Восхождение Морна

Глава 14 Клеймо

Я посмотрел на командира гвардейцев и попытался понять, о чём вообще речь.

В голове всё ещё шумело от выпитого. Рёбра ныли после драки, во рту стоял привкус дешёвого вина и чужой крови — кажется, кто-то заехал мне по губе в общей свалке, а я даже не заметил когда. Вокруг валялись опрокинутые столы, битая посуда хрустела под ногами, и где-то в углу кто-то тихо стонал, зажимая разбитый нос.

И посреди всего этого великолепия стоял мужик в кольчуге и обвинял меня в работорговле.

Отличный вечер, Артём. Просто превосходный. Начал с покупки химеры, продолжил пьянкой, потом подрался с половиной таверны, а теперь тебя арестовывают за преступление, о котором ты узнал десять секунд назад. Что дальше? Обвинение в государственной измене? Покушение на Императора?

— Работорговля? — повторил я медленно, давая себе время собраться с мыслями. Язык ещё слегка заплетался, но голова уже начинала проясняться. Ничто так не отрезвляет, как перспектива тюремной камеры. — Я купил должника на публичных торгах. При свидетелях. С документами и печатью. По закону.

— По закону, — согласился командир. — Если это действительно должник, а не раб с поддельными бумагами.

Говорил он спокойно, почти скучающе, и я сразу понял, с кем имею дело. Худощавый, лет сорока, с усталым лицом человека, который повидал слишком много дерьма, чтобы удивляться ещё хоть чему-то. Глаза смотрели на меня без злости, без интереса, без какого-либо выражения вообще. Так смотрят на документы, которые нужно подписать, или на стопку бумаг, которую нужно разобрать до конца смены.

Я помнил таких людей по прошлой жизни. Следователи, налоговые инспекторы, судебные приставы. Люди-функции. Им плевать, виноват ты или нет. Им плевать на справедливость, на обстоятельства, на смягчающие факторы. У них есть процедура, и они её выполняют. Шаг за шагом, пункт за пунктом, пока дело не закроется. А что будет с тобой в процессе — это твои проблемы, не их.

С такими бесполезно спорить. Бесполезно взывать к совести или здравому смыслу. Можно только играть по их правилам и надеяться, что правила сработают в твою пользу.

Командир кивнул двум гвардейцам, и те двинулись к Сизому.

Народ в таверне, который только-только начал подниматься с пола и ощупывать себя на предмет переломов, тут же рассыпался в стороны. Кто-то нырнул под ближайший стол, кто-то вжался в стену так, будто хотел просочиться сквозь неё. Один мужик, который секунду назад громко жаловался на разбитую челюсть, вдруг обнаружил, что челюсть у него в полном порядке, и вообще он тут случайно оказался, просто мимо проходил.

И я их понимал. Это ведь не городская стража, которую можно послать подальше или откупиться парой серебряных. Это, мать их, Имперская гвардия. Настоящие солдаты с настоящими полномочиями. От таких не отмахнёшься и не спрячешься.

Сизый всё ещё торчал на своём столе, взъерошенный и злой, и следил за приближающимися гвардейцами так, как бездомная кошка следит за чужой собакой. Не испуганно, нет. Скорее оценивающе. Прикидывая, успеет ли цапнуть и удрать, или лучше не связываться.

— Покажи правое крыло, — сказал командир. — Под перьями, где плечо переходит в лопатку.

И тут Сизый изменился.

Это было как щелчок выключателя. Секунду назад он был боевым, колючим, готовым огрызаться на весь мир. А в следующую мгновение что-то в нём погасло. Плечи окаменели, перья на загривке встали дыбом, но не от злости, а от чего-то другого. Чего-то, что я не сразу распознал.

От страха. Настоящего, глубокого страха, который он пытался спрятать за оскалом и грубостью.

— А тебе на хрена? — голос прозвучал резко, но я услышал в нём фальшь. — Может, тебе ещё задницу показать? Могу устроить, только предупреждаю — зрелище на любителя.

Шутка не сработала. Даже сам Сизый это понял, потому что замолчал на полуслове и уставился на командира с выражением загнанного зверя.

Командир даже не моргнул. Стоял и ждал, и в его терпении было что-то механическое, нечеловеческое. Он мог так стоять час, два, всю ночь. Ему было абсолютно всё равно.

— Покажешь сам, — сказал он всё тем же ровным голосом, — или мои ребята растянут тебя на этом столе и выдерут перья до мяса. Мне без разницы. Выбирай.

Это был не угроза, нет. Скорее просто информация: вариант А или вариант Б, третьего не дано.

Гвардейцы остановились в двух шагах от стола и замерли. Не хватались за оружие, не принимали боевых стоек. Просто стояли и ждали команды. Профессионалы, мать их. Знают своё дело.

В таверне стало очень тихо.

Я смотрел на Сизого и пытался понять, что происходит. Почему простой вопрос про крыло превратил моего разговорчивого, наглого, не затыкающегося ни на секунду голубя в эту окаменевшую статую? Что там у него такого, что он готов скорее драться с пятнадцатью вооружёнными мужиками, чем показать?

А потом Сизый сдался.

Я видел, как это произошло. Как что-то в нём сломалось, осело, опустилось. Плечи поникли, взгляд потух, и он медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло ему физическую боль, отвёл перья на правом плече.

И я увидел.

Там, в складке между крылом и спиной, на сероватой коже темнело что-то выжженное. Старое, давно зажившее, покрытое тонкими белёсыми шрамами. Но всё ещё отчётливо различимое даже в тусклом свете масляных ламп.

Символ. Перечёркнутый круг с какими-то завитками внутри. Размером с медную монету, грубый, явно сделанный не для красоты.

Клеймо.

Рабское клеймо.

Ну конечно… Засыпкин прекрасно знал, что оно там есть. Сам же помогал ставить — может, не лично держал раскалённое железо, но точно стоял рядом и смотрел. И пока я тут пил и дрался, он времени даром не терял. Вызвал имперскую гвардию, подготовил обвинение и разложил им по полочкам что и где искать.

Надо признать, неплохо сработано. Для провинциальной крысы — даже изящно.

— Рабское клеймо, — констатировал командир, после чего повернулся к голубю: — Процедура отмены проводилась? Справка об освобождении есть?

Сизый не ответил. Стоял на своём столе, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол. Перья обвисли, плечи опущены. Куда делся тот наглый, острый на язык голубь, который полчаса назад орал на всю таверну и плевал в лицо обидчикам? Сейчас передо мной стоял кто-то другой. Кто-то, кого уже ломали раньше и кто сейчас чувствовал, что скоро всё повторится.

Его молчание было ответом само по себе.

— Ясно, — командир хмыкнул, и в этом звуке не было ни злорадства, ни сочувствия. — Значит, перед нами раб, проданный под видом должника. А это уже работорговля.

Работорговля. Статья, за которую в Империи дают от пяти до пятнадцати лет каторги. Или пожизненное, если докажут систематичность.

— Так что тут два варианта, — командир снова повернулся ко мне. — Либо ты знал про клеймо и сознательно купил раба. Либо не знал, и тебя обманули. В первом случае ты преступник, во втором — просто обманутый гражданин. Но в обоих случаях тебе придётся пройти с нами.

Охренеть какой выбор. Признай, что ты преступник, или признай, что ты лох.

Я посмотрел на Сизого.

Голубь стоял на столе ссутулившись и впервые за всё время не смотрел мне в глаза. Куда делась вся его бравада? Все эти «я вас всех ненавижу» и «любого покупателя прикончу»? Передо мной стоял кто-то совсем другой. Не боевой, острый на язык засранец, а потерянное существо, которое ждёт очередного удара.

— Братан, я… — он запнулся, сглотнул. Когти скребли по столешнице, оставляя белые полосы на тёмном дереве. — Я правда не знал, что так выйдет. Думал, про это все забыли давно. Оно же старое совсем, я сам уже забыл, что оно там есть…

Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов. И смотрел на меня так, будто заранее знал, что сейчас услышит. «Пошёл к чёрту, пернатый, выкручивайся сам». Или «из-за тебя, тварь, меня теперь посадят». Или просто молчание и отведённый взгляд, который скажет больше любых слов.

Потому что так было всегда. Люди всегда его бросали, предавали, продавали. Так с чего бы этому разу быть другим?

— Разберёмся, — сказал я.

Одно слово. Короткое и простое. Но Сизый замер так, будто я ему врезал. Несколько секунд просто смотрел на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то, чему он сам, похоже, не знал названия. Недоверие. Растерянность. И где-то там, глубоко — надежда.

Я не собирался его бросать. Не здесь, не сейчас, не после того, что он мне рассказал.

— Ладно, хватит, — бросил командир. В голосе скользнуло раздражение. Душевные сцены явно не входили в его планы на вечер. — Наговорились. Двое берут его, остальные забирают птицу.

Два гвардейца шагнули ко мне, а ещё четверо двинулись к Сизому, обходя стол с разных сторон. Двигались молча, не торопясь, держа дистанцию — профессионалы, сразу видно. Не лезут напролом, не дают повода для сопротивления, просто сужают круг, пока не останется места для манёвра.

Ну что ж, значит, будем проводить черту.

Есть такой момент в любой заварушке, когда нужно решить: отступаешь ты или идёшь до конца. Я такие моменты видел сотни раз в прошлой жизни. На ринге, в зале, на улице. И давно понял одну простую вещь: если начал пятиться, значит уже проиграл. Даже если потом передумаешь и полезешь в драку, внутри ты уже сломался. А со сломанным хребтом далеко не уедешь.

Отступить сейчас означало отдать Сизого. Гвардейцы увезут его к Засыпкину, и дальше что? Голубь слишком много знает о делишках лысого. А мёртвые свидетели, как известно, показаний не дают.

Я посмотрел в глаза Сизого и увидел там то, что видел сотни раз у своих учеников из детдомов. У тех, кого предавали так часто, что они перестали удивляться. «Ну вот и всё. Меня опять сдают. Чего и следовало ожидать».

До тошноты знакомая картина.

И что, Артём, ты сейчас оправдаешь его ожидания? Разведёшь руками, скажешь «извини, братан, ничего личного» и пойдёшь договариваться с лысым? Ты ведь умный мальчик, правда? А умные мальчики не лезут в драку с пятнадцатью гвардейцами из-за какого-то голубя.

Да пошло оно всё к чёрту.

— Стоять.

Я не повысил голос. Просто сказал это так, что гвардейцы остановились. Двое, которые шли ко мне, замерли на полушаге, а четверо у стола Сизого переглянулись и уставились на командира, ожидая указаний. В таверне стало так тихо, что было слышно, как где-то на улице скрипит вывеска.

— Я пойду с вами добровольно, без споров или сопротивления. Но если кто-то тронет химеру, я его убью.

Командир несколько секунд молча смотрел на меня. Потом медленно скрестил руки на груди.

— Вы хоть понимаете, что сейчас сказали, господин Морн?

— Прекрасно понимаю.

— Нас пятнадцать. Вас трое. И вы, если я правильно помню донесения, до сих пор не оправились от дуэли с бароном Корсаковым.

Любопытно. Значит, он знает, кто я такой. Либо Засыпкин просветил, либо слухи о дуэли разошлись по провинции быстрее, чем я думал. Это меняет расклад. Забрать в кутузку какого-то пьяного мелкого аристократа — одно дело. Арестовать наследника дома Морнов, который неделю назад насадил местного барона на копьё — совсем другое.

— Вас пятнадцать, я ранен, и мы все это прекрасно знаем, — я чуть развёл руками. — Только вот рядом со мной стоят двое человек, которые положат половину твоих ребят раньше, чем те успеют вытащить мечи. А с оставшимися я разберусь сам. Но начну с тебя. Это я гарантирую.

Марек сдвинулся влево, прикрывая мне спину. Молча, без вопросов, просто встал куда нужно. Соловей шагнул вправо и положил руку на меч.

Пятнадцать против троих. Звучит страшно, если не знать деталей. А детали такие: неделю назад мы с Мареком вдвоём положили отряд профессиональных бойцов Корсакова. У Соловья ранг B и двадцать пять лет боевого опыта. А гвардейцы? Обычные служаки, которые привыкли гонять пьяниц и разнимать драки в тавернах.

Не то чтобы я их не уважал. Просто расклад был не в их пользу, и командир это понимал. Я видел по его глазам, как он прикидывает шансы. Смотрит на Марека, на то, как тот стоит, как держит руку у меча. Смотрит на Соловья, который улыбается так, будто ему только что предложили бесплатную выпивку. Смотрит на своих ребят, которые явно не горят желанием умирать сегодня ночью из-за какой-то там птицы.

И ради чего им рисковать? Они ведь просто получили наводку, что какой-то аристократ купил раба под видом должника, тем самым нарушив закон. Рутинный арест, ничего особенного. Про делишки Засыпкина они ни сном ни духом, для них это обычное дело — приехали, забрали нарушителя, отвезли в участок, написали рапорт, пошли спать.

А химера никуда не денется. Магический контракт привязывает её к хозяину — дальше двадцати километров не уйдёт, хоть беги, хоть лети. Заберут меня, и птица сама притащится следом, куда ей деваться.

Так зачем устраивать бойню? Можно просто арестовать Морна и доставить в участок. Без крови, без рапортов, без объяснений начальству, почему половина отряда лежит в лазарете.

Гвардейцы это тоже понимали. Я видел, как они переглядываются между собой, как руки на рукоятях мечей чуть расслабляются, как взгляды то и дело возвращаются к командиру в ожидании приказа. Они были солдатами, а не самоубийцами. И помирать за какого-то голубя явно никто не хотел.

Сизый стоял на своём столе и смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Клюв приоткрылся, глаза распахнулись, а перья на загривке медленно опадали. Он явно не знал, как реагировать. Наверное, впервые кто-то был готов драться за него. Не с ним, не против него — а за него.

Тем временем в таверне стояла такая тишина, что я слышал, как потрескивает фитиль в лампе над стойкой.

Потом командир выдохнул и махнул рукой гвардейцам.

— Отойдите. Химеру оставляем.

Ну вот и всё. Разумный человек принял разумное решение. Приятно иметь дело с профессионалом, а не с упёртым бараном, которому важнее принцип, чем собственная шкура.

Гвардейцы отступили от стола Сизого, и я позволил себе чуть расслабить плечи. Не потому что боялся драки — просто напрягать мышцы впустую было бы глупо.

Я повернулся к Мареку и увидел, что он уже шагнул в мою сторону, готовый идти следом.

— Стой, — я поднял руку. — Ты остаёшься.

— Наследник…

— Это не обсуждается, Марек. Пока я буду разбираться с этим дерьмом, кто-то должен следить, чтобы магистрат не добрался до Сизого. Ты понимаешь, что он попытается? В ту же секунду, как я выйду за дверь?

Марек понимал. Я видел это по тому, как он стиснул челюсть и бросил короткий взгляд на голубя, который всё ещё торчал на столе. Но отступать он не собирался.

— Возьмите хотя бы Соловья. Я справлюсь с птицей сам.

— Соловей знает город. Знает, куда бежать, если что-то пойдёт не так. А ты знаешь, как не дать себя убить, если за вами придут, — я усмехнулся. — Отличная команда, по-моему.

— А вы?

— А я вернусь через пару часов и расскажу, какую рожу скорчил Засыпкин, когда понял, что его блеф не сработал.

Марек хотел сказать что-то ещё, но я уже отвернулся к командиру.

— Идём. Хватит терять время.

Мы вышли из таверны, и ночной воздух ударил в лицо. После духоты, табачного дыма и запаха пролитого пива это ощущалось почти как второе рождение. Я вдохнул полной грудью, насколько позволяли рёбра, и почувствовал, как хмель начинает выветриваться из головы. Вовремя. Сейчас мне понадобятся все мозги, какие есть.

Ночью Рубежное выглядело иначе, чем днём. Без толпы, без шума, без суеты рыночной площади я наконец разглядел то, чего не заметил раньше. Улицы были чистыми, фонари горели исправно, а мостовая лежала ровно, без тех ям и выбоин, которые обычно встречаются в провинциальных городках. Даже канавы вдоль дороги были выложены камнем и не воняли так, как должны были бы вонять канавы в захолустье.

Первое впечатление обмануло меня. Я смотрел на город глазами столичного жителя и видел дыру, хотя на самом деле передо мной был крепкий, ухоженный городок, который кто-то держал в порядке твёрдой рукой.

Засыпкин правил здесь давно, и правил, надо признать, неплохо. Что делало его ещё более опасным противником. Дурак на такой должности давно бы развалил всё к чертям, а этот умудрялся и воровать, и работу свою делать. Редкое сочетание.

Гвардейцы шли плотным строем, окружив меня со всех сторон, но при этом не хватали за руки и не толкали в спину. Просто шагали рядом, держа дистанцию. Формально это был конвой, а не арест, и мы все это прекрасно понимали.

А раз так, значит Засыпкин не собирается доводить дело до конца.

Работорговля это очень серьёзное обвинение. Настолько серьёзное, что из столицы обязательно пришлют проверку. Имперские следователи, бумажные крысы с полномочиями и без совести, начнут копать и задавать неудобные вопросы. Полезут во все щели, заглянут в каждый тёмный угол. А у нашего магистрата этих тёмных углов хватает с избытком. Схема с ловлей и продажей химер это только то, о чём мне известно. Но наверняка есть ещё что-то, и не одно.

Так что продавливать обвинение до конца Засыпкин не станет. Себе дороже. Тогда зачем весь этот цирк?

А затем, что Засыпкин видит перед собой не наследника великого дома, а мальчишку в опале. Сосланного папочкой на край империи, лишённого поддержки, лишённого связей, лишённого всего, кроме гордости. И лысый рассчитывает, что эта гордость не стоит слишком дорого. Что молодой Морн прикинет расклад, поймёт, что ему не нужны лишние проблемы, и отступит. Отдаст химеру и все разойдутся довольными.

Логичный расчёт. Разумный даже.

Только вот Засыпкин не знает главного. Что отступать я попросту не умею.

Мы свернули с главной улицы в переулок, потом в другой, потом ещё раз куда-то налево. Я не особо следил за маршрутом, но отметил, что улицы становились шире, дома богаче, а фонари горели чаще. Явно двигались в сторону приличного района.

Командир шёл впереди, не оглядываясь. Спина прямая, шаг размеренный, рука на рукояти меча по привычке, а не от угрозы. Хороший солдат. Выполняет приказы, не задаёт лишних вопросов, не лезет в политику. Такими Империя держится. Таких ценят, награждают медалями и никогда не повышают выше определённого уровня, потому что наверху нужны совсем другие качества.

Мы вышли на небольшую площадь и остановились у двухэтажного особняка из тёмного камня. Добротного и солидного, с коваными решётками на окнах и массивной дубовой дверью. Над крыльцом горел фонарь, отбрасывая длинные тени на мостовую. Не дворец, но и не хибара. Именно такой дом должен иметь успешный провинциальный чиновник: достаточно богато, чтобы внушать уважение, но не настолько, чтобы вызывать вопросы о происхождении средств.

Так вот куда меня вели. Не в участок, не в камеру. Прямиком к Засыпкину домой.

Что ж, лысый даже не пытается делать вид, что это официальный арест. Хорошо. Значит, мои расчёты верны.

Командир поднялся на крыльцо и постучал три раза с паузой между ударами. Явно условный сигнал. Изнутри донеслись шаги, потом скрежет засова.

Дверь открыл слуга. Пожилой, сутулый, с лицом человека, который давно перестал удивляться чему-либо. Он окинул нас равнодушным взглядом, будто ночные визиты гвардейцев с задержанными были здесь обычным делом.

Может, и были.

— Господин Засыпкин ждёт в кабинете, — сказал слуга. — Прошу следовать за мной.

Я переступил порог, и дверь закрылась за моей спиной.

Внутри пахло воском, старой бумагой и чем-то сладковатым. Прихожая была обставлена дорого, но безвкусно: тяжёлая мебель тёмного дерева, портьеры бордового бархата, на стенах картины с охотничьими сценами. Типичный интерьер человека, который хочет казаться тем, кем не является.

Слуга повёл меня по коридору, мимо закрытых дверей и лестницы на второй этаж. Гвардейцы остались у входа, и только командир шёл следом, в двух шагах за моей спиной.

Мы остановились у двери в конце коридора. Слуга постучал, дождался ответа и открыл.

— Гость прибыл, господин.

И отступил в сторону, пропуская меня.

Кабинет оказался большим и тёмным, заставленным тяжёлой мебелью. Массивный стол у окна, шкафы с книгами вдоль стен, в углу камин с тлеющими углями, которые бросали на стены красноватые отблески. На стенах картины с морскими пейзажами, видимо, хозяин считал себя человеком с тонким вкусом.

Засыпкин сидел за столом, но когда я вошёл, он даже не повернул головы. Смотрел куда-то в сторону камина и буквально лучился подобострастием. Городской магистрат, хозяин этого города, человек, который час назад пытался меня раздавить, сейчас напоминал дворовую собаку, которая учуяла хозяина с палкой.

Интересно. Очень интересно.

Я проследил за его взглядом и увидел у камина фигуру. Спиной ко мне, лицом к огню. Дорогой камзол, прямая осанка, руки сцеплены за спиной. Стоит так, будто это его кабинет, а Засыпкин здесь просто мебель.

Так вот оно что. Не магистрат меня сюда вызвал. И не он здесь главный.

Фигура обернулась, и я увидел лицо, которое прежний Артём знал всю жизнь.

Мой младший брат улыбнулся.

— Ну здравствуй, братец.