Восхождение Морна

Глава 5 Чужая игра

Поместье Стрельцовой встретило нас в последних лучах заката, и первое впечатление было… ну, скажем так, умеренно оптимистичным.

Ничего выдающегося — средний размер, каменная ограда без трещин, ухоженные поля за забором. Дом двухэтажный, крепкий, с претензией на достоинство, но без той показной роскоши, которую так любят провинциалы. Крыша недавно перекрыта, водостоки чистые, дорожки подметены. Кто-то здесь умел считать деньги и не боялся работы.

Уже хорошо. Терпеть не могу хозяйства, где всё разваливается, а владельцы жалуются на свою судьбу.

Карета остановилась у ворот, и слуги высыпали встречать хозяйку. Человек шесть, все в одинаковых серых ливреях, отутюженных так, что можно было порезаться о складки. Двигались быстро, слаженно, без той суетливой беготни, которая выдаёт плохо управляемую прислугу.

Елена выглянула из окна кареты — и преобразилась прямо на моих глазах.

Испуганная жертва, которая полчаса назад всхлипывала мне в плечо, испарилась, будто её и не было. Спина выпрямилась, подбородок поднялся, взгляд стал цепким и властным. Даже голос изменился — из дрожащего шёпота превратился в чёткие, отрывистые команды.

— Григорий, позаботься о гостях. Лучшие комнаты, горячая вода, чистое бельё. Ужин через час. И пошли кого-нибудь за телами моих людей — они остались на дороге у поворота в осиновую рощу.

— Слушаюсь, госпожа.

Старший слуга — сухощавый мужчина лет пятидесяти с лицом, которое, казалось, не выражало эмоций с рождения — первым заметил состояние хозяйки. Взгляд скользнул по чужой карете, по засохшей крови на платье, по пустому месту, где должны были сидеть Виктор и Павел. Глаза чуть сузились, желваки дрогнули — и всё.

Никакой паники. Никаких вопросов. Никакого «Госпожа, что случилось⁈ Вы ранены⁈ Где ваши люди⁈»

Просто короткий кивок и команды остальным, будто хозяйка каждый вторник возвращается домой в крови и на чужих лошадях.

Либо здесь такое случается регулярно, либо этих слуг вышколили до состояния мебели. Ни тот, ни другой вариант мне не нравился.

Интересно.

Я активировал дар, пробежавшись по слугам. Базовые данные, ничего криминального. Но вот эмоциональный фон… преданность долгу — семьдесят процентов, страх перед хозяйкой — двадцать пять, прочее — пять.

Страх перед хозяйкой. Не уважение, не привязанность, не благодарность за хорошее жалование. А именно страх.

Ну, может, она просто строгая. Бывают такие хозяйки, которые за криво постеленную скатерть готовы голову оторвать. В аристократических домах это почти норма.

Или не норма. Я, если честно, пока не до конца понимаю, как здесь всё устроено.

Марек шёл рядом и молчал, но я буквально чувствовал, как он сканирует территорию. Где конюшни, где хозяйственные постройки, сколько выходов из главного здания, куда бежать, если что-то пойдёт не так. Годы службы в гвардии превращают человека в ходячий тактический компьютер, который автоматически просчитывает пути отступления даже во сне.

Полезная привычка. Надо бы перенять.

Нас провели внутрь, и дом оказался таким же добротным изнутри, как снаружи. Широкие коридоры, натёртые до блеска полы, мебель тяжёлая и основательная, без завитушек и позолоты. На стенах — портреты предков с одинаково суровыми лицами и охотничьи трофеи. Голова кабана над камином смотрела на меня с немым укором, словно спрашивала: «И ты туда же, парень?»

Не знаю, приятель. Пока я просто смотрю.

Мне выделили комнату на втором этаже — просторную, с большой кроватью под балдахином, письменным столом у окна и гардеробом из тёмного дуба. Горячая вода уже ждала в медном тазу, от неё поднимался пар, пахнущий какими-то травами. Полотенца сложены аккуратной стопкой, на столе кувшин с водой и тарелка с фруктами.

Заботливая хозяйка. Очень заботливая.

Подозрительно заботливая для женщины, у которой несколько часов назад на глазах убили двух телохранителей.

Я подошёл к окну и посмотрел вниз. Двор уже погружался в сумерки, только один слуга торопливо пересекал его с охапкой дров. У конюшни горел фонарь, слышались приглушённые голоса. Обычный вечер в обычном поместье, будто никакого нападения и не было.

Может, я параною. Может, аристократы действительно умеют держать лицо лучше, чем я думал. В конце концов, их с детства учат не показывать эмоций, улыбаться врагам и рыдать только в подушку, когда никто не видит.

А может, Марек прав, и здесь что-то нечисто.

Ладно. Ужин покажет.

Я умылся, стянул пропылённую дорожную одежду и натянул чистую рубашку из тех, что принесли слуги. Ткань оказалась мягкой, приятной к телу, явно не дешёвка. На рукаве мелькнула вышивка — герб Стрельцовых, серебряная стрела на синем поле.

Ненавязчивое напоминание о том, в чьём доме я нахожусь. Тонко.

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

— Наследник, ужин через десять минут, — голос Марека звучал ровно, но я уже научился различать оттенки. Сейчас в нём была нотка напряжения.

— Иду.

Я вышел в коридор. Капитан ждал у лестницы, уже переодетый в чистое, но меч по-прежнему висел на поясе. Лицо непроницаемое, однако взгляд цеплялся за каждую тень, каждый угол, каждую закрытую дверь.

— Всё в порядке?

— Пока да, — он качнул головой. — Но мне здесь не нравится. Слишком всё… гладко.

— Гладко?

— Слишком правильно. Слишком спокойно. Будто всё подготовлено заранее.

Я хотел возразить, но промолчал. Интуиция Марека стоила дороже моих рациональных аргументов. Если старый волк чует западню — значит, есть что чуять.

Столовая оказалась именно такой, какой я её себе представлял: большой стол на двенадцать персон, тяжёлые стулья с высокими спинками, канделябры с оплывшими свечами, портрет какого-то сурового предка на стене. Предок смотрел на меня с выражением человека, который съел лимон и теперь жалеет об этом.

Понимаю тебя, приятель. Я тоже начинаю жалеть о некоторых решениях.

На столе уже расставили блюда: жареное мясо с корочкой, от которой поднимался ароматный пар, свежий хлеб в плетёной корзине, тушёные овощи в глубокой миске, графин с вином тёмно-рубинового цвета. Пахло специями, чесноком и чем-то ещё, от чего желудок немедленно напомнил, что последний раз я ел… когда? На рассвете? Кажется, да.

Елена уже сидела во главе стола.

И вот тут я по-настоящему впечатлился.

За тот час, что мы провели в своих комнатах, она успела полностью преобразиться. Вместо изодранного платья с пятнами крови — наряд глубокого изумрудного цвета, который подчёркивал всё, что стоило подчеркнуть, и скрывал всё, что стоило скрыть. Волосы, которые ещё недавно висели спутанными прядями, теперь были уложены в сложную причёску, явно требующую минимум двух служанок и получаса работы.

Час назад она выглядела как женщина, чудом избежавшая смерти.

Сейчас она выглядела как хозяйка, принимающая дорогих гостей на званом ужине.

Либо у неё армия служанок и феноменальная скорость восстановления, либо… что?

— Прошу, садитесь, — она указала на места справа и слева от себя. — Надеюсь, комнаты вас устроили?

— Более чем, — я сел справа, Марек устроился слева. — Горячая вода, чистые полотенца, фрукты на столе. Не хватало только шоколада на подушке.

Она рассмеялась — лёгким, мелодичным смехом светской дамы.

— В следующий раз учту.

Слуга бесшумно возник рядом, разлил вино по бокалам и растворился у стены с ловкостью профессионального призрака. Елена подняла свой бокал, и рубиновая жидкость поймала свет свечей.

— За моих спасителей. За то, что судьба свела нас в нужный момент.

Мы чокнулись и выпили. Вино оказалось неплохим — не то пойло, которым травят в придорожных тавернах, но и не коллекционный экземпляр. Крепкое, чуть терпкое, с послевкусием чего-то ягодного. Ровно такое, какое и должно быть у баронессы средней руки: достаточно приличное, чтобы не стыдиться перед гостями, но не настолько дорогое, чтобы разорять хозяйство.

Я сделал ещё глоток, наблюдая за Еленой поверх края бокала. Она ела мало, больше ковыряла вилкой в тарелке, но каждое движение было изящным, отточенным. Идеальные манеры, идеальная осанка, идеальная улыбка.

— Расскажите о бароне Корсакове, — сказал я, решив перейти к делу. — Что он за человек? Чем так опасен?

Улыбка исчезла мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Елена поставила бокал на стол — не резко, но с ощутимым стуком — и посмотрела на меня. Глаза потемнели.

— Барон Дмитрий Корсаков, — имя она произнесла так, будто выплёвывала что-то тухлое. — Представьте себе кабана, которого научили носить камзол и притворяться человеком. Грубый, жадный, злопамятный. И при этом убеждённый, что весь мир ему должен.

Она взяла нож и принялась резать мясо на тарелке. Движения стали резче, отрывистее — первая настоящая эмоция за весь вечер.

— После смерти моего мужа он решил, что я должна быть благодарна за его внимание. Начал ухаживать. Если, конечно, можно назвать ухаживанием то, что он делал.

— А что он делал? — спросил я.

— Присылал цветы. — Она скривилась, будто от зубной боли. — С записками.

— Романтично, — заметил я нейтрально.

— О да. Очень. — Голос стал жёстче. — В первой он описывал, как будет срывать с меня платье в брачную ночь. Во второй — что именно сделает со мной на супружеском ложе. В третьей… — она замолчала и сделала глоток вина, большой, залпом. — В третьей были подробности, которые мне вообще не хотелось бы озвучивать.

Я представил себе эти записки и почувствовал, как челюсть непроизвольно сжимается. Есть мужчины, которые не понимают слова «нет». А есть те, кто понимает, но считает его приглашением надавить сильнее.

— Он являлся без приглашения на ужины, — продолжила Елена, и пальцы побелели на ножке бокала. — Садился рядом и шептал мне на ухо, что он сделает, когда мы останемся одни. Рассказывал соседям, что свадьба уже решена, что я просто набиваю себе цену. Однажды заявился пьяным посреди ночи и ломился в двери, крича, что я его невеста и обязана впустить. Что он устал ждать и возьмёт своё прямо здесь и сейчас.

Она поставила бокал на стол. Рука едва заметно дрожала.

— Слугам пришлось прогонять его палками.

Палками. Барона. Это требовало либо отчаянной смелости, либо понимания, что альтернатива будет ещё хуже.

— Я отказала, — продолжила Елена. — Вежливо, как положено. Сослалась на траур, на неготовность к новому браку, на что-то ещё. Но он… он воспринял это как личное оскорбление.

Она отложила нож и откинулась на спинку стула.

— С тех пор моя жизнь превратилась в ад. Он перекупает моих поставщиков, распускает слухи по всей округе, запугивает арендаторов. Люди, которые работали с нашей семьёй поколениями, теперь переходят на другую сторону улицы, когда меня видят. Боятся.

Я активировал дар и пробежался по её показателям. Ненависть к Корсакову — восемьдесят четыре процента. Страх — двенадцать. Решимость — четыре. Всё выглядело искренним, никаких признаков лжи.

Марек молча жевал мясо, но я видел, как он слушает. Каждое слово, каждую интонацию. Лицо каменное, глаза внимательные.

— Почему не обратились к властям? — спросил он, не поднимая головы от тарелки. — К гвардейцам или местному магистрату?

Елена посмотрела на него с усмешкой, в которой было больше горечи, чем веселья.

— В суд? Уважаемый, а вы давно были в провинции?

— Достаточно давно, — признал Марек.

— Тогда позвольте объяснить, как здесь всё устроено. — Она сделала глоток вина. — Корсаков — самый богатый человек в округе. Половина судей получает от него «подарки» на праздники. Вторая половина помнит, что случилось с теми, кто отказывался от подарков. Магистрат закрывает глаза на всё, что происходит за пределами городских стен. А местный граф живёт в столице и появляется здесь раз в три года — собрать налоги и уехать обратно.

Знакомая картина. В столице любят рассуждать о законе и порядке, но стоит отъехать на пару дней пути — и выясняется, что настоящий закон здесь тот, у кого больше денег и людей с оружием.

— Я пыталась бороться по правилам, — Елена смотрела в свой бокал, и голос стал тише. — Подавала жалобы. Собирала свидетелей. Нанимала юристов. Каждый раз одно и то же: дело теряется, свидетели отказываются от показаний, юристы вдруг находят другую работу. А потом начались нападения.

— Сегодня было не первое? — уточнил я, хотя уже знал ответ.

— Третье за два месяца. — Она загнула палец. — Сначала подожгли склад с зерном. Половина годового запаса, всё сгорело за одну ночь. — Второй палец. — Потом напали на моего управляющего. Сломали обе ноги и пообещали, что в следующий раз сломают шею. Он уехал на следующий день, даже вещи не собрал. — Третий палец. — А сегодня они пришли за мной.

Голос дрогнул на последних словах. Она быстро отвернулась, но я успел заметить, как блеснули глаза.

— Почему именно вы? — капитан отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Елену прямо. — В округе наверняка есть другие вдовы с землями. Почему Корсаков так вцепился именно в вас?

Пауза.

Короткая, почти незаметная, но я её поймал. Что-то мелькнуло в глазах Елены — слишком быстро, чтобы разобрать. Она потянулась к бокалу и сделала большой глоток, явно выигрывая время на ответ.

— Мои земли граничат с его владениями, — сказала она наконец. — Если он их получит, то будет контролировать весь торговый путь на юг. Караваны, обозы, всё, что движется между побережьем и внутренними провинциями. Это огромные деньги, капитан. Люди убивали за гораздо меньшее.

Ответ звучал логично. Разумно. Убедительно.

И совершенно точно был неполным.

Я видел, как Марек чуть прищурился. Он тоже это почувствовал. Но давить не стал — просто кивнул и вернулся к еде.

Остаток ужина прошёл в странной атмосфере. Елена пыталась поддержать разговор: спрашивала о столице, о дорогах, о погоде, о чём угодно, кроме Корсакова. Я отвечал односложно, Марек вообще ограничивался кивками. Повисшее молчание она заполняла новыми вопросами, которые становились всё более натужными.

Когда десерт — медовые пирожные, вполне приличные — был съеден, Елена поднялась из-за стола.

— Благодарю за компанию, господа. День был… долгим. Если ночью понадобится что-то — просто позовите слугу, они дежурят круглосуточно.

Она кивнула нам обоим и вышла из столовой плавной походкой.

Марек подождал, пока шаги стихнут в коридоре, потом повернулся ко мне.

— Ну и что скажете, наследник?

Я подождал, пока слуга уберёт последние тарелки и выйдет, прикрыв за собой дверь. Потом встал из-за стола.

— Пойдёмте наверх. Не люблю обсуждать хозяев в их собственной столовой.

Марек молча кивнул и поднялся следом.

Мы поднялись в мою комнату. Капитан первым делом прошёл к окну, отодвинул штору и несколько секунд смотрел во двор. Проверял, не маячит ли кто-нибудь под окнами. Потом задёрнул ткань обратно и повернулся ко мне.

— Она врёт, — сказал он без предисловий.

— Дар показывает, что говорит правду.

— Дар показывает, что она верит в то, что говорит. — Марек сел на край кровати и скрестил руки на груди. — Это не одно и то же, наследник.

Я прошёлся по комнате, обдумывая его слова. За окном уже совсем стемнело, и в комнате горели только две свечи на столе, отбрасывая длинные тени на стены.

— Что именно вас смущает?

— Всё. — Он потёр переносицу. — Нет, давайте по порядку. История с Корсаковым — верю. Записки, домогательства, угрозы — такие ублюдки встречаются, я сам парочку знал. Нападения на её людей — тоже похоже на правду. Но вот дальше начинаются странности.

Он загнул палец.

— Первое. Почему именно она? Торговый путь, деньги, земли — это всё понятно. Но вы заметили, как она замялась, когда я спросил напрямую? Полсекунды, не больше, но она думала над ответом. А потом выдала заготовку про торговлю и контроль над дорогой.

Второй палец.

— Второе. Эти слуги. Вы видели их лица, когда она приехала? Ни удивления, ни страха, ни радости, что хозяйка жива. Просто… ничего. Будто каждый день такое видят.

Третий палец.

— Третье. Она сама. Посмотрите на неё, наследник. Несколько часов назад её чуть не убили. Двое её людей мертвы. А она сидит за ужином в новом платье, с причёской, с украшениями, и ведёт светскую беседу. Где шок? Где слёзы? Где хотя бы дрожь в руках?

Я вспомнил, как она резала мясо. Движения были резкими, нервными. Но это могло быть и злостью на Корсакова, а не последствием травмы.

— Может, она просто умеет держать себя в руках, — сказал я, хотя сам не очень верил в это объяснение.

— Может. — Марек пожал плечами. — А может, она не так напугана, как хочет казаться. Может, нападение было… не совсем неожиданным.

Я остановился у окна.

— Думаете, она знала заранее?

— Я думаю, что чего-то мы не видим. — Капитан поднялся. — Не знаю чего. Но двадцать лет при дворе научили меня одному: когда история слишком гладкая, в ней обычно не хватает самого важного куска.

Он направился к двери, потом остановился на пороге.

— Держите дверь на засове, наследник. И если что-то покажется странным — я в соседней комнате. Стены тонкие, услышу.

— Спасибо, капитан.

Он кивнул и вышел. Я запер дверь, как он и советовал, потом вернулся к окну и уставился в темноту двора.

Марек был прав. Что-то здесь не сходилось. Но что именно?

Я сел за стол и попытался разложить всё по полочкам. Елена. Корсаков. Нападение. Записки с мерзостями. Слуги с пустыми лицами. Дар, который упрямо показывал искренность.

Может, проблема в том, что я спрашиваю не те вопросы? Дар реагирует на ложь в словах, но если человек искренне верит в то, что говорит, он покажет правду. А люди умеют убеждать себя в чём угодно, особенно когда это им выгодно.

Свеча на столе оплыла наполовину, когда в дверь постучали.

Тихо. Осторожно. Костяшками пальцев, не ладонью. Так стучат, когда не хотят, чтобы услышали соседи.

Я замер, прислушиваясь.

— Артём? — голос Елены, приглушённый, почти шёпот. — Вы не спите?

Посмотрел на дверь, потом на засов. Можно не открывать. Сказать, что уже лёг, пожелать доброй ночи через дерево. Это было бы разумно, осторожно, правильно.

Но где я и где осторожность?

Я отодвинул засов и открыл дверь.

Елена стояла в коридоре, и первое, что я заметил — она переоделась. Снова. Вместо вечернего платья на ней была ночная рубашка из тонкого белого шёлка, поверх которой небрежно накинут халат. Волосы распущены, тёмными волнами спадают на плечи. Лицо без следов косметики выглядело моложе и… уязвимее.

В руках она держала бутылку вина и два бокала.

— Простите, что беспокою в такой час, — она смотрела на меня снизу вверх, и в полумраке коридора её глаза казались огромными, влажными. — Я не могу уснуть. Каждый раз, когда закрываю глаза… — голос дрогнул, — … вижу их. Виктора и Павла. Как они падают. Как кровь…

Она не договорила, только покачала головой.

— Можно посидеть с вами? Просто поговорить. Мне страшно быть одной.

Классика. Ночная рубашка, бутылка вина, «мне страшно быть одной»… классика.

В прошлой жизни я насмотрелся на этот приём достаточно, чтобы узнавать его с первых нот. Жёны спонсоров, которым было скучно на сборах. Разведёнки из родительского комитета, которые задерживались после тренировок «поговорить о успехах сына». Фитнес-инструкторши, которым вдруг срочно понадобилась консультация по технике удара — почему-то всегда после десяти вечера.

Если бы мне платили за каждый такой визит, я бы давно открыл обзавелся собственным островом.

— Входите.

Она проскользнула в комнату, и я закрыл дверь. Засов задвигать не стал — мало ли, вдруг придётся звать Марека.

Елена прошла к столу и поставила бутылку рядом со свечой. Наклонилась, разливая вино по бокалам, и халат соскользнул с плеча, обнажив бледную кожу и тонкую бретельку рубашки. Случайно или нарочно — поди разбери.

— Спасибо, — она протянула мне бокал и села в кресло у окна, подобрав под себя ноги. — Вы не представляете, как тяжело держать лицо весь день. Перед слугами, перед соседями, перед всеми. Делать вид, что всё под контролем, что я справляюсь, что мне не страшно…

Она сделала глоток вина и отвернулась к тёмному окну.

— А на самом деле я в ужасе. Каждую ночь жду, что они придут снова. Что в следующий раз рядом не окажется никого, кто мог бы помочь.

Я сел на край кровати, держа бокал в руках, и молча её разглядывал. Свет свечи играл на её лице, выхватывая из полумрака то изгиб скулы, то линию шеи, то блеск глаз. Красивая женщина. Очень красивая. И она это прекрасно знала.

— Расскажите мне о себе, — попросила она, поворачиваясь ко мне. — Отвлеките меня от этих мыслей. Почему наследник великого дома едет по провинции с одним телохранителем?

Я усмехнулся.

— Это длинная и не очень весёлая история.

— У нас целая ночь.

Целая ночь. Интересная формулировка.

— Я еду в академию, — сказал я, решив не вдаваться в детали. — В Серые Холмы. Отец решил, что мне будет полезно… сменить обстановку.

— Серые Холмы? — она приподняла брови. — Это же на самом краю Империи. Туда обычно отправляют…

Фраза повисла в воздухе. Елена явно поняла, что сказала лишнее, и торопливо отпила из бокала.

— Тех, от кого хотят избавиться, — закончил я за неё. — Да. Можно и так сказать.

— Простите. Я не хотела…

— Всё в порядке. — Я пожал плечами. — Иногда лучше начать заново подальше от столицы, чем задыхаться в золотой клетке.

Она смотрела на меня несколько секунд, и что-то изменилось в её взгляде.

— Мой муж говорил похожие вещи, — сказала она тихо. — Что положение в обществе как тюрьма. Все смотрят, все судят, все ждут, когда оступишься. Нельзя быть собой, нельзя показывать слабость, нельзя просто… жить.

Она поднялась с кресла и подошла ближе. Остановилась в шаге от меня, и я почувствовал запах её духов — что-то цветочное, тяжёлое, с ноткой мускуса.

— Выходит, мы оба беглецы, — голос стал ниже, мягче. — Вы — от прошлого. Я — от настоящего.

Её рука легла на мою. Пальцы тёплые, нежные. Большой палец медленно провёл по тыльной стороне ладони, от костяшек к запястью и обратно.

Не случайное прикосновение. Не дружеский жест. А приглашение.

Она села рядом на край кровати, и наши колени соприкоснулись. Халат соскользнул с обоих плеч, повиснув на локтях, и в вырезе рубашки я видел ложбинку между грудей, мягкую тень под тонким шёлком.

— Артём, — она смотрела мне в глаза, и зрачки расширились, почти поглотив радужку. — Вы спасли мне жизнь сегодня. Если бы не вы, я бы сейчас лежала на той дороге рядом с моими людьми. Или ещё хуже… попала бы в постель к этому чудовищу.

Она наклонилась ближе, и я почувствовал её дыхание на своей щеке. Тёплое, с лёгким запахом вина.

— Я хочу отблагодарить вас. По-настоящему.

Вторая её рука легла мне на грудь. Пальцы скользнули вверх, к вороту рубашки, задержались там, играя с краем ткани. Она была так близко, что я видел крошечную родинку у неё на шее и капельку пота, медленно стекающую к ключице.

— Вы же понимаете, о чём я, — прошептала она, и губы почти касались моих. — Позвольте мне быть с вами этой ночью.

Тело реагировало именно так, как она рассчитывала. Красивая женщина, ночная рубашка, полумрак, запах духов — всё работало как надо.

Но что-то царапало. Маленькая заноза в голове, которая не давала просто отключить мозг и плыть по течению.

Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком вовремя.

Её рука скользнула с моей груди ниже, по животу, и двинулась к поясу штанов. Пальцы уверенные, знающие, куда идут и зачем.

Я перехватил её запястье.

Мягко, но твёрдо. Остановил в нескольких сантиметрах от цели.

— Благодарность принята, — сказал я ровно. — Можете идти спать, баронесса.

Она замерла.

На секунду — только на секунду — я увидел её настоящую. Под маской испуганной вдовы мелькнуло что-то жёсткое, холодное, расчётливое. Как у торговца, которому только что отказали в сделке, которую он считал решённой.

Потом маска вернулась на место, и передо мной снова была уязвимая женщина на грани срыва.

— Я… простите меня. — Она торопливо натянула халат обратно на плечи. — Я не должна была… Просто после всего, что случилось… Я подумала…

— Вы устали и напуганы, — перебил я, не давая ей развить тему. — Это был тяжёлый день. Утром всё будет выглядеть иначе. Идите отдыхать.

Пауза. Она смотрела на меня, и я буквально видел, как за её глазами щёлкают шестерёнки, перебирая варианты. Настаивать? Отступить? Попробовать другой подход?

Потом что-то сместилось в её лице. Соблазнительница исчезла, и на её место пришла несчастная жертва. Глаза заблестели слезами, губы задрожали.

Быстрая смена масок. Впечатляет.

— Простите меня, — она прижала ладонь к груди, и голос дрогнул. — Я просто так устала бояться. Так устала быть одна.

Она снова села в кресло, сгорбилась, закрыла лицо руками. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Корсаков не остановится, — голос звучал глухо, сквозь пальцы. — Он самый влиятельный человек в округе. Все его боятся. Никто не встанет на мою сторону. Никто.

Она подняла голову. Слёзы текли по щекам, размывая остатки вечернего образа. В полумраке комнаты она выглядела маленькой, потерянной, сломленной.

— Единственное, что сможет его остановить — это статус, — продолжала Елена, и теперь в голосе появились просительные нотки. — Имя. Если кто-то достаточно важный публично встанет на мою сторону… он отступит. Не посмеет связываться.

Она посмотрела на меня с надеждой.

— Вы — наследник дома Морнов. Пусть… — она запнулась, подбирая слова, — … пусть в опале, но всё равно Морн. Великий дом. Древняя кровь. Если вы скажете при свидетелях, что я под вашей защитой… он испугается. Я знаю, что испугается.

Вот оно. Вот зачем всё это было. Вино, ночная рубашка, слёзы, прикосновения. Не благодарность и не страсть. Сделка.

Она хотела моё имя. Мой статус. Даже опальный, даже изгнанный — я всё ещё был Морном. А Морны не прощают обид тем, кто трогает их людей.

Умно. Цинично. И, если честно, я не мог её за это винить.

— Артём, прошу вас. — Она встала с кресла и подошла ко мне, положила ладони на мои руки. Прикосновение было другим — не соблазняющим, а умоляющим. — Я понимаю, что не имею права просить. Мы едва знакомы. Но вы — моя единственная надежда. Без вашей помощи я мертва.

Я смотрел на неё и думал.

Манипуляция? Безусловно. Она пыталась затащить меня в постель, а когда не вышло — переключилась на план Б. Расчётливо, холодно, профессионально.

Но при этом всё, что она рассказала о Корсакове, было правдой. Записки с мерзостями, домогательства, нападения — всё это происходило на самом деле. И завтра или через неделю он пришлёт новых людей, и в следующий раз ей может не повезти.

Марек говорил, что она что-то скрывает. Наверняка так и есть. Но разве это значит, что нужно бросить её на растерзание?

В конце концов, я не святой и тоже получать выгоду.

Если помогу ей — получу союзника. Благодарного, обязанного мне. В моём положении союзники на дороге не валяются. А ещё — информацию. О местных раскладах, о Корсакове, о том, как устроена жизнь за пределами столицы.

Если не помогу — уеду завтра утром и забуду о ней через неделю. А она, скорее всего, умрёт. Или хуже… женится.

— Хорошо, — сказал я. — Я помогу.

Её лицо вспыхнуло надеждой.

— Правда? Вы серьёзно?

— Да. Но с условием.

— Любое условие, — она сжала мои руки крепче. — Всё, что угодно.

— Никакой войны. Никакой большой крови. Я не буду устраивать резню ради чужих земельных споров. Если моего слова и имени хватит, чтобы он отступил — хорошо. Если нет — я уезжаю, и вы решаете проблему сами.

Она кивала так быстро, что я испугался за её шею.

— Не будет войны, обещаю. Просто встаньте рядом со мной, когда он придёт. Просто скажите, что я под защитой дома Морнов. Этого хватит. Я знаю, что хватит.

Она порывисто обняла меня, прижалась всем телом — и я отчётливо почувствовал её грудь сквозь тонкий шёлк халата. Мягкую, упругую, тёплую. Халатик почти не скрывал ничего, и она это прекрасно знала.

Благодарность благодарностью, а про свой главный козырь она не забывала даже сейчас.

И вот скажите мне, зачем я такой умный? Нормальный семнадцатилетний парень на моём месте уже стаскивал бы с неё этот халатик, а утром уехал бы довольный и счастливый. Все в выигрыше: она получила защитника, он получил красивую женщину на ночь. Честный обмен, никто никого не обманул.

Но нет. Мне же надо копаться, анализировать, подозревать. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили видеть подвох даже там, где его, может, и нет. Профессиональная деформация, чтоб её.

Тем временем Елена отстранилась, поправила халат и пошла к двери.

— Спасибо, — сказала она, обернувшись на пороге. — Вы не представляете, как много это для меня значит.

Дверь закрылась.

Я остался один в комнате, где всё ещё висел запах её духов, и смотрел на закрытую дверь.

Итак, подведём итоги вечера. Отказал красивой женщине в сексе. Согласился влезть в чужие разборки с местным бароном-психопатом. Нажил себе проблем на ровном месте, хотя мог просто уехать утром и забыть обо всём этом, как о дурном сне.

Блестяще, Артём. Просто блестяще. Твой талант усложнять себе жизнь не знает границ.

Марек точно скажет, что я идиот. Что дал себя втянуть, что она мной вертит, что здесь за километр несёт подставой. И он, скорее всего, будет прав. Старый волк обычно прав в таких вещах.

Но с другой стороны — что я терял? Пару дней? Возможность спокойно доехать до академии? Подумаешь, великая жертва. Зато приобретал союзника, информацию, опыт местных реалий.

И, может быть, шанс набить морду человеку, который пишет женщинам записки о том, что именно с ними сделает.

Нет, я и сам не святоша — в прошлой жизни случалось отправлять дамам сообщения, от которых они краснели и хихикали в трубку. Но там была маленькая разница: они сначала давали понять, что не против. А этот ублюдок, судя по всему, путал «нет» с «уговори меня получше».

Я задул свечу и лёг на кровать, не раздеваясь. Уставился в потолок, прокручивая в голове весь этот безумный день. В какой-то момент мысли начали путаться, расплываться, и я провалился в сон.

Казалось, прошло минут пять.

Проснулся я от ощущения, что мир решил устроить мне персональный ад.

Крики снаружи. Топот копыт по брусчатке. Собачий лай — истеричный, надрывный, такой, каким собаки заходятся, когда чуют что-то очень плохое. Много копыт. Много голосов. Лязг металла.

Прекрасно. Чудесно. Именно так я мечтал начать утро.

Я вскочил с кровати и метнулся к окну, но ставни были закрыты, и я видел только полосы рассветного света в щелях. Снаружи кто-то отдавал команды резким, лающим голосом. Скрип ворот, ржание лошадей, топот множества ног.

Сколько их там? Десять? Двадцать? Судя по шуму — целая армия. Или очень шумный десяток.

Дверь распахнулась без стука.

Марек. Одетый, при оружии, лицо как из камня высечено. За все дни пути я ни разу не видел его таким напряжённым. Даже когда резались с наёмниками, он выглядел расслабленнее.

— Наследник, — голос хриплый, отрывистый. — Корсаков. Он здесь.

Ну конечно. Кто же ещё. Вселенная явно решила проверить, сколько приключений я могу переварить за сутки.

Что ж, пора взглянуть на этого барона-психопата вживую.