кто выше.

— Господин Морн! — Засыпкин поклонился чуть ниже, чем требовал этикет. — Какая честь для нашего скромного города! Прошу, присаживайтесь. Вина? Закусок?

Феликс сел в предложенное кресло, но от угощения отказался. Не хватало ещё пить неизвестно что в доме незнакомого провинциального чиновника.

— Расскажите мне о моём брате. Он ведь сейчас в вашем городе?

Засыпкин замер на полпути к графину и обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, будто он ждал именно этого вопроса.

— О господине Артёме? Разумеется, разумеется…

Он всё-таки налил себе вина, сделал глоток и начал рассказывать. Сначала осторожно, прощупывая почву и подбирая слова, но потом осмелел, когда понял, что молодой господин не собирается защищать брата.

История, которую Феликс услышал, заставила его стиснуть зубы.

По словам Засыпкина выходило, что на долговом рынке выставили химеру с настолько паршивым характером, что никто не хотел её покупать. Тварь угрожала убить любого будущего владельца прямо с помоста, и покупатели благоразумно обходили её стороной. Но только не Артём. Артём накрутил цену до пяти тысяч золотых и забрал птицу себе.

— Я пытался объяснить, — Засыпкин развёл руками, — что это неразумная покупка. Что химера опасна, что с ней будут проблемы. Но ваш брат…

— Не стал слушать, — закончил за него Феликс.

— Именно так, господин. Именно так.

Это было так похоже на Артёма. Увидел, захотел, вцепился, а последствия пусть расхлёбывают другие. Как в детстве, когда он притащил в дом бродячего пса с улицы и устроил истерику, когда отец велел выгнать блохастую тварь. Тогда это казалось просто детской глупостью, но сейчас глупость стоила пять тысяч золотом.

Хотя нет, как оказалось, она стоила гораздо дороже.

— Но это ещё не всё, — Засыпкин понизил голос и наклонился вперёд. — Вы не знаете самого скверного. Просто эта химера… как бы вам это помягче сказать… оказалась беглым рабом.

Феликс медленно выпрямился в кресле.

— Рабом?

— С клеймом, господин. Здесь, под крылом, — магистрат показал на себе. — Старое клеймо, но отчётливое. Никаких документов об освобождении. Из Союза Свободных Стай уже приходили запросы насчёт беглых химер, и описание этого голубя совпадает с одним из них.

Засыпкин замялся, оглянулся на дверь и понизил голос до шёпота:

— И ещё кое-что, господин. В запросе говорится, что эта тварь подозревается в убийстве нескольких химер из собственной стаи. Подробностей не знаю, но если хотя бы половина правда…

Он не договорил, но и так было понятно. Артём притащил в дом не просто беглого раба, а беглого раба-убийцу. И заплатил за это удовольствие пять тысяч золотом.

Феликс молчал, но в голове уже выстраивалась цепочка последствий.

Долговой рынок и работорговля — это разные вещи, и разница между ними огромна. Должник отрабатывает срок и уходит свободным, это законно и никого не смущает. Раб же принадлежит хозяину навсегда, а чтобы не сбежал и не взбунтовался, его ломают, выжигают волю, превращают в послушную куклу. В Империи за такое вешают, и правильно делают.

Артём пришёл на долговой рынок и купил должника. Всё законно, всё по правилам, при свидетелях и с документами. Только вот должник оказался рабом, и теперь люди могут сказать, что наследник дома Морнов участвовал в работорговле.

Конечно, любой разумный человек поймёт, что это недоразумение, что Артём не знал о клейме, что его обманули и никакого умысла не было. Но разумные люди редко делают погоду при дворе. Погоду делают те, кто умеет использовать чужие ошибки, а эта ошибка была слишком сочной, чтобы её упустить.

— Я хотел решить это тихо, — продолжал Засыпкин, не замечая, как изменилось лицо собеседника. — Выкупить химеру, вернуть в Союз, замять дело, пока слухи не расползлись. Предложил хорошие деньги. Но ваш брат…

— Всё равно отказался, — произнес Феликс ровным голосом.

— Наотрез. Сказал, что это его собственность и никому её не отдаст. Чуть ли не с кулаками на меня…

Магистрат продолжал что-то говорить, но Феликс уже не слушал.

Его собственность. Конечно. Артём получил новую игрушку и вцепился в неё мёртвой хваткой. Как всегда. Не думая, чем это обернётся для семьи, для рода, для тех, кому потом разгребать последствия его упрямства.

Что бы ни думали родители, ничего не изменилось. Те же порывы, та же безответственность, то же детское «хочу и буду», только ставки выросли.

— Десять тысяч золотых, — голос Засыпкина пробился сквозь мысли.

Феликс поднял взгляд. Магистрат смотрел на него с выражением человека, который выкладывает последний козырь и очень надеется, что он сработает.

— Я готов заплатить вдвое больше, чем ваш брат потратил. За химеру, без скандалов и проверок. По-семейному, так сказать.

Феликс позволил себе улыбку краем губ. По-семейному — хорошее слово для такой сделки.

Десять тысяч за решение проблемы, которую Артём сам себе создал. Щедрое предложение, даже слишком щедрое. Магистрату явно очень нужна эта химера, и Феликс не сомневался, что причины у него свои, причем совсем не такие благородные, как он пытается изобразить. Но это было неважно. Важно другое: появились деньги, повод для разговора и рычаг давления.

Угрозы с Артёмом никогда не работали, брат только упирался сильнее. Давить нужно на другое: на репутацию рода, на семью, на будущее, которое он своим упрямством ставит под удар. Напомнить, что его глупость бьёт не только по нему самому, и дать понять, что Феликс приехал помочь, а не навредить.

Феликс откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику, обдумывая услышанное. За окном кабинета уже темнело, и слуга неслышно вошёл, чтобы зажечь свечи. Огоньки заплясали по стенам, отбрасывая длинные тени на охотничьи картины.

Засыпкин ждал ответа, и ждал плохо. Ёрзал в кресле, то и дело промокал лоб платком, бросал на Феликса быстрые взгляды и тут же отводил глаза. Нетерпение и страх в равных долях, и это было хорошо. С такими людьми легко работать.

— У вас есть полномочия привлекать имперскую гвардию? — спросил Феликс.

Магистрат моргнул и на мгновение замер с платком у виска.

— Гвардию? Да, разумеется, для поддержания порядка в городе… но я не совсем понимаю, к чему вы…

— Пусть арестуют моего брата.

Засыпкин поперхнулся воздухом и закашлялся. Феликс подождал, пока тот справится с собой, и продолжил тем же ровным тоном:

— По обвинению в работорговле. Вы сами только что рассказали мне о клейме на химере и запросах из Союза. Этого достаточно для задержания.

— Но… господин Морн, ваш брат… он тоже Морн, и если это станет известно…

— Не станет. Я не говорю о настоящем аресте и настоящем суде. Мне нужно, чтобы брат понервничал и подумал о том, что его ждёт, если дело зайдёт слишком далеко.

Он замолчал, давая магистрату время осмыслить сказанное. В маленьких глазках появилось понимание, а следом за ним — облегчение человека, который боялся худшего и вдруг понял, что всё обойдётся.

Феликс помнил, каким Артём был в детстве. Когда отец повышал голос, старший брат бледнел и отводил взгляд, а плечи сами собой поднимались к ушам, словно он пытался стать меньше, незаметнее. Однажды отец отчитал его за какую-то провинность при гостях, и Артём потом три дня не выходил из комнаты, сказавшись больным. Три дня из-за нескольких резких слов. Перспектива имперского суда напугает его куда сильнее.

— Отправляйте гвардейцев сейчас, — сказал Феликс. — Пусть найдут брата и приведут сюда под конвоем.

Засыпкин поднялся, выглянул за дверь и отдал распоряжения слуге. Феликс слышал, как тот торопливо затопал по лестнице вниз, а магистрат вернулся на место и принялся суетливо перекладывать бумаги на столе, изображая занятость.

Феликс пересел в кресло у камина и вытянул ноги к огню. Сапоги до сих пор не просохли после той проклятой лужи у ворот, и теперь от них шёл пар с лёгким запахом мокрой кожи. За спиной Засыпкин что-то бубнил слуге про вино и закуски для гостя, потом зашаркали шаги, хлопнула дверь, и в кабинете стало тихо.

Огонь потрескивал, отбрасывая на стены рыжие блики. Феликс смотрел на пламя и прокручивал в голове предстоящий разговор, подбирая слова и интонации. Артём упрямый, это правда, но он не идиот и никогда им не был.

Когда он увидит конвой, когда поймёт, что даже родной брат не собирается его выгораживать, он отступит. Поупрямится для вида, поворчит, может даже скажет что-нибудь резкое, но в итоге отдаст птицу, заберёт деньги и уедет в свою академию. А через месяц-другой он сам поймёт, что легко отделался.

Всё просто. Всё уже сто раз продумано.

За окном проскрипела телега, и где-то вдалеке залаяла собака. Обычные звуки обычного провинциального вечера. Феликс поймал себя на том, что прислушивается к ним слишком внимательно, и заставил себя расслабить плечи.

Он знал Артёма всю жизнь. Знал, как тот бледнеет от резкого слова, как прячет взгляд, когда отец повышает голос. Помнил, как старший брат три дня не выходил из комнаты после того случая на приёме, когда отец отчитал его при гостях за какую-то мелочь. Артём всегда был таким: мягким, нерешительным, неспособным держать удар.

И всё же мысль о Корсакове не давала покоя.

Пять минут боя. Копьё в сердце. Опытный боец, которого побаивались соседние бароны, лежит в земле, а над ним стоит семнадцатилетний мальчишка с даром торгаша.

Феликс потёр переносицу и поморщился от собственных мыслей. Глупости. Корсаков наверняка расслабился, недооценил противника, пропустил удар по неосторожности. Такое случается даже с лучшими. Одна удачная дуэль ничего не значит и ничего не меняет, а уж тем более не превращает пугливого мальчишку в опасного противника.

Повезло, сказал отец тогда, в кабинете. Просто повезло.

Феликс смотрел на огонь и очень хотел, чтобы отец оказался прав.