Восхождение Морна

Глава 18 Приговор толпы

Площадь замерла, и в этой внезапной тишине я отчётливо услышал, как у меня в висках стучит кровь. Бум. Бум. Бум. Похмелье напоминало о себе с настойчивостью кредитора, который пришёл за долгом и уходить явно не собирался.

Торговка с пирожками застыла с поднятой рукой, так и не закончив фразу про «свежие, с пылу с жару». Мальчишка на бочке открыл рот и забыл закрыть. Даже бабки в первом ряду заткнулись, а это, я так понимаю, событие примерно того же масштаба, что и солнечное затмение.

Все ждали. И судя по выражениям лиц, ждали чего-то интересного. Бесплатный цирк — штука заразная.

Я покосился на Сизого и почувствовал, что сейчас может произойти что-то очень не хорошее.

Он стоял неподвижно, и вот это пугало по-настоящему. Не крики, не ругань, не его обычное «пошли все на хрен». Перья прижались к телу, плечи окаменели, а когти впились в булыжники так, что камень крошился с тихим хрустом. Голубь смотрел на Клинова, не моргая, и в жёлтых глазах было что-то такое, от чего даже мне захотелось отойти на пару шагов.

Это был не гнев, нет. Гнев — штука горячая, понятная. Вспыхнул, наорал, остыл. А это было холодное. Застарелое. То, что годами гнило где-то внутри, обрастало коркой, и вот сейчас готово было вырваться наружу.

Ну держись, Артём. Сейчас начнётся.

— Ты.

Голос химеры показался чужим… севшим и хриплым.

— Ты там был. В ту ночь.

Клинов пожал плечами. Легко, небрежно, будто его спросили, какая сегодня погода. Глянул на судей, те понимающе закивали — мол, да-да, преступник пытается выкрутиться. Плавали, знаем.

— Ну конечно, был. Я же только что об этом рассказал.

И улыбнулся. Чуть-чуть, самым краешком рта, на долю секунды. Но я заметил.

Он наслаждался. Стоял на помосте в полной безопасности, под защитой закона, судей и сотни свидетелей, и смотрел на существо, которое когда-то помог схватить. И ему это нравилось, твари такой. Он прямо кайф ловил от происходящего.

Мразей я повидал достаточно. Таких, что калечат людей ради денег, таких, что продают собственных детей, таких, что улыбаются тебе в лицо и одновременно точат нож за спиной. Но вот этот экземпляр был особенным. Стоять на помосте и ухмыляться в лицо тому, кого ты продал в рабство, пока судьи кивают и толпа глазеет. Это прям талант к подлости надо иметь.

— Нет!

И всё-таки Сизый сорвался. Голос взлетел, хлестнул по площади как плеть.

— Ты не понял, ублюдок! — Он рванулся вперёд, и люди вокруг шарахнулись, как от чумного. — Ты нас туда привёл! Ты, сука! Ты им показал, где мы ночуем! Кто из нас чего стоит! Показал, кого надо валить первым!

Марек попытался схватить его за плечо, но Сизый вывернулся — быстро, зло, как бешеный кот.

— Грач!

Сизый сделал ещё шаг к помосту, и теперь уже стражники у ступеней напряглись и потянулись к оружию.

— Грач был самым сильным из нас! Поэтому его завалили первого! Со спины! Потому что это ты им слил — мол, этого сначала кончайте, а то он вам половину ребят положит!

Толпа притихла. Не от сочувствия, куда там. Просто спектакль становился интереснее, и никто не хотел пропустить следующую сцену.

Тем временем Клинов покачал головой и развёл руками, обращаясь к судьям. Жест получился усталый, мол, ну что тут поделаешь, видите сами.

— Бред сумасшедшего. Пытается выкрутиться. Убийцы всегда так делают.

— А Ласку⁈

Сизый рванулся вперёд. Марек успел схватить его за плечо, Соловей навалился сбоку, и вдвоём они еле удержали его на месте. Голубь вырывался как бешеный, когти скребли по камням, и я видел, как на плаще Марека расползаются прорехи от его рук.

— Ласку ты тоже не держал, да⁈ Не ты ей крылья выкручивал, пока эти суки ошейник надевали⁈

Голос срывался, слова налезали друг на друга.

— Она орала! Меня звала! А я… я лежал мордой в грязи, и трое ваших на мне сидели, и я ни хрена не мог сделать!

Он захлебнулся, закашлялся. Перья на загривке стояли дыбом, и в жёлтых глазах блестело что-то такое, на что смотреть было почти физически больно.

Рядом со мной какая-то баба охнула и отвернулась. Её товарка уставилась в землю. В толпе стало тише, и это была уже другая тишина. Неуютная.

Засыпкин это тоже заметил. Поднял руку, и на лице у него появилось выражение глубокой печали. Такое фальшивое, что хотелось подойти и стереть его кулаком.

— Вот видите, господа? Агрессия, крики, обвинения во все стороны. Бедное существо явно не в себе и представляет угрозу для окружающих.

Говорил он мягко, почти сочувственно. Не орал, не тыкал пальцем. Просто констатировал факты, как врач, который объясняет родственникам, что пациент безнадёжен.

И это работало. Я видел, как лица в толпе меняются. Секунду назад некоторые сомневались, а теперь снова кивают. Ну да, ну да, бешеная тварь, всё понятно.

— Я их не убивал!

Сизый всё ещё рвался из рук Марека и Соловья.

— Это ваши охотники! Они нас как скот ловили и продавали! Ласку за две недели сломали, я слышал, как она по ночам выла! А эта падаль стояла рядом и смотрела!

Толстый судья справа поморщился и отодвинулся, будто Сизый мог до него допрыгнуть. Старик в мантии строчил что-то в бумагах, даже головы не поднимая. А Засыпкин смотрел на голубя с лёгкой полуулыбкой, и я вдруг понял одну простую вещь.

Они всё рассчитали заранее.

Знали, что Сизый не выдержит. Что сорвётся, начнёт орать и кидаться. Что толпа увидит не жертву, а бешеную тварь, которую надо держать на цепи. И чем громче он будет кричать правду, тем меньше ему поверят.

Красивая ловушка. Простая и подлая, как всё гениальное.

И я пока не видел способа из неё выбраться.

Свидетель был настоящим участником тех событий. Он действительно был там, действительно видел тела, действительно знал имена погибших. Только вот он был не жертвой и не спасателем. Он был одним из охотников. Одним из тех, кто заманил пятерых молодых химер в ловушку и продал выживших в рабство.

А теперь стоял на помосте и врал. Спокойно, уверенно, со слезой в голосе. И ему верили, потому что он говорил тихо и печально, а Сизый орал как бешеный.

Для толпы всё выглядело именно так, как задумал Засыпкин. Честный караванщик, переживший страшную ночь. И агрессивная тварь, которая брызжет слюной и бросается на людей. Кому вы поверите, граждане? Вот и я о том же.

Грязная, подлая и очень грамотная работа. Надо признать, лысый умел удивлять.

Засыпкин что-то шепнул стражнику у края помоста. Тот кивнул и махнул рукой куда-то в толпу. Я заметил движение краем глаза, потом ещё одно, и ещё. Форменные куртки замелькали со всех сторон, смыкаясь вокруг нас неторопливо и деловито, как волки вокруг подраненного оленя.

Через минуту мы стояли в плотном кольце из десятка стражников. Не агрессивно, не с оружием наголо. Нас просто отрезали от толпы, от выходов с площади, от любой возможности свалить по-тихому.

Засыпкин спустился с помоста и подошёл к нам, держась на расстоянии вытянутой руки. Не дурак, понимает, что к Мареку лучше близко не подходить.

— Господин Морн, — голос у него был сочувственный, почти отеческий. — Суду требуется время для вынесения приговора. Обвиняемый будет содержаться в городской тюрьме до оглашения решения.

Он кивнул, и двое стражников двинулись к Сизому. Цепи в их руках мерно позвякивали, и один из них, молодой парень с едва пробивающимися усами, старательно не смотрел голубю в глаза. Боялся, сразу видно.

— Не будет.

Я шагнул вперёд, загораживая Сизого. Марек и Соловей тут же встали по бокам, и стражники остановились как вкопанные. Переглянулись между собой, потом посмотрели на своего командира, потом снова на нас. Драться им не хотелось совершенно.

— Химера является моей собственностью, — сказал я. — По имперскому закону о владении магическими существами, до вынесения приговора она остаётся под моей ответственностью.

Засыпкин улыбнулся.

— Господин Морн, речь идёт об обвинении в убийстве. Это не мелкая кража и не порча имущества. Закон требует содержания обвиняемого под стражей.

— Закон также требует гарантий сохранности обвиняемого до суда.

Я не отвёл взгляда и заставил себя говорить спокойно.

— Учитывая, что главный свидетель обвинения лично заинтересован в исходе дела, я не уверен, что в вашей тюрьме с моей собственностью ничего не случится.

Уголок рта у Засыпкина дёрнулся. Улыбка никуда не делась, но глаза на секунду стали другими. Холодными, злыми. Крыса поняла, что её видят насквозь, и ей это очень не понравилось.

Попал. Прямо в яблочко попал.

Что, лысый, не ожидал? Думал, мальчишка не догадается, зачем тебе так срочно нужен голубь в камере? Думал, я поверю в справедливый суд и гарантии безопасности? Ну извини, что разочаровал.

Потому что мы оба прекрасно понимали, что произойдёт, если Сизого заберут в камеру. К утру он будет мёртв. Напал на охранника при попытке побега, пришлось применить силу, ну не рассчитали немного, с кем не бывает. Очень печально, господа, но правосудие восторжествовало. А мёртвые, как известно, не дают показаний и не рассказывают про охотников, ошейники и продажу химер в рабство.

Чистая, аккуратная работа. И никаких свидетелей.

— И что вы предлагаете? — голос Засыпкина был ровным, но улыбка стала натянутой.

— До вынесения приговора Сизый остаётся со мной. В моей комнате в таверне, под моим присмотром.

— Это невозможно.

— Я даю честное слово дома Морнов.

На площади снова стало тихо.

Честное слово великого дома. Каждый ребёнок в Империи знает, что это значит. Морны, Волковы, Северные и остальные из большой дюжины не нарушают данного слова. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. На этом стоит вся система союзов, договоров и клятв, которая держит Империю вместе уже четыре сотни лет.

И я только что поставил эту систему на кон ради голубя с паршивым характером и рабским клеймом под крылом.

Отличное решение, Артём. Просто блестящее. Отец будет в восторге, когда узнает.

Засыпкин молчал. Я видел, как он прикидывает расклад. Отказать означало публично усомниться в слове Морнов. Даже для провинциального магистрата это было слишком, потому что слухи расходятся быстро, а великие дома не забывают обид.

Согласиться означало выпустить добычу из рук, пусть и временно.

Он бросил быстрый взгляд куда-то вверх. На третий этаж магистрата, на крайнее окно справа. Я не стал оборачиваться. И так знал, кто там стоит и чьего одобрения он ищет.

Пауза тянулась несколько секунд. Потом Засыпкин медленно кивнул.

— Хорошо. До завтрашнего утра. Приговор будет оглашён на рассвете, здесь же, на площади.

Он махнул рукой, и стражники неохотно расступились, освобождая проход.

— Но учтите, господин Морн, — добавил он уже нам в спины, и голос его стал жёстче. — Если химера попытается сбежать, это будет расценено как признание вины. И как нарушение слова дома Морнов.

Я не ответил. Просто пошёл к выходу с площади. Марек и Соловей двинулись следом, ведя Сизого между собой. Голубь шёл молча, опустив голову, и не смотрел ни на кого.

Мы выиграли несколько часов. До рассвета. Теперь нужно было придумать, как их использовать.

Толпа расступалась перед нами так, будто мы были прокажёнными. Люди шарахались в стороны, прижимались к стенам домов, закрывали детям глаза. Одна баба в засаленном переднике перекрестилась так размашисто, будто мимо неё провели самого Нечистого. Другая сплюнула нам вслед и что-то прошипела про «тварей поганых». Мужик с тележкой, гружёной капустой, вообще развернулся и покатил в обратную сторону, лишь бы не оказаться на нашем пути.

Я не оборачивался, но спиной чувствовал эти взгляды. Сотни глаз, и в каждом одно и то же: убийца, тварь, нелюдь. Час назад половина этих людей даже не знала, кто такой Сизый. Теперь они были готовы забить его камнями прямо на площади, если бы кто-нибудь первый бросил.

Засыпкин своё дело знал, этого у него не отнять. Хороший спектакль, качественная режиссура, правильно расставленные акценты. После такого представления полгорода будет уверено, что Сизого надо повесить, а вторая половина добавит, что лучше бы сжечь, для надёжности. И пепел развеять над рекой. И реку потом осушить, на всякий случай.

— Сюда.

Марек свернул в узкий проход между лавкой кожевника.

— Через переулки быстрее, — добавил он, не оборачиваясь. — И меньше глаз.

Разумно. По главной улице нас будут провожать плевками до самой таверны, а здесь хотя бы можно идти, не уворачиваясь от летящей в лицо гнили. Хотя гнили тут и так хватало, просто она лежала на земле, а не летела по воздуху.

Мы нырнули в лабиринт задворок, и город сразу стал другим.

Здесь не было ни мощёных улиц, ни нарядных вывесок, ни торговцев с лотками. Только узкие проходы между глухими стенами, заваленные всем тем, что приличные горожане не хотели видеть у себя перед домом. Битые горшки, рваные мешки, какие-то доски, которые, похоже, гнили тут ещё со времён прошлого императора. В одном углу громоздилась куча тряпья, и я не сразу понял, что это не просто тряпьё, а чей-то ночлег. Кто-то жил прямо здесь, среди крыс и помоев, и, судя по запаху, давно не утруждал себя поисками отхожего места.

После раскалённой площади прохлада казалась почти приятной. Почти. Если не думать о том, чем именно тут пахнет.

Мы свернули налево, потом направо, потом ещё куда-то, и я быстро потерял ориентацию. Марек вёл уверенно, будто всю жизнь прожил в этих крысиных норах. Интересно, откуда он так хорошо знает городские задворки? Хотя нет, лучше не спрашивать. У старых гвардейцев всегда есть свои секреты, и не все из них приятно слушать.

Сизый шёл между мной и Мареком, и смотреть на него было тяжело.

Капюшон надвинут на глаза, плечи ссутулены, когти тихо цокают по булыжникам. После площади из него будто воздух выпустили. Весь этот яд, вся эта колючесть, все эти «чё пялишься» и «пошёл к чёрту» — всё куда-то исчезло, и осталась только оболочка. Пустая, серая, молчаливая.

Он не огрызался. Не ругался. Даже не смотрел по сторонам. Просто переставлял ноги и глядел себе под ноги, будто там было что-то очень интересное. Или будто боялся поднять взгляд и увидеть в наших глазах то же самое, что видел в глазах толпы.

Я хотел что-то сказать, но не знал что. «Не переживай, всё будет хорошо»? Враньё. «Мы тебя вытащим»? Пустые слова. «Я тебе верю»? Это он уже знал, иначе мы бы сейчас не шли по этим вонючим переулкам, а я бы торговался с Засыпкиным о цене его шкуры.

Так что я просто шёл рядом и молчал. Иногда молчание говорит больше, чем слова. А иногда оно просто означает, что ты не знаешь, что сказать. Сейчас был второй случай.

Соловей замыкал нашу процессию. Шёл легко, почти беззвучно, и только по тому, как он то и дело оглядывался назад, было понятно, что расслабляться он не собирается. Двадцать пять лет в таких переделках учат не доверять тишине.

— Чисто пока, — бросил он негромко. — Но мне не нравится, как быстро нас отпустили.

— Думаешь, хвост? — спросил Марек.

— Думаю, что лысый не из тех, кто сдаётся после первого раунда. Слишком много поставил на кон.

Я тоже об этом думал. Засыпкин вложился в этот спектакль по полной: свидетель, судьи, толпа, весь этот цирк с обвинениями. И что, просто отпустил нас уйти? Позволил увести главного обвиняемого без охраны, без конвоя, без ничего?

Либо он идиот, либо у него есть план Б.

А идиотом он точно не был.

Мы свернули в очередной проход, ещё у́же предыдущего, и Марек вдруг остановился.

— Тихо.

Голос Марека был едва слышен, но я замер мгновенно. Соловей тоже — рука легла на рукоять меча, ноги чуть согнулись, будто он готовился прыгнуть в любую сторону.

— Что? — спросил я одними губами.

— Не знаю.

Марек медленно повернул голову, осматривая крыши. Глаза сузились, ноздри чуть раздулись. Я видел такое у собак, когда они чуют что-то, чего человек ещё не заметил. И у опытных бойцов, которые пережили достаточно засад, чтобы научиться чувствовать их кожей.

— Что-то не так, — повторил он тише.

Я огляделся. Переулок как переулок. Узкий проход между двумя домами, мусор у стен, какие-то ящики у чёрного хода, бельё на верёвке между окнами. Крыса шмыгнула под кучу тряпья и затихла. Где-то мерно капала вода — кап, кап, кап — будто кто-то забыл закрыть бочку. Ничего подозрительного.

И всё равно что-то было не так.

Слишком тихо. Слишком пусто. Ни случайных прохожих, ни баб с вёдрами, ни мальчишек, шныряющих по своим делам. Даже крысы попрятались, хотя обычно в таких местах они шастают среди бела дня, никого не стесняясь.

Если что-то кажется неправильным — оно неправильное. Интуиция никогда не врёт, она просто замечает то, что глаза ещё не успели увидеть.

И сейчас она орала во весь голос.

А потом я услышал звук. Тихий щелчок сверху, почти неразличимый. Такой звук издаёт арбалетный замок, когда палец жмет на спусковой механизм.

— Ложись!

Марек среагировал раньше, чем я успел договорить. Он толкнул Сизого в сторону, и голубь отлетел к стене ровно в тот момент, когда первый болт ударил в камень. Прямо туда, где только что была его голова. Искры брызнули во все стороны, каменная крошка хлестнула по лицу.

Второй болт. Третий. Четвёртый.

Они летели сверху, с крыш, и все били в одну точку. Не в меня. Не в Марека. Не в Соловья.

А именно в Сизого.

Голубь откатился к ящикам, вжался в землю, распластавшись так, что казался почти плоским. Перья топорщились во все стороны, глаза были огромными от ужаса. Болт воткнулся в дерево в паре сантиметров от его шеи, дрожа от удара. Ещё один высек искры из булыжника у самой головы.

Марек метнулся к нему и прикрыл собой. Броня звякнула — болт срикошетил в нагрудник и отскочил, оставив вмятину. Капитана качнуло назад, но он устоял, закрывая голубя широкой спиной.

Соловей вжался в стену, и болт чиркнул по камню у его виска. Ещё бы волосок — и мозги бы по всему переулку.

А вот в меня не стреляли.

Я стоял почти открыто, на середине прохода, и ни один болт даже близко не прошёл. Будто меня здесь не было. Будто я был невидимкой, пока вокруг свистела смерть.

И тогда всё встало на свои места.

Меня трогать нельзя. Наследник великого дома, даже опальный, даже сосланный — всё ещё Морн. Моя смерть подняла бы такую волну, что Засыпкин захлебнулся бы в ней вместе со своим городком, своей должностью и всеми своими грязными делишками. Отец мог меня ненавидеть, мог желать мне сдохнуть в канаве, но убийство сына он не простил бы. Честь рода важнее личных счётов. Это правило работало даже для таких ублюдков, как Родион Морн.

Но Сизый — совсем другое дело.

Убить голубя, списать на случайность, на разбойников, на неудачное стечение обстоятельств. «Примите наши соболезнования, господин Морн. К сожалению, ваша химера погибла в перестрелке. Какая трагедия. Мы обязательно найдём виновных. Когда-нибудь. Может быть».

Лысый ублюдок не стал полагаться только на суд и подстраховался запасным вариантом. Умно, надо признать. Подло, мерзко, но умно.

— Они бьют по птице! — крикнул Марек, не поднимаясь с земли. Он лежал на Сизом, закрывая его всем телом, и болты стучали по камням вокруг них, как злой град. — Уходим! Нужно укрытие!

— Куда⁈ — Соловей вжался в стену так, что, казалось, хотел врасти в камень. — С обеих сторон лупят!

Он был прав. Я видел силуэты на крышах с обоих концов переулка. Не один, не два — минимум четверо, а может, и больше. Тёмные фигуры на фоне серого неба, мелькание рук, перезаряжающих арбалеты. Профессионалы, сразу видно. Быстро работают, бьют точно, не тратят болты впустую.

Засыпкин не поскупился. Такие ребята стоят дорого, особенно если нужно сделать работу чисто и не попасться.

— Дверь! — я ткнул пальцем в ближайший вход — чёрный ход какого-то дома, старый, рассохшийся, с облупившейся краской. — Соловей, ломай!

Он рванулся от стены и врезал по двери ногой. Каблук врубился в дерево чуть выше замка, доски затрещали, но выдержали. Соловей выругался так, что у меня уши завяли, и ударил снова.

И тут один из арбалетных болт вошёл ему в спину.

Послышался глухой звук удара. Короткий, сдавленный хрип. Соловей качнулся вперёд, врезался в дверь всем телом, и та наконец слетела с петель. Он ввалился внутрь вместе с обломками и рухнул на пол.

Из его спины, чуть ниже левой лопатки, торчало древко арбалетного болта.

— Соловей!

— Живой! — прохрипел он с пола, и в голосе было больше злости, чем боли. — Не стой столбом, тащи птицу!

Я схватил Сизого за шкирку и швырнул в проём. Он влетел внутрь кувырком, заполошно хлопая крыльями и матерясь на чём свет стоит. Марек нырнул следом, перекатился через порог и сразу развернулся к двери, закрывая вход.

Я рванул за ними, и болты застучали по косяку у меня за спиной. Щепки полетели во все стороны, один болт прошёл так близко, что я почувствовал ветерок у щеки.

Но ни один не попал.

Даже сейчас, даже в горячке боя, они выполняли приказ. Не трогать Морна. Только птицу.

Я перевалился через порог и рухнул на пол рядом с Соловьём. Тот лежал на боку, дышал тяжело, со свистом, и смотрел на меня с выражением человека, который очень хочет кого-нибудь убить, но пока не определился с кандидатурой.

Болт в его спине покачивался при каждом вдохе. Крови было много — она уже натекла лужицей под ним, тёмная и густая на грязном полу.

— Хреново выглядишь, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Сам ты хреново выглядишь, — огрызнулся он и попытался сесть. Охнул, скривился, но всё-таки сел, привалившись к стене. — Вот же суки… Засадили прямо в мясо. Даже кольчугу не пробили, обошли сбоку…

Марек уже был рядом с ним. Осмотрел рану, ощупал вокруг болта, и лицо его стало ещё мрачнее.

— Глубоко сидит. Здесь не вытащишь, нужен лекарь.

— Да понял я, понял. — Соловей сплюнул на пол. — Значит, пока похожу с этой хернёй в спине. Не впервой.

— Не дергайся, — Марек ухватился двумя руками за древко и аккуратно обломил оперение.

Снаружи послышались голоса и топот. Арбалетчики спускались с крыш. Поняли, что мы ушли с линии огня, и теперь шли добивать.

Я огляделся.

Мы оказались в какой-то кладовке. Тёмной, вонючей, заваленной хламом так, что едва можно было развернуться. Одна дверь наружу — та, через которую мы ввалились. Одна куда-то вглубь дома. Окон нет. Стены глухие, потолок низкий, и пахло здесь так, будто кто-то много лет назад засолил тут бочку капусты, а потом забыл про неё навсегда.

Отличное место, чтобы сдохнуть. Прямо как по заказу.

— Туда. — Я кивнул на внутреннюю дверь. — Быстро. Пока они не сообразили, куда мы делись.

Марек дёрнул дверь на себя, и та открылась с таким скрипом, что его наверняка услышали на соседней улице. Плевать. Всё равно арбалетчики уже знали, где мы. Главное — не дать им нас догнать.

Мы двинулись вглубь дома, и с каждым шагом становилось понятнее, почему здесь никто не живёт.

Дом был заброшен давно, может лет десять, а может и больше. Половицы прогнили настолько, что под ногами проламывались целые доски, и приходилось смотреть, куда ступаешь, чтобы не провалиться к чёртовой матери. Стены покрывала какая-то чёрная плесень, которая расползалась причудливыми узорами, будто кто-то рисовал тут пальцем в темноте. В одном углу потолок обвалился, и сквозь дыру виднелось небо. В другом громоздилась мебель, сваленная в кучу, покрытая таким слоем пыли, что определить, что это было когда-то, не представлялось возможным.

На полу валялись какие-то тряпки, битая посуда, крысиный помёт. Много крысиного помёта. И кости — мелкие, птичьи или крысиные, обглоданные дочиста. Кто-то тут явно столовался, и я очень надеялся, что этот «кто-то» давно съехал.

— Наверх, — скомандовал Марек, указывая на лестницу в конце коридора. — Там окна на другую улицу. Может, успеем выбраться.

Лестница выглядела так, будто по ней последний раз ходили ещё до моего рождения. Ступеньки просели, перила болтались, а в одном месте не хватало трёх досок подряд, и зияла чёрная дыра, из которой тянуло сыростью и чем-то тухлым.

Я пошёл первым, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести вес. Сизый — за мной, молчаливый и серый, будто вся краска из него вытекла вместе с бравадой. Марек прикрывал сзади. Соловей замыкал, и кровь из его спины капала на ступени, оставляя тёмный след.

— Как ты там? — бросил я через плечо.

— Заебись, — прохрипел он. — Просто праздник какой-то.

Ну, раз огрызается — значит, ещё поживёт.

Второй этаж оказался не лучше первого. Пустая комната, пол покрыт таким слоем грязи, что ноги оставляли чёткие следы. Окно — одно, узкое, с мутными стёклами, половина из которых выбита и заткнута тряпками. Я подошёл и выглянул наружу, стараясь не высовываться слишком сильно.

Улица внизу была пуста. До земли метра три, может чуть больше. Прыгнуть можно, если аккуратно. Даже Соловей с болтом в спине справится, если поможем.

Я уже открыл рот, чтобы скомандовать, и тут увидел движение на крыше дома напротив. Тень метнулась за трубу, блеснул металл.

Арбалетчик. И не один — второй залёг у самого края, даже не прячась. Смотрел прямо на наше окно и ждал.

Твою мать. Лысый перекрыл все выходы. Сзади — те, что гнались за нами по переулку. Спереди — эти, на крышах. Загнали, как волки загоняют оленя: один гонит, остальные ждут на выходе.

— Окно отпадает, — сказал я. — Там тоже ждут.

И в эту секунду внизу хлопнула дверь.

Та самая, через которую мы вошли. Громко, с треском, будто её вышибли ногой.

Голоса. Шаги. Много шагов, торопливых и тяжёлых. И звяканье металла — оружие, доспехи, всё то, что носят люди, пришедшие кого-то убивать.

Мы переглянулись.

— Сколько? — одними губами спросил Соловей.

Марек прислушался, склонив голову набок. Несколько секунд стояла тишина, только шаги внизу, голоса, скрип половиц под чужими ногами.

— Человек двадцать, — сказал он наконец. — Может, больше. И арбалеты у них никуда не делись.

В открытом бою против Марека и Соловья — это даже не бой, это избиение. В открытом сражении два мастера ранга B с боевым опытом в полвека на двоих порвали бы их за минуту. И даже бы не вспотели.

Но здесь не открытый бой. Здесь узкая лестница, один проход, и двадцать ублюдков с арбалетами внизу. Им даже целиться толком не надо — просто стреляй в проём, и рано или поздно попадёшь. А нам, чтобы добраться до них, придётся спускаться по этой гнилой лестнице под градом болтов. Как в тире, только мишенями будем мы.

Соловей и так уже схлопотал один болт. Второй его прикончит.

Отличный расклад, Артём. Просто блестящий.

— Проверьте наверху! — донеслось снизу. — Они где-то здесь! Тут свежая кровь на ступеньках!

Ну конечно. Кровь. Соловей оставлял за собой след, как раненый зверь.

Топот на лестнице. Они поднимались. Быстро, уверенно, не боясь скрипучих ступенек.

Марек встал у двери, меч наготове. Лицо спокойное, будто он не на смерть собирался, а на обычную тренировку. Двадцать лет в гвардии, сотни боёв, тысячи тренировок — всё это превращало человека в машину, которая не паниковала, даже когда паниковать было самое время.

Соловей отступил к стене, левой рукой вытащил клинок. Правая висела плетью — болт задел что-то важное, и рука не слушалась. Но левой он держал меч уверенно, пусть и не так ловко, как привык.

— Хреново, — сказал он почти весело. — Левой я дерусь как корова на льду.

— Тогда постарайся, чтобы они этого не заметили.

— Постараюсь. Если сдохну, то напиши на могиле «Он старался».

Сизый встал у стены, прикрывая фланг. Перья прижаты к телу, когти чуть согнуты, поза низкая, пружинистая. Не паника, а готовность. Я видел такую стойку у уличных бойцов, которые знают, что сейчас будет больно, но всё равно не собираются бежать.

— Если что, — прошептал он, — я хоть одному глотку порву. Клянусь.

— Верю, — сказал я. — Но лучше не надо. У меня на тебя другие планы.

Шаги всё ближе. Скрип половиц, звяканье металла, чьё-то тяжёлое дыхание. Ещё несколько секунд, и они будут здесь. Ещё несколько секунд, и начнётся драка, из которой мы, скорее всего, не выйдем.

Я сжал рукоять меча и приготовился умереть. Или убить. Желательно второе, но на первое я тоже был готов.

И тут снаружи раздался крик.

Короткий, захлёбывающийся. Оборвался на середине, будто кричавшему перерезали горло. Потом второй крик. Третий. Четвёртый — этот перешёл в визг, высокий и животный, какой бывает у людей, которые видят свою смерть.

Потом началась какофония.

Звон стали, топот, ругань, вопли. Что-то тяжёлое врезалось в стену с такой силой, что посыпалась штукатурка. Кто-то заорал «Сзади! Сзади, блядь!» — и голос оборвался на полуслове. Грохот падающих тел, один, другой, третий. Хруст костей. Булькающий хрип, от которого у меня свело желудок.

Шаги на лестнице остановились.

— Что за хрень⁈ — рявкнул кто-то снизу. — Да кто ты…

Не договорил. Снаружи раздался такой вой, будто там резали свинью. Потом ещё один. И ещё.

Мы замерли, прислушиваясь. Марек у двери, я у окна, Соловей у стены. Даже Сизый перестал дышать. Снаружи продолжалась бойня — крики, удары, звуки, которым не было названия. Это длилось секунд тридцать, может сорок.

А потом всё стихло.

Тишина навалилась так резко, что зазвенело в ушах. Ни стонов, ни шороха. Ничего. Будто там, снаружи, вымерло всё живое.

Кто-то начал подниматься по лестнице. Медленно, не торопясь. Шаги лёгкие, почти беззвучные — совсем не похожие на топот тех, кто гнался за нами минуту назад.

Марек перехватил меч поудобнее. Соловей напрягся. Я просто ждал и прикидывал, что за монстр способен за полминуты вырезать два десятка вооружённых людей.

Дверь открылась.

На пороге стояла девушка.

Гибкая, затянутая в тёмную кожу — облегающий костюм с ремнями и пряжками, из тех, что не стесняют движений и не цепляются за ветки. Тёмный плащ с капюшоном откинут на плечи, из-под него водопадом спадают длинные золотистые волосы — странный контраст с тем, что было выше.

Потому что лицо было не человеческим. Кошачья морда с пятнистой шерстью, тёмные разводы на золотом. Острые уши торчали над макушкой, подрагивая при каждом звуке. Глаза янтарные, с вертикальными зрачками, которые сейчас были расширены от адреналина. На поясе — ножи в потёртых ножнах, и я не сомневался, что она умела ими пользоваться.

Руки в перчатках с открытыми пальцами, сквозь которые виднелись когти. И эти когти были в крови до самых костяшек. Свежей, ещё не засохшей.

Химера. Гепард. Молодая — на вид лет двадцать, хотя с химерами хрен угадаешь. И смертельно опасная, судя по тому, что она только что сделала с двумя десятками вооружённых людей.

Марек не опустил меч.

— Кто ты? — спросил я

— Меня зовут Мира, — хрипло ответила девушка. — И я только что спасла ваши задницы.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ