Восхождение Морна

Глава 9 Снадобье перед сном

Проснулся я от боли в боку. Тупой, ноющей, пульсирующей в такт сердцебиению.

Попытался пошевелиться и тут же пожалел — рана отозвалась таким уколом, что я невольно зашипел сквозь зубы и замер, пережидая, пока отпустит. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что надо бы проверить, все ли органы на месте, но для этого требовалось двигаться, а двигаться не хотелось категорически.

Ладно. Начнём с малого. Глаза открываются? Открываются. Потолок вижу? Вижу. Уже неплохо.

Потолок, правда, был незнакомый — высокий, с потемневшими от времени балками и паутиной в углу, которую явно не трогали со времён предыдущего императора. Комната не моя, это точно. Пахло пылью, сушёными травами и чем-то кисловатым, похожим на старое лекарство. То ли меня лечили, то ли собирались мумифицировать. Пока не понятно.

Окна задёрнуты плотными шторами, но сквозь щели пробивался дневной свет. Значит, я отрубился на целую ночь. А может, и дольше. Может, вообще неделю провалялся, пока добрые люди решали, хоронить меня или всё-таки подождать.

Повернул голову, стараясь не тревожить рану, и увидел Марека. Капитан сидел в кресле у кровати, скрестив руки на груди. Глаза закрыты, голова чуть откинута назад, дыхание ровное. Спит. Но стоило мне пошевелиться чуть громче, зашуршав простынёй, и он мгновенно открыл глаза. Без всякого перехода от сна к бодрствованию, будто и не спал вовсе, а просто берёг зрение.

— Живой, — констатировал он, оглядев меня с ног до головы. — Даже удивительно.

— Сам в шоке, — голос вышел хриплым, в горле першило так, будто я неделю жевал песок. — Давно здесь сидите?

— С тех пор, как ушёл лекарь. Часа три, может больше.

Три часа в кресле у кровати полумёртвого нанимателя. И люди ещё говорят, что верность нынче не в цене.

Марек поднялся, подошёл к столу у окна и налил воды из кувшина в кружку. Вернулся, помог мне приподняться, подсунув руку под спину, и поднёс кружку к губам. Я сделал несколько жадных глотков, и горло наконец отпустило.

— Спасибо.

Капитан кивнул и вернулся в кресло. Сел, положил руки на подлокотники и уставился на меня молча, с каким-то странным выражением на лице. Не тревога, не облегчение. Скорее ожидание. Будто он знал что-то, чего пока не знал я, и ждал, когда до меня дойдёт.

Я откинулся на подушки и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

И вот тут случилось странное.

Голова была ясной. Впервые за несколько дней — кристально, звеняще ясной. Никакого тумана, никакой ваты, никакого ощущения, что думаешь через подушку. Мысли выстраивались в ровные ряды, как солдаты на параде.

И первая же мысль, которая пришла в эту ясную голову, была: Какого хрена я вообще творил последние пару дней?

Нет, серьёзно. Какого хрена?

Я согласился на дуэль насмерть. С мужиком, который весил как два меня и двигался как голодный тигр. Ради женщины, которую встретил буквально вчера. Рискнул жизнью, даже толком не разобравшись, кто тут жертва, а кто охотник.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тридцать лет тренерской работы. Тысячи учеников, которым я вдалбливал в головы простую истину: думай, прежде чем лезть в драку. И что я сделал при первой же возможности? Бросился защищать красивую незнакомку, как последний идиот из рыцарского романа.

А ведь она мне даже не нравится особо.

Браво, Артём. Просто браво. Твои ученики бы тобой гордились. Особенно те, которых ты отчитывал за точно такие же глупости.

Я начал прокручивать в голове события последних дней, пытаясь понять, где именно отключился мой здравый смысл.

Вот мы встречаем её на дороге. Она плачет, рассказывает про Корсакова, касается моей руки. И я чувствую острое, почти болезненное желание ей помочь.

Вот она приходит ночью в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказываю ей в постели, но тут же соглашаюсь защищать от барона. Почему? Потому что она попросила. Потому что смотрела на меня этими огромными глазами и говорила тихим голосом.

Вот Корсаков во дворе. Он оскорбляет меня, провоцирует, предлагает дуэль насмерть. И я соглашаюсь. Мгновенно. Без раздумий. Будто кто-то дёрнул за верёвочку у меня в голове, и я послушно закивал.

А потом она уходила — и желание помогать ей начинало таять. Но так медленно, так незаметно, что я не успевал поймать момент перехода. Как будто кто-то очень аккуратно убавлял громкость, по полделения в час.

Я не чувствовал, что что-то меняется. Просто в какой-то момент обнаруживал себя в другом состоянии и не мог вспомнить, когда именно перестал думать о ней каждую секунду.

А потом она появлялась снова — и громкость выкручивалась на максимум. Резко, мгновенно. Вот это я помнил отчётливо: она входит в комнату, касается моей руки, и меня накрывает волной желания защитить её любой ценой.

Вверх — рывком. Вниз — так плавно, что не замечаешь.

И самое паршивое, что в голове это желание каждый раз выглядело абсолютно логичным. Разумным. Обоснованным. Будто я сам, своими мозгами, пришёл к этому решению.

Сначала — помощь невинной жертве. Ну а как иначе? Женщину чуть не убили на дороге, она плачет, она напугана. Любой порядочный человек помог бы.

Потом — неприязнь к Корсакову. Этот боров ломился к ней пьяный посреди ночи, писал мерзкие записки, угрожал. Разве можно такое спускать? Разве не хочется врезать ему по роже просто из принципа?

А потом — честь рода. Он оскорбил меня публично, при свидетелях. Назвал щенком, трусом, позором семьи. Морны не глотают такое молча.

И каждый шаг казался моим собственным выбором. Логичным продолжением предыдущего.

Вот только была одна маленькая деталь, которая не вписывалась в эту стройную картину: мне плевать на честь рода Морнов. Глубоко, искренне плевать. «Отец» пытался меня убить, потом сослал на край империи, где я собирался строить своё будущее с нуля, без оглядки на фамильный герб и древнюю кровь. Какого чёрта я вдруг бросился защищать репутацию семьи, которая от меня отреклась?

Может, дело в её способностях?

Мой дар показывал, что она чувствует чужие эмоции. Но что, если сильные маги с таким даром умеют не только чувствовать, но и влиять? Подталкивать в нужную сторону? Нашёптывать на ухо: помоги ей, защити её, она такая беззащитная, ты же не бросишь бедную женщину?

Я открыл глаза и посмотрел на Марека. Капитан смотрел на меня всё с тем же выражением — терпеливым, выжидающим. Как учитель, который дал задачку и ждёт, пока ученик сам найдёт ответ.

— Она манипулировала мной, — сказал я вслух. — С самого начала. Использовала свой дар, чтобы я чувствовал желание её защитить.

Марек выдохнул так, будто держал воздух в лёгких последние несколько часов.

— Слава богам, что вы сами до этого дошли. Я полночи не спал, думал, как вам это объяснить, чтобы не звучало как бред параноика.

Он подался вперёд, опираясь локтями на колени, и заговорил тише, хотя в комнате не было никого, кроме нас:

— Наследник, я видел таких магов раньше. Дважды за всю службу, и оба раза это закончилось паршиво. Эмпатическое восприятие — редкий дар. Большинство с ним просто чувствуют чужие эмоции, как мы чувствуем запахи. Полезно, но не опасно. А вот те, кто понимает, как с этим работать… — он покачал головой. — Те могут влиять. Тонко, почти незаметно. Подталкивать в нужную сторону. Заставить человека хотеть помочь, довериться, согласиться на то, на что он никогда бы не согласился в здравом уме.

— Подождите, — я нахмурился. — Мой дар показывал у неё ранг D. Это же почти ничего.

— В том-то и дело, — поморщился Марек. — С эмпатами ранг почти ничего не значит. Тут важнее другое: насколько хорошо человек понимает свой дар и сколько лет его оттачивал. Можно иметь ранг А и использовать способность как кувалду — грубо, заметно, неэффективно. А можно с рангом D работать так тонко, что жертва до последнего момента будет уверена, что все решения принимает сама.

Он помолчал, потом мрачно добавил:

— Второй тип опаснее. Намного опаснее. Потому что их никто не воспринимает всерьёз. Смотрят на ранг, видят D, и думают — ну что она может, эта курица? А курица тем временем вьёт из тебя верёвки, и ты даже этого не замечаешь.

Прекрасно. То есть я попался именно потому, что недооценил её. Посмотрел на жалкий ранг D и решил, что бояться нечего.

— И вы молчали? — я приподнял бровь. — Всё это время знали и молчали?

— Я подозревал, — поправил Марек. — Подозревать и знать — разные вещи. И потом, попробуй скажи человеку под воздействием, что им манипулируют. Он не поверит. Решит, что вы сами сошли с ума или пытаетесь настроить его против бедной женщины.

Справедливо. Если бы вчера Марек заявил мне, что Стрельцова крутит мной как хочет, я бы решил, что старик переработал. Или что он просто не доверяет красивым женщинам. Профессиональная деформация после двадцати лет при дворе.

— Вы слишком быстро согласились ей помочь, — продолжал капитан. — Буквально на следующий день после встречи уже были готовы рискнуть жизнью. Согласились на дуэль насмерть с человеком, которого даже не знали. Это было на вас не похоже. Совсем.

— Я знаю, — я потёр лицо руками, чувствуя под пальцами щетину. — Понял это только сейчас. Когда голова прояснилась. Кстати, а почему она прояснилась?

— Потеря крови, наверное, — пожал плечами Марек. — Организм был так занят выживанием, что на поддержание её влияния ресурсов не осталось. А когда вы пришли в себя, наваждение уже сошло.

Логично. И унизительно. Меня, взрослого мужика с полувековым жизненным опытом, вертела как хотела тридцатидвухлетняя вдова с красивой задницей и очень умелым языком.

Я закрыл глаза и попытался восстановить картину целиком. Ночь, когда она пришла в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказал ей, хотя искушение было сильным. Почему отказал? Потому что что-то внутри орало, что это ловушка. Какие-то остатки здравого смысла пробились сквозь её влияние. На секунду, но пробились.

А потом она сменила тактику. Заплакала. Попросила защиты. Сыграла на моём желании быть благородным спасителем.

И я согласился. Мгновенно. Без единой мысли.

Грамотно. Очень грамотно. Первая атака не прошла — она тут же зашла с другой стороны, и это воздействие моя защита пропустила без вопросов.

— Что будем делать? — спросил Марек.

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Стрельцова использовала меня как оружие против Корсакова. Натравила на барона, как охотничью собаку на медведя. Подставила под удар и почти убила. И теперь наверняка ходит по дому с видом заботливой хозяйки, которая не спала всю ночь у постели раненого гостя.

Интересно, она уже решила, что со мной делать? Или ещё взвешивает варианты?

Если подумать, выбор у неё небогатый. Вариант первый: охмурить меня окончательно и выйти замуж. Наследник дома Морнов — это статус, защита, связи. Плюс земли Корсакова, которые теперь формально мои. Неплохой улов для провинциальной вдовы.

Вариант второй: убить меня, пока я ещё слаб. По дуэльному кодексу, если победитель умирает от ран, полученных в поединке, земли и имущество проигравшего отходят тому, кого он представлял. А я, формально, дрался за неё. Защищал её честь и жизнь от злобного барона. Значит, если я тихо скончаюсь от «осложнений», баронство Корсакова достанется ей. Чисто, законно, без лишних вопросов.

Первый вариант сложнее и дольше. Нужно время, чтобы меня обработать, нужно убедить жениться, нужно всё оформить. И не факт, что получится — я уже показал, что не так легко ведусь на её чары, как ей хотелось бы.

Второй вариант проще. Быстрее. Надёжнее. Яд в питьё, «ах, какая трагедия, он не пережил ранение», слёзы на похоронах, и через месяц она уже новая хозяйка двух баронств.

И ведь даже если отец решит приехать и разобраться, то что он ей предъявит?

Убийца — Корсаков. Зверолюд, чудовище, которое напало на бедную вдову посреди дороги. Благородный юноша вступился за честь дамы. Всё логично, всё красиво.

Что молодой наследник мог влюбиться в красивую женщину? Так это в семнадцать лет случается через раз. Гормоны, романтика, желание спасти принцессу от дракона. Кто бы удивился?

Что согласился на дуэль насмерть? Так Корсаков публично оскорбил меня при тридцати свидетелях и имперском чиновнике. Назвал щенком, трусом, позором рода. Какой Морн стерпел бы такое? Отец первый бы плюнул в лицо сыну, который проглотил подобное и сбежал.

Всё сходится. Всё объяснимо. Никаких следов магического воздействия, никаких улик, никаких зацепок. Просто трагическая история о храбром юноше, который погиб, защищая невинную женщину от чудовища.

А если Родион Морн всё-таки явится лично… что ж, у Стрельцовой есть чем его встретить. Глубокое декольте, влажные глаза, дрожащий голос. «Ваш сын был так благороден, так смел, я никогда его не забуду…» Отец, конечно, не семнадцатилетний мальчишка, но и он не железный. А она явно знает, как работать с мужчинами любого возраста.

Может, ей даже удастся подобраться к графу поближе. Почему нет? Вдова, владелица двух баронств, красивая, умная, умеет себя подать. То, что Родион женат, никогда не мешало мужчинам его положения заводить фавориток.

А у Стрельцовой явно есть все данные, чтобы занять эту нишу. Связи, влияние, доступ к уху одного из самых могущественных людей империи… для провинциальной вдовы — неплохой карьерный рост.

Я бы на её месте выбрал второй вариант. И она, скорее всего, тоже.

И именно поэтому надо было действовать. Быстро, пока она не поняла, что наваждение спало.

— Что сказал лекарь? — спросил я.

— Что рана серьёзная, но не смертельная. Повезло, что когти не задели ничего важного. Печень цела, кишки на месте, крупные сосуды не порваны. Неделю постельного режима, никаких нагрузок, и всё заживёт.

— Неделю, — повторил я задумчиво.

Неделя — это много. Слишком много. Семь дней, чтобы передумать, семь ночей, чтобы подсыпать что-нибудь в питьё. С её точки зрения, я сейчас — идеальная мишень. Лежу пластом, никуда не денусь, полностью завишу от её гостеприимства. Грех не воспользоваться.

— О чём вы думаете? — Марек смотрел на меня настороженно.

— О том, что мы оставляем ей слишком много времени на раздумья. — Я попытался сесть ровнее и тут же поморщился от боли в боку. — Сейчас она прикидывает варианты, взвешивает риски. А мне нужно, чтобы она приняла решение быстро. Под давлением. Если я объявлю, что уезжаю завтра на рассвете, у неё останется одна ночь. Одна ночь — это мало. Она будет торопиться, нервничать, совершать ошибки.

Марек молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул:

— Вы хотите её спровоцировать. Загнать в угол и заставить действовать по вашим правилам.

— Именно. А мы будем готовы.

— Рискованно, — капитан нахмурился. — Если она поймёт, что вы больше не под её влиянием…

— Не поймёт. Я буду играть ту же роль, что и раньше. Благодарный спаситель, очарованный прекрасной вдовой. Она увидит то, что хочет видеть.

Марек хмыкнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на беспокойство за моё психическое здоровье. С этим человеком никогда не поймёшь.

— Но вам понадобятся свидетели, — он встал и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. — Если она действительно попытается вас убить, нужны люди, которые это увидят и смогут подтвердить. Иначе будет ваше слово против её. А она, как мы уже выяснили, умеет быть очень убедительной.

— Городская стража?

— Местный капитан точно согласится, — уверенно кивнул Марек. — Он не дурак. Если на его территории убьют наследника дома Морнов, и это вскроется, ваш отец не станет разбираться, кто виноват. Просто сотрёт этот городишко с лица земли вместе со всеми жителями. Капитан это понимает. Он поможет, хотя бы ради собственной шкуры.

Приятно знать, что репутация отца работает на меня даже здесь, на краю империи. Родион Морн — человек, который решает проблемы радикально. Это знали все.

— Тогда поезжайте в город, — я попытался сесть ровнее и снова поморщился. Рана не давала забыть о себе ни на секунду. — Найдите капитана, объясните ситуацию. Пусть приведёт пару надёжных людей. Тихо, через чёрный ход, чтобы слуги не видели. Пусть ждут в коридоре, за углом от моей комнаты.

— Понял. Ещё что-нибудь?

— Мне нужно универсальное противоядие. То, что действует на большинство известных ядов.

Марек замер на полушаге и медленно повернулся ко мне:

— Вы думаете, она попробует вас отравить?

— А вы бы на её месте что сделали? — я пожал плечами, насколько позволяла рана. — Ей нужно, чтобы моя смерть выглядела естественно. Как последствие ранения. Тогда по дуэльному кодексу земли Корсакова отойдут ей, а не моим наследникам. Зарезать меня — не вариант, сразу возникнут вопросы. А вот яд в питьё под видом лекарства — идеально. Тихо, чисто, никаких следов борьбы. Лекарь скажет, что пациент скончался от осложнений после ранения, такое случается сплошь и рядом. Никто даже не удивится. И она получит оба баронства на законных основаниях.

Марек помолчал, обдумывая.

— Логично, — признал он неохотно. — Мерзко, но логично.

— Универсальное противоядие даст мне время, даже если она использует что-то необычное. По крайней мере, не сдохну в первые пять минут.

— Это дорого стоит, наследник. Очень дорого.

— Сколько у нас денег?

— Почти тысяча золотых. — Марек скривился. — Противоядие заберёт большую часть. Может, всё.

Тысяча золотых. Почти всё, что у нас было: сбережения Марека плюс те гроши, что отец выделил мне на дорогу. И я собирался потратить большую часть на то, чтобы не умереть от яда какой-то провинциальной интриганки.

Ничего. С моим даром бедными мы точно не останемся. Верну капитану всё до последней монеты, и довольно скоро.

— Тратьте, — сказал я. — Жизнь дороже золота. Особенно моя.

Марек хмыкнул, но спорить не стал. Направился к двери, но на пороге остановился и обернулся:

— А если она не придёт? Если решит, что проще оставить всё как есть? Вы уедете, она останется с землями покойного мужа, все довольны.

— Тогда мы просто уедем завтра утром. Я останусь владельцем небольшого баронства на краю империи, а она — вдовой, которая не сумела довести дело до конца.

Марек усмехнулся, коротко и жёстко:

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, наследник.

— Я тоже надеюсь, капитан. Я тоже.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим стуком.

Я остался один в комнате, которая пахла пылью и лекарствами. За окном светило солнце, где-то во дворе перекликались слуги, и всё выглядело мирно, почти идиллически.

А я лежал в кровати с дырой в боку и планировал, как поймать женщину, которая чуть меня не убила.

Забавная штука — жизнь.

Стрельцова манипулировала мной с первой минуты знакомства. Превратила в послушное орудие, натравила на Корсакова, а когда орудие сделало свою работу — решила от него избавиться. Логично. Рационально. Я бы на её месте поступил так же.

Ладно, нет. Не поступил бы. Но понять её логику мог.

Надо отдать ей должное — играла она мастерски. Маска держалась идеально, ни единой трещины. Даже мой дар не показал обмана, потому что технически она не врала. Просто говорила не всю правду. А это, как известно, совсем другое дело.

Ну ничего. Сегодня ночью маска слетит.

И я наконец увижу настоящую Елену Стрельцову.

Она пришла через час.

Я как раз успел немного подремать, когда тихий стук в дверь вырвал меня из полузабытья. Деликатный такой стук, ненавязчивый. Стук человека, который очень заботится о покое больного и ни в коем случае не хочет его беспокоить.

Дверь открылась.

Стрельцова вошла с подносом в руках. Тарелка с супом, от которого поднимался ароматный пар, кувшин с водой, чистое полотенце, аккуратно сложенное треугольником. Всё продумано, всё на своих местах. Лицо обеспокоенное, между бровей залегла трогательная морщинка, а глаза полны материнской заботы.

Идеальная картинка. Прямо хоть на стену вешай и подписывай: «Добродетельная хозяйка ухаживает за раненым гостем».

— Артём, как вы себя чувствуете? — голос мягкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой от волнения. — Лекарь сказал, что рана заживает хорошо, но я всё равно отправила гонца за Игнатом Блиновым. Это лекарь-маг, лучший в провинции. К сожалению, он уехал на роды к какой-то баронессе, но обещал прибыть через три-четыре дня.

Она вздохнула с видом человека, который сделал всё возможное, но обстоятельства оказались сильнее.

— Других магов-целителей у нас, увы, нет. Редкий дар, сами понимаете. На всю провинцию один Игнат, и тот нарасхват.

Хм… значит, отправила за лекарем-магом. Потратилась на гонца. Сделала всё, что могла сделать заботливая хозяйка для раненого гостя.

И при этом прекрасно знала, что Игнат приедет только через четыре дня. А за четыре дня много чего может случиться. Рана может воспалиться. Лихорадка может начаться. Сердце может не выдержать. Мало ли от чего умирают люди после тяжёлых ранений?

Если я не доживу до приезда мага, никто её ни в чём не обвинит. Наоборот — все будут говорить, какая она молодец. Старалась, хлопотала, денег не жалела. Просто, немного не успела. Просто не повезло.

Она продумала даже это. Каждый шаг, каждая деталь работает на её версию событий.

— Спасибо, — сказал я, старательно изображая слабую благодарную улыбку. — Вы так много для меня делаете. Не стоило беспокоиться.

— Ну что вы, — она поставила поднос на тумбочку рядом с кроватью. — Вам нужно есть и пить. Организм должен восстанавливаться.

Она замолчала, и пауза получилась именно такой, какой должна быть — не слишком короткой, не слишком длинной. Пауза человека, который собирается с духом, чтобы задать важный вопрос.

— Марек сказал, что вы уезжаете завтра. Это правда?

Голос ровный, но я заметил, как дрогнули её пальцы на моей руке. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но этого было достаточно.

Вот оно. Крючок заброшен.

— Да, — кивнул я. — Мне нужно добраться до академии. Я уже и так потерял слишком много времени.

В её глазах что-то мелькнуло и дар услужливо обновил показатели: нетерпение подскочило до тридцати четырёх процентов. Расчёт — до сорока пяти. Беспокойство упало.

Она приняла решение. Или почти приняла.

— Но вы ещё не восстановились, — возразила она, и в голосе появились умоляющие нотки. — Лекарь говорил о неделе покоя. Дорога будет тяжёлой. Рана может открыться. Вы можете…

Она не договорила, прикусила губу, отвела взгляд. Мол, не может даже произносить подобное вслух.

Талант. Настоящий талант. В столичном театре её бы с руками оторвали.

— Ничего, справимся, — я похлопал её по руке, изображая мужественную беспечность. — В конце концов у меня всегда есть Марек. Он присмотрит.

Стрельцова молчала несколько секунд. Смотрела на меня, и я буквально видел, как за этими красивыми глазами крутятся шестерёнки. Быстро, холодно, расчётливо. Прикидывает варианты, взвешивает риски, составляет план.

Одна ночь. У неё осталась одна ночь.

Потом она улыбнулась. Грустно, смиренно, с лёгким оттенком благородного принятия неизбежного:

— Тогда хотя бы поешьте. Вам нужны силы для дороги.

Она взяла тарелку с супом и протянула мне. Я посмотрел на суп — густой, наваристый, с кусочками мяса и зелени. Пахнет вкусно.

Интересно, она уже что-то туда подсыпала? Или ждёт ночи, чтобы действовать наверняка?

— Спасибо, — я изобразил виноватую улыбку. — Но я сейчас не голоден. Что-то мутит немного. Может, позже?

Разочарование промелькнуло на её лице — короткое, мгновенное, тут же спрятанное под маской понимания. Но я успел заметить. И дар успел зафиксировать: нетерпение подпрыгнуло до сорока процентов.

Не терпится, да? Ничего, потерпишь до вечера.

— Конечно, — она поставила тарелку обратно на поднос. — Я оставлю здесь. Поешьте, когда захотите. И позовите, если что-то понадобится.

Она поднялась, одёрнула платье и направилась к двери. Походка плавная, спина прямая. На пороге обернулась, и лицо её было таким искренним, таким благодарным, что я почти поверил.

Почти.

— Артём. Спасибо вам. За всё.

И вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я подождал, пока её шаги стихнут в коридоре, потом посмотрел на тарелку с супом. Красивый суп. Ароматный. Наверное, даже вкусный.

Но есть его я точно не собирался.

Вечер тянулся медленно.

Я лежал в кровати и смотрел в потолок, прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

Вариант первый: Стрельцова приходит с ядом. Классика жанра, минимум риска, максимум правдоподобности. Мой фаворит.

Вариант второй: приходит с ножом. Менее вероятно — грязно, шумно, остаются следы. Но исключать нельзя, вдруг она из тех, кто любит личный подход.

Вариант третий: приходит с подмогой. Наверняка у неё где-нибудь припрятан влюблённый идиот, готовый на всё ради прекрасных глаз. В каждом поместье должен быть такой. Входит в стандартную комплектацию вместе с конюшней и погребом.

Вариант четвёртый: не приходит вообще.

Этот вариант беспокоил меня больше всего. Если она решит не рисковать и просто отпустить меня восвояси, то придётся уехать несолоно хлебавши. Никаких доказательств её вины у нас нет. Магическая манипуляция — попробуй докажи. Покушение на дороге — так это люди Корсакова, она тут вообще ни при чём. А то, что она крутила мной как хотела… ну, мало ли кто в кого влюбляется. Молодость, гормоны, красивая женщина.

Логика подсказывала, что я прав. Что она не упустит шанс забрать оба баронства. Что жадность победит осторожность.

Но всё равно червячок сомнения грыз где-то внутри. А вдруг я её переоценил? Вдруг она умнее, чем я думаю, и просто отступит?

Было бы обидно. Очень обидно.

Марек зашёл, когда солнце начало садиться. Принёс варёную курицу, хлеб и кувшин с водой. Сел рядом с кроватью и молча смотрел, как я ем. Иногда бросал короткие фразы о дороге, о погоде, о том, что колесо у кареты надо бы проверить перед отъездом. Обычный разговор ни о чём, для отвода глаз, на случай если кто-то подслушивает под дверью.

Когда я закончил с курицей, он наклонился ближе:

— Капитан стражи уже в доме. С двумя людьми. Пробрались через заднюю калитку, никто не заметил. Прислуги тут и так немного, а после смерти Корсакова половина разбежалась — боятся, что история со зверолюдом вскроется и дальше будет ещё хуже. Так что сейчас по коридорам почти никто не ходит.

— Где они?

— Три двери отсюда. Если что-то случится — услышат и придут.

— Хорошо.

Марек полез за пазуху и достал маленькую склянку с мутной жидкостью. Положил на одеяло рядом с моей рукой.

— Противоядие. Еле нашёл, пришлось полгорода обегать. Алхимик содрал семьсот пятьдесят золотых, старый хрыч. Говорит, будет блокировать любые яды примерно восемь часов. Так что если она придёт под утро — может не сработать.

Я взял склянку и повертел в пальцах. Невзрачная, дешёвая на вид стекляшка. А внутри — почти все сбережения, которые Марек копил двадцать лет. Целое состояние за пару глотков мутной жидкости.

— Я верну, — сказал я.

— Вернёте, — он кивнул без тени сомнения. — Когда выживете.

Открутил пробку, и запах ударил в нос. Металл, гниль и что-то ещё, чему я не хотел давать название.

— За ваше здоровье, наследник, — усмехнулся Марек.

— Очень смешно.

Я выпил содержимое одним глотком, чтобы не передумать. Вкус оказался именно таким, каким обещал запах, только хуже. Горький, вязкий, с металлическим послевкусием и каким-то намёком на протухшую рыбу. Желудок немедленно возмутился и попытался вернуть всё обратно, но я не позволил.

— Мерзость, — выдавил я, когда смог говорить. — Абсолютная мерзость. Кто вообще это придумал?

— Зато живым останетесь.

— Если не сдохну от самого противоядия.

Марек встал и направился к двери:

— Я буду в соседней комнате. Дверь не запирайте, чтобы я мог быстро войти. И если что-то пойдёт не так…

— Позову, — закончил я за него. — Не переживайте, капитан. Всё будет хорошо.

Он бросил на меня долгий взгляд и медленно произнес:

— Надеюсь, наследник. Очень надеюсь.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один.

Погасил все свечи, кроме одной на тумбочке у кровати. Лёг на бок, повернувшись лицом к двери, и приготовился ждать.

Ожидание — паршивая штука. Особенно когда ждёшь, что тебя придут убивать.

Прошёл час. Может, два. В доме постепенно стихали звуки. Шаги слуг по коридорам, голоса на кухне, скрип дверей. Один за другим они затихали, пока не осталось только ночное: потрескивание остывающих стен, шорох ветра за окном, далёкое уханье совы. И стук собственного сердца, который почему-то казался оглушительно громким.

А потом послышались шаги.

Тихие. Осторожные. По коридору, в мою сторону.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно и глубоко. Как спящий человек. Как человек, который понятия не имеет, что к нему крадётся убийца.

Дверь открылась без стука.

Сквозь ресницы я видел её силуэт на фоне тусклого света из коридора. Она замерла на пороге, прислушиваясь. Несколько секунд стояла неподвижно, потом тихо закрыла дверь за собой и двинулась к кровати.

Каждый шаг выверенный, осторожный. Ни одна половица не скрипнула. Поставила поднос на тумбочку так бесшумно, будто всю жизнь этому училась.

— Артём? — голос едва слышный, почти шёпот. — Вы спите?

Я не ответил. Продолжал дышать ровно, не шевелясь.

Она подождала несколько секунд, потом наклонилась ближе. Я чувствовал запах её духов — что-то цветочное, тяжёлое. И под ним еле уловимый запах пота. Нервничает. Это хорошо.

— Я принесла снадобье. Лекарь сказал, что его нужно пить перед сном. Для восстановления крови.

Я открыл глаза и сел на кровати, старательно изображая сонную растерянность. Поморгал, потёр лицо, посмотрел на неё мутным взглядом:

— Что? Снадобье?

— Да. Лекарь велел передать. Сказал, что это очень важно для быстрого заживления.

Она протянула мне стакан с мутной жидкостью. Руки почти не дрожали. Почти. Лёгкая вибрация на самом краю восприятия, которую я бы не заметил, если бы не искал специально.

Я взял стакан и посмотрел на содержимое. Мутное, желтоватое, с какими-то разводами. Пахнет травами. И чем-то ещё, сладковатым, едва уловимым.

Дар высветил информацию мгновенно:

«Содержимое: вода, настой валерианы, экстракт белладонны (смертельная доза), измельчённый корень аконита (смертельная доза). Эффект: паралич дыхательных путей через 15–20 минут, смерть через 30–40 минут. Симптомы: затруднённое дыхание, онемение конечностей, замедление сердцебиения.»

Два яда. Оба смертельные. Оба действуют достаточно медленно, чтобы она успела уйти, вернуться в свою комнату и создать себе алиби. Когда меня найдут мёртвым утром, она уже несколько часов будет мирно спать в своей постели. Кто её заподозрит?

Грамотно. Классический выбор для отравителя-любителя.

И, к счастью для меня, оба яда достаточно расспространенные. Именно от таких защищает универсальное противоядие, которое сейчас плескалось у меня в желудке.

Ну что ж. Момент истины.

Я поднёс стакан к губам и выпил. До дна, одним длинным глотком, не давая себе времени передумать. Жидкость была горькой, с приторно-сладким послевкусием, которое не могли полностью замаскировать травы. Проглотил, чувствуя, как холод растекается по пищеводу.

Вот так, Артём. Ты только что выпил смертельную дозу яда. Добровольно. В здравом уме и твёрдой памяти. Если противоядие не сработает, это будет самая идиотская смерть в истории попаданцев.

Стрельцова смотрела на меня не отрываясь. Ждала, когда допью.

Я вернул ей пустой стакан и вытер рот тыльной стороной ладони:

— Спасибо. Противный вкус, но если лекарь сказал — значит надо.

— Лекарства всегда такие, — она улыбнулась мягко, почти нежно. — Но это поможет. Обещаю.

Ещё бы. Поможет мне отправиться на тот свет. Очень заботливо с твоей стороны.

Она забрала стакан и поставила на поднос. Потом, с видом любящей матери, поправила мне одеяло, подоткнула края:

— Спите. Вам нужно хорошо отдохнуть перед дорогой.

Какая ирония. Она укладывает меня в постель, которая, по её плану, должна стать моим смертным одром. И при этом желает хорошо отдохнуть. Интересно, она сама понимает, насколько это смешно?

Я кивнул и закрыл глаза. Услышал, как она берёт поднос, как её шаги удаляются к двери, как скрипит ручка, как дверь закрывается с тихим щелчком.

Тишина.

Я лежал неподвижно и считал секунды. Шестьдесят — минута. Ещё шестьдесят — две. И так далее, пока не сбился где-то на седьмой.

А примерно через десять минут всё началось.

Сначала холод. Не обычный, не тот, что чувствуешь кожей. Глубже. Внутри. Будто кто-то залил в вены ледяную воду. Ощущение расползалось от желудка к конечностям, к груди, к голове.

Яд работал. И противоядие работало тоже, перехватывая его, связывая, не давая убить. Они сражались внутри меня, и я чувствовал каждый раунд этой битвы. Холод против тепла. Паралич против подвижности. Смерть против жизни.

Приятного мало. Как будто внутри ползают ледяные черви и грызут тебя изнутри. Но я был жив. И, судя по тому, что до сих пор мог шевелить пальцами и дышать без особых проблем, собирался таким и остаться.

Спасибо тебе, безымянный алхимик из провинциального городка. Свои семьсот пятьдесят золотых ты отработал честно.

Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Холод постепенно отступал, сменяясь странным онемением. Не болезненным, а просто… пустым. Как будто часть меня временно выключили.

Я продолжал лежать неподвижно, делая дыхание всё более редким и поверхностным. Изображая человека, который медленно умирает от яда.

Где-то там, в глубине дома, Стрельцова наверняка уже легла в постель. Лежит, смотрит в потолок и ждёт. Считает минуты. Прикидывает, когда можно будет прийти проверить, сработало ли.

Ну давай, дорогая. Приходи. Я жду.

Прошло ещё минут десять.

И тут — шаги. Тихие, осторожные, по коридору в мою сторону.

Ну наконец-то. Я уж думал, придётся тут до рассвета валяться.

Шаги остановились у двери. Пауза, будто она прислушивалась. Потом дверь медленно открылась, почти бесшумно. Умеет. Явно не первый раз крадётся по ночам в чужие спальни.

Я лежал неподвижно, ощущая на себе её взгляд. Она проверяла — как лежат руки, как поднимается грудь, не дрогнут ли веки. Шорох ткани, и холодные пальцы легли мне на шею. Нащупали пульс, замерли. Давление усилилось — она считала удары, прикидывала, сколько мне осталось.

Секунд десять держала.

Потом убрала руку и тихо выдохнула. С облегчением. Как человек, который наконец-то закончил неприятную, но необходимую работу.

Развернулась и пошла к двери. Шаги уверенные, спокойные. Дело сделано, осталось только подождать, пока природа возьмёт своё.

Я открыл глаза и с кряхтением присел на кровати.

— Уже уходишь?

Она замерла у двери как вкопанная. Не обернулась сразу — стояла спиной, и я буквально видел, как напряглись её плечи под тонкой тканью.

Потом медленно развернулась, и лицо было уже готово. Нужное выражение на месте, слёзы в глазах, дрожь в голосе.

— Артём! Боже, ты очнулся! Я так испугалась! Ты дышал так слабо, я думала…

Она бросилась к кровати, упала на колени, схватила мою руку обеими ладонями и отчаянно сжала.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе больно? Давай я позову лекаря!

Хорошая игра. Только вот мне уже наскучил этот спектакль.

— Наверное, ты сейчас гадаешь, как я выжил?

Я достал из-под подушки пустую склянку и показал ей. Повертел в пальцах, чтобы она хорошо рассмотрела.

— Универсальное противоядие. Выпил за час до того, как ты принесла своё «лекарство».

Её руки замерли на моей ладони. Всего на секунду, но я заметил. А потом она подняла на меня взгляд, полный растерянности и непонимания.

— Какое противоядие? От чего? Артём, я не понимаю, о чём ты…

— Белладонна и аконит. Оба в смертельной дозе. Оба в том стакане, что ты мне так заботливо принесла.

— Но это невозможно! — она отпустила мою руку и отшатнулась. — Я взяла лекарство у лекаря, он сам его приготовил! Если там был яд, то это он… Артём, ты должен мне поверить!

Голос дрожал идеально, глаза блестели от набежавших слёз, а руки она прижала к груди в таком искреннем жесте отчаяния, что хоть картину пиши. Десять из десяти, брависсимо, занавес, публика рыдает и бросает цветы на сцену.

— Лекарь не готовил никакого лекарства, — сказал я спокойно. — Марек проверял. Ты сама смешала яды.

Я смотрел, как она подбирает следующую реплику. Как перебирает варианты в голове, но ничего не может придумать.

— Ты ведь использовала на мне свой дар, верно? — продолжил я, не давая ей вставить слово. — Эмпатическое восприятие. Манипулировала моими эмоциями, заставляла чувствовать желание тебя защитить. Превратила в оружие против Корсакова. А когда оружие сделало свою работу, решила его выбросить.

Лицо изменилось. Растерянность сменилась обидой, почти возмущением.

— Как ты можешь такое говорить⁈ — в голосе появились слёзы. — Ты защитил меня от чудовища, и я буду благодарна тебе до конца своих дней! А ты обвиняешь меня…

Она прикрыла рот ладонью и отвернулась. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Неплохо. Но уже не убедительно.

— Капитан стражи стоит за дверью, — сказал я. — С двумя гвардейцами. Они слышали каждое слово с того момента, как ты вошла. Стакан с ядом заберут на проверку, найдут белладонну и аконит. А потом начнут задавать вопросы.

Рыдания прекратились. Она сидела неподвижно, отвернувшись от меня.

— Можешь продолжать представление, — добавил я. — Можешь рыдать хоть до утра. Но доказательства у нас уже есть.

Несколько долгих секунд висела тишина.

Потом она медленно повернулась ко мне, и я увидел её настоящее лицо. Без масок, без игры, без притворства. Холодное, жёсткое, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого.

Вот ты какая на самом деле. Приятно познакомиться, красотка.

— Какой умный мальчик, — голос изменился полностью. Никакой мягкости, никакого тепла. Только сталь и лёд. — Очень умный. Жаль, что Корсаков тебя не прикончил.

Её рука скользнула к складкам платья, блеснул металл.

— Но ничего… Я сама всё сделаю!

Нож она выхватила быстро, тут надо отдать должное, и замахнулась сразу, без паузы, целясь мне прямо в горло.

В этот момент двери с грохотом распахнулись, и в комнату влетел Марек с обнажённым мечом, а за ним капитан стражи с двумя гвардейцами. Клинок капитана ударил по её запястью, и нож со звоном полетел в угол.

— Именем закона, стоять!

Гвардейцы скрутили её за пару секунд, заломили руки за спину и прижали к полу. Она дёрнулась, попыталась вырваться, и в этой борьбе тонкая лямка сорочки соскользнула с плеча, обнажив грудь — белую, идеальной формы, с розовым соском.

Молодой гвардеец, тот что держал её за левую руку, на секунду замер и уставился туда, куда уставился бы любой нормальный мужик на его месте. Всего на секунду, но Стрельцовой хватило: она извернулась и вцепилась зубами ему в запястье. Парень взвыл и отдёрнул руку.

Капитан стражи отвесил ему подзатыльник, от которого лязгнули зубы, потом грубо натянул лямку обратно на плечо Стрельцовой и рявкнул:

— Держать крепче, остолоп! Это тебе не девка в таверне!

Гвардеец побагровел до корней волос и вцепился в неё уже намертво, явно решив, что лучше смотреть куда угодно, только не вниз.

И тут она сорвалась. Молча, без криков и проклятий, просто начала биться в их руках как дикий зверь в ловушке — вырывалась, плевалась, лягалась. Вся холодная расчётливость сгорела за секунду и осталась только ярость.

Я смотрел на это с каким-то отстранённым интересом. Так вот что прячется под всеми этими масками. Не расчётливая интриганка, не хладнокровная отравительница, а просто бешеная тварь, которая очень хорошо научилась притворяться человеком.

— Уводите, — бросил капитан стражи. — Изолировать до утра.

Её потащили к двери. Она ещё сопротивлялась, но уже слабее. Звуки борьбы затихли где-то в коридоре.

Дверь закрылась.

Марек подошёл ко мне, шумно выдохнул и покачал головой

— Вы целы, наследник?

— Цел. Противоядие сработало как надо.

— Хорошо, — он кивнул. — Очень хорошо.

Капитан стражи откашлялся и шагнул вперёд. Лет сорок, седые виски, усталое лицо и глаза человека, который только что понял, в какое дерьмо вляпался.

— Наследник Морн, — голос охрип. — Прошу прощения за… за всё это. Утром прибудет магистрат. Они захотят с вами поговорить о… о сложившейся ситуации.

Он не договорил, но я и так понял. Два покушения на наследника Великого Дома за три дня. На их территории. Под их носом. Если мой отец узнает подробности, от этого города останется только пепел.

— Поговорим утром, — сказал я.

Капитан кивнул с явным облегчением и вышел. Марек помог мне устроиться на подушках и тоже направился к двери.

— Отдыхайте, наследник. Завтра будет интересный день.

Утро выдалось серым и промозглым. Дождь барабанил по окнам, и комната казалась холоднее, чем была на самом деле.

Я проснулся от стука в дверь. Громкого, настойчивого, с той особой интонацией, которая говорит: «У нас тут срочное дело, и нам очень, очень страшно».

Марек вошёл первым, а за ним потянулась целая процессия. Городской магистрат — толстый, лысый, с потными ладонями. Три его помощника — бледные и дёрганые. Нотариус с папкой бумаг. И тот же капитан стражи, который выглядел так, будто не спал всю ночь.

Скорее всего, так и было.

Магистрат подошёл к кровати, вытирая лоб платком. Платок был уже насквозь мокрым.

— Наследник Морн. Доброе утро. Прошу прощения за ранний визит, но… обстоятельства требуют срочного решения.

Он замялся, посмотрел на помощников в поисках поддержки, не нашёл и продолжил:

— Мы всю ночь обсуждали ситуацию. То, что произошло… не имеет оправданий. Покушение на вашу жизнь на наших землях, причём второе за три дня… Если ваш отец, граф Родион, узнает подробности…

Голос сорвался. Магистрат снова промокнул лоб и сглотнул.

— Он не станет разбираться. Мы знаем, как работают Великие Дома. Господин Морн выжжет всё дотла и заберёт земли по праву сильного. Мы не виноваты в том, что сделали Корсаков и Стрельцова, но… всё равно пострадаем.

Я молча смотрел на них, и мне даже не нужен был дар, чтобы видеть их страх. Магистрат переминался с ноги на ногу. Один из помощников сглотнул так громко, что это было слышно через всю комнату. Капитан стражи уставился в пол и, кажется, забыл, как дышать.

Плевать им было на простых жителей. Единственное, что волновало этих ублюдков — собственные шкуры. И, честно говоря, я их понимал. Они годами закрывали глаза на Корсакова с его запрещёнными ритуалами, на Стрельцову с её мёртвыми мужьями. Делали вид, что ничего не замечают, пока им закидывали мешочки с золотыми. А теперь пришло время платить по счетам.

И они это прекрасно понимали. Вопрос был только в том, сколько они готовы заплатить, чтобы я об этом забыл.

— И что вы предлагаете? — спросил я наконец.

Магистрат оживился и щёлкнул пальцами. Один из помощников метнулся вперёд и выложил на столик у кровати три тяжёлых кожаных мешочка.

— Пять тысяч золотых, — выпалил магистрат с видом человека, который делает невероятно щедрый жест. — В качестве компенсации за причинённые неудобства и…

— Пять тысяч?

Я даже не посмотрел на мешочки. Просто приподнял бровь и позволил паузе повиснуть в воздухе. Одна секунда. Две. Три.

Магистрат побелел.

— Это во столько вы оцениваете жизнь наследника дома Морнов? — я говорил спокойно, почти лениво, и это напугало их ещё больше. — Пять тысяч золотых. Любопытная сумма. Знаете, мой отец примерно столько тратит в год на корм для охотничьих собак. Может, чуть больше. Хорошие собаки требуют хорошего питания.

Один из помощников издал какой-то сдавленный звук, будто его схватили за горло. Магистрат сначала побагровел, потом снова побелел, и его организм явно не мог определиться, какая реакция уместнее.

Я дал им помариноваться ещё пару секунд, а потом продолжил тем же ленивым тоном:

— Но дело ведь не только в покушениях, верно? Дело в том, что барон Корсаков годами творил на ваших землях чёрт знает что, и вы хотите меня убедить, что никто ничего не замечал? Что баронесса Стрельцова похоронила трёх мужей, каждый раз удачно наследуя всё имущество, и ни у кого не возникло ни единого вопроса?

Я устало покачал головой.

— Не надо считать меня дураком, господа. Вы знали. Может, не всё, но достаточно. И закрывали глаза, потому что вам за это хорошо платили.

Капитан стражи вздрогнул, будто я его ударил. Магистрат открыл рот, но я поднял руку, и он захлопнулся с почти слышимым щелчком.

— Мой отец очень не любит, когда имперские чиновники берут взятки, — сказал я задумчиво. — Ещё больше он не любит, когда эта продажность приводит к тому, что его сына пытаются убить. Дважды. Как думаете, что он сделает, когда узнает все подробности? Не просто «на наших землях случилась неприятность», а именно все подробности?

Тишина была такой густой, что можно было резать ножом.

Магистрат сглотнул, и кадык дёрнулся на его толстой шее. Помощники застыли как статуи. Капитан стражи смотрел в пол с выражением человека, который прикидывает, успеет ли добежать до границы.

— Впрочем, — я позволил себе лёгкую улыбку и откинулся на подушки, — у меня нет привычки копаться в чужом грязном белье. То, что здесь происходило раньше, меня не касается. Меня интересует только то, что произошло со мной, и как вы собираетесь это компенсировать. Так что давайте начнём разговор заново, и на этот раз попробуйте предложить что-то, что меня действительно заинтересует.

Магистрат развернулся к нотариусу и что-то прошипел. Тот закивал так быстро, что я всерьёз забеспокоился за его шейные позвонки, и торопливо раскрыл папку.

— Да-да, разумеется, я просто не успел закончить… Мы готовы предложить нечто гораздо более существенное, — голос магистрата дрожал и срывался. — Мы готовы…