Ворованные Звёзды

Глава 7: День второй

Ключицы упирались в плиту настила, а в висках стучал чей-то молот. Не сирена — тихий, но неумолимый прерывистый гул, исходивший из самой обшивки корабля.

"Гаунт" будил экипаж не криком, а гулом. Что проникала сквозь матрас, кость, вытаскивая из сна.

Ария открыла глаза, и тьма отсека E начала растворяться. По стенам пульсировали тусклые синие полосы аварийной подсветки ритмично, в такт гулу.

Тела вокруг уже двигались. Не было паники первого дня, только циничная, сонная эффективность. Люси, сидя на койке, одной рукой натягивала чёрный облегающий комбез, другой — растирала лицо. Грет зевнула так, что хрустнула челюсть.

— Подъём, дамы и господа, — голос из динамика звучал как фоновый шум, — построение на палубе D-7 через десять. Опоздавшие лишаются кофе.

— "А кофе здесь более крутая валюта, чем кредиты", — мелькнула мысль в разуме Арии, когда девушка сползла с койки.

Ферденандес чувствовала каждую мышцу, что кричали протесты. Комбинезон, всё такой же неудобный, пах теперь не только грубой тканью, но потом и страхом. Девушка застегнула одёжку механическим движением, пальцы сами нашли пряжки ботинок.

Коридор был уже не хаотичным потоком, а упорядоченным течением. Люди шли молча, быстрым, экономным шагом, подчиняясь невидимому ритму корабля. Воздух вибрировал от низкого гула двигателей и пах озоном, металлом и сладковатой органикой рециркуляторов.

— "Будто тюрьма. Или заводом какой-то корпорации. Разницы в принципе нет", — размышляла Ария, двигаясь в потоке.

Палуба D-7 оказалась не ангаром, а просторным залом с высоким, ребристым потолком. Пол был покрыт перфорированным противоскользящим материалом, впитывающим звук. Здесь стоял другой воздух — прохладный, с примесью запаха пота, смазки и чистящих средств.

Народ строился.

Ветераны стояли, как вырубленные из базальта. Комбинезоны не болтались — сидели как влитые; на каждом были следы починок, потёртости на плечах от прикладов, тёмные пятна, въевшиеся в ткань.

Не было двух одинаковых поз, но в каждой читалась расслабленная готовность. Один прислонился к стене, закинув голову, глаза закрыты, а пальцы ритмично барабанили по бедру.

Другой, с лицом, изрезанным бледным шрамом от виска до подбородка, медленно раскатывал плечи, и суставы издавали тихое, сухое потрескивание. Взгляды, если скользили по новичкам, были быстрыми, оценивающими, без интереса.

Новоприбывшие, в числе которых была Ария, стояли по струнке. Напряжённые, с выпрямленными спинами, но это была не стойка солдата, а зажатость испуганного зверя. Форма ещё слишком новой, чистая. Пополнение избегало встречных взглядов.

Рей стоял среди ветеранов. Не в первых рядах, но и не сзади. Осанка была другой — не каменная неподвижность стариков, но и не скованность новобранцев. Лёгкая сутулость уставшего человека, который экономит силы.

Юноша смотрел прямо перед собой, но Ария поймала короткий, почти незаметный кивок. Комбинезон парня тоже нёс следы: затянутая дырка на левом рукаве, потемневшая от многократной стирки ткань на коленях.

Построение длилось недолго. Никто не кричал. Сержант, тот же усатый гранит, прошёл вдоль шеренг молча. Глаза, как сканеры, выискивали недостатки. Мужчина остановился перед парнем с не до конца застёгнутой молнией.

— Три дня вне очереди на чистку фильтров кислородных смесителей, — сказал сержант без повышения тона. Голос был низким, резким, как скрежет железа, — Там полюбишь воротник и отсутствие сквозняков.

Потом взгляд упал на Арию. Задержался на руках, что ещё слегка подрагивающих.

Промолчал. Пошёл дальше.

— Зарядка, — объявил сержант, когда закончил осмотр, — Чтобы проснулись мозги, которые у некоторых присутствуют в минимальных дозах. Начинаем.

Это не была зарядка. А силовая тренировка.

Под тот же низкий гул корабля построенные люди делали упражнения, где каждое движение было рассчитано на преодоление инерции в искусственной гравитации.

Отжимания с хлопком, при которых ладони отскакивали от жёсткого покрытия.

Выпрыгивания из приседа так высоко, что голова кружилась.

Планка, во время которой инструктор ходил между рядами и клал под животы новичков холодный металлический брусок — если человек падал, вся шеренга получала дополнительный подход.

Ария глотала воздух, едкий от озона и пота. Мышцы горели.

— "Держаться. Просто держаться", — приказывала самой себе девушка, пока рядом кто-то не застонал.

Ветераны выполняли всё с циничным спокойствием. Дыхание было ровнее, движения — экономнее, но на висках выступал пот.

Рей, делая отжимания, поймал взгляд Ферденандес и едва заметно подмигнул.

— "Добро пожаловать в клуб", — сказал парень глазами.

После сорока минут упражнений сержант дал отбой. Тела новичков дрожали. Ветераны просто тяжело дышали, вытирая лица.

— Строй, — скомандовал сержант. — На завтрак. Пять минут.

Столовая "Гаунта" была огромным, шумным пространством, похожим на ангар.

Длинные ряды металлических столов, прикрученных к полу, скамьи. Воздух был густым, тяжёлым, насыщенным запахами — резким, химическим отделением пищевых паст, тушёным мясом из рециркуляторов, чем-то жареным, горьковатым ароматом синтетического кофе.

Гул сотен голосов, смех, стук посуды сливался с вечным фоном работающих систем корабля в оглушительную симфонию быта.

Десантники получали пайки отдельно. Очередь двигалась быстро. На раздаче автомат с безликой стойкой выдавал поднос.

На нём лежало: плотный, серо-коричневый брикет с надписью "Белково-углеводный комплекс, вариант 4", та же паста, но зеленоватая, в тубе "Витаминный гель, цитрус", небольшая жёсткая галета и металлическая кружка с дымящейся чёрной жидкостью.

Кофе. Настоящий, судя по запаху, хоть и крепкий до горечи.

Ария взяла поднос, чувствуя, как дрожат от усталости пальцы. Девушка оглядела зал. Люси и Грет уже сели за стол с другими, громко споря о чём-то.

Рей сидел чуть в стороне, у иллюминатора, за которым клубилась вечная тьма с искорками дальних звёзд. Парень позвал девушку жестом.

Ферденандес села напротив. Металл скамьи казался холодным даже сквозь ткань комбинезона.

— Первый раз на зарядке? — спросил Рей, откусывая от брикета. Челюсти работали медленно, методично.

— Это называлось зарядка? — Ария взяла свой брикет.

На вкус он был… нейтральным. Неприятным, но не отвратительным. Как очень плотная глина.

— Так у нас каждый день. Кроме дней, когда силовые. Или тренировки в невесомости. — Рей, запил брикет глотком кофе и не сморщился. — Привыкнешь. Тело адаптируется. Или сломаешься.

— Оптимистично.

— Реалистично. — Он посмотрел на её руки. — Дрожь пройдёт через час. Совет: съешь гель. Без него к полудню свалишься от витаминного голодания. Вкус, правда, как будто апельсин скончался в воздушном шлюзе.

Ария выдавила на брикет немного зелёной массы. Попробовала. Он не соврал. Кисло-горькая, с химическим послевкусием.

— Зачем всё это? — спросила она тихо, глядя на кишащий зал. — Вся эта… машинерия. Вибрации, брикеты, крики. Чтобы превратить людей в винтики?

Рей отложил галету, посмотрел в иллюминатор на звёзды.

— Нет. Чтобы винтики не разлетелись в первые же пять минут реального боя. Здесь, — он постучал ложкой по металлическому столу, — ломаются те, кому суждено сломаться там. Чтобы не подводили других. Это фильтр. Жестокий, тупой, но эффективный. — Он перевёл взгляд на неё. — Ты вчера прошла один маленький этап. Не по учебнику. Сегодня — другой. Рутина. Она убьёт тебя или закалит. Ничего личного. Просто физика.

Ария молча кивнула. Девушка допила кофе, чувствуя, как терпкость напитка смешивается с горечью понимания. Ферденандес не заметила, как с балкона над столовой, за тёмным стеклом наблюдательного пункта, следил единственный холодный глаз. Домино отвернулся от обзора и беззвучно вышел, направляясь в кают-компанию.

Воздух здесь был другим. Негустым, как в столовой десантников, и нестерильным, как в операционных.

Пахло дорогим, настоящим кофе, жареным беконом, кожей кресел и слабым, но упрямым запахом переработанного воздуха, просачивающимся сюда, в самое сердце командной палубы.

Кают-компания "Гаунта" была островком условного комфорта в стальном теле крейсера. Натуральное дерево панелей, что являлась редчайшей роскошью, приглушённое освещение, не имитирующее солнце, а создающее атмосферу приватности. Из динамиков тихо лилась сложная инструментальная музыка — не фон, а барьер, отсекающий внешний шум.

Дверь со скользящим шипением отъехала в сторону, впустив лёгкую волну освежающего воздуха.

Ирма вошла в помещение после душа. Влажные пепельные волосы, короткие, острые, как щетина, темнели у корней и серебрились на кончиках. Капли воды скатывались по чёткой линии челюсти и шеи, оставляя тёмные следы на сером спортивном топе из дышащей мембранной ткани.

На босых, узких ступнях были отпечатаны ромбики решётки душевой. Женщина двигалась тихими, точными перемещениями.

Капитан молча прошла к сияющему хромированному кофемашине. Движения рук были экономными: взяла керамическую кружку с гербом "Гаунта", подставила под носик. Плечи не напрягались.

Пар поднялся от чёрной, густой жидкости, окутав на мгновение её резкие черты и пронзительные, бледно-голубые глаза, которые даже в этой бытовой мгле смотрели так, будто просчитывали траекторию корабля в подпространстве.

В углу, у большого иллюминатора, за которым тянулась бесконечная чёрная бархатная ткань космоса с россыпью алмазной пыли, сидел Энтони.

Одетый в старую, выцветшую спортивную форму десантника, когда-то чёрная, теперь скорее серая. Ткань на коленях и локтях была аккуратно залатана.

Мужчина закончил завтрак: перед ним стояла пустая глубокая тарелка из-под овсяной каши, кружка с остатками зелёного чая и крошечная тарелочка с огрызком хлеба.

Лицо, покрытое сеткой морщин, казалось вырезанным из старого дерева. Длинные пальцы уже катали самокрутку из жёлтой бумаги и тёмного, крепко пахнущего табака.

У центрального стола, спиной, стоял Домино.

Поношенная футболка тускло-синего цвета без каких-либо опознавательных знаков и простые чёрные трико. Спина, широкая и покрытая причудливым узором шрамов, что просвечивали сквозь ткань, была напряжена.

Тито сосредоточенно работал лопаткой на сковороде-гриле, где шипели полоски бекона и жарилась пышная, золотистая яичница. Запах был умопомрачительным, резко контрастирующим с окружающей космической стерильностью. Рядом дымилась чашка кофе и лежали два идеально подрумяненных тоста.

— Энтони, — голос Ирмы прозвучал спокойно, но с той интонацией, от которой замирали целые палубы. Женщина не обернулась, поднося кружку к губам, — Если ты сейчас это подожжёшь, следующую вахту проведёшь, чистя вентиляционные шахты на отсеке G-7. В скафандре. Без фильтра. Это мой корабль. И любимая кают-компания. Здесь пахнет кофе, а не пепельницей старого циника.

Энтони замер, поднеся почти готовую самокрутку ко рту. Глаза, цвета мокрого асфальта, сузились. Мужчина вздохнул, демонстративно пожав плечами. Затем пальцы совершили быстрое, едва уловимое движение.

Самокрутка будто растворилась в воздухе. Ловкость рук, отточенная за десятилетия в тесных кубриках и окопах. Вместо неё между пальцами мелькнула обычная зубочистка.

— Предрассудки, — проскрипел Тони, — Дым убивает микробы. И улучшает мыслительные процессы. Но как хозяйке корабля… — десантник развёл руками в показном смирении.

Домино тем временем перенёс яичницу с беконом на тарелку, взял тосты и кофе и развернулся. Шрам на лице, пересекавший пустую глазницу и щёку, казался глубже при этом мягком, кухонном освещении. Лис сел за стол напротив Ирмы, поставив тарелку с лёгким стуком. Единственный глаз, холодный и острый, метнул взгляд на Энтони.

— Мыслительные процессы тебе и так не помогут. Решение принято.

— Какое? Кинуть щенка в мясорубку? — Энтони откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Голос был ровным, но слышался подспудный, низкий гул неодобрения, как у работающего на холостом ходу двигателя, — Девчонка два дня как на борту. Два. Она дрожит после зарядки, Домино. Её инстинкты вора, который бежит и прячется. Солдат должен стоять. Или наступать. Она не готова.

Домино отрезал кусок яичницы, подцепил бекон. Съел. Действие было медленным, намеренным. Ирма наблюдала, прищурившись, попивая кофе.

— Она адаптируется, — наконец сказал Домино, голос низкий, без эмоций. — Быстрее, чем ожидалось.

— Это не адаптация. Отчаяние дикого зверя в клетке. На реальном поле боя под настоящим огнём эта адаптация превратится в панику. Или в труп. Или того хуже — в причину смерти других. — десантник ткнул пальцем в сторону Домино, — Твоя личная миссия по искуплению вины не стоит жизней моих ребят. И её, кстати — тоже.

Тишина повисла густо, нарушаемая только тихой музыкой и шипением кофемашины. Домино отложил вилку. Рука исчезла в кармане трико и появилась с небольшим, плоским чипом в прозрачном корпусе. Он положил его на стол между тарелкой и кружкой.

— "Проект „Адаптатор“". Совместная разработка Разведки Федерации и моего… народа. Передача мышечной памяти, условных рефлексов ветерана новобранцу. Незнания. Ощущений. Чувства оружия в руке. Шага под огнём. Глубины прыжка. Это не сделает её ветераном. Но это даст страховку. На простой операции по зачистке пиратского схрона более чем достаточно.

Энтони замер. Взгляд на чипе был таким, словно тот являлся ядовитой змеёй. Потом мужчина медленно, с преувеличенной усталостью, провёл рукой по лицу.

— О боги. "Адаптатор". Я слышал байки. Все такие проекты, Домино, все кончаются одинаково. Либо психушка, потому что чужая память рвёт личность как туалетную бумагу. Либо тело отказывается слушаться, и ты становишься "трёхсотым". Тяжелораненым, на минуту уточню, если забыл жаргон, — Тони наклонился вперёд, и в голосе впервые прозвучала открытая, грубая злоба, — А если ещё учесть, что твоя девочка — потенциальный псионик? Что её нейронные пути и так в гипертонусе? Ты вводишь в голову чужой боевой опыт? Результат непредсказуем, как прыжок в чёрную дыру без расчётов. Я… терпеть не могу вида цинковых гробов. Особенно когда их можно было избежать.

— Псионика — дополнительный стабилизатор, — парировал Домино, но в голосе закралась хрипотца. — Она сможет… интегрировать данные иначе.

— Бред! — Энтони ударил ладонью по подлокотнику, — И кроме того, ты говоришь "простая операция". Всякий раз, когда задача кажется простой, всплывает куча дерьма, о которой никто не знал. Пикающая прогулка превращается в марш-бросок по радиоактивным болотам, где каждый шаг — это лотерея. Всегда. Всегда так, Домино!

Ирма поставила кружку. Звук был тихий, но окончательный. Женщина посмотрела на Домино, потом на Энтони. Её лицо, без следов косметики, влажное от пара, было прекрасно своей беспощадной ясностью.

— Довольно, — сказала капитан просто, — Вы оба говорите гипотезами. Домино верит в технологию и в девушку. Энтони — в статистику и горький опыт. А я в доказательства.

Женщина откинулась на спинку кресла, положив босые ноги на соседний стул. Поза была непринуждённой, но энергия, исходившая от неё, сгущала воздух.

— Сегодня будет боевая симуляция. Сценарий как раз та самая «простая» зачистка пиратского склада. — Ирма указала подбородком на чип на столе, — Ты хочешь её страховку? Используй. Пусть действует с этой… подушкой.

Домино кивнул, но женщина подняла палец.

— Условие. Она должна пройти на высший балл. Без симуляционных ранений. С выполнением всех тактических ключевых точек. Если пройдёт — твоя девочка допускается до операции.

Она повернула голову к Энтони, и в глазах вспыхнула холодная, хищная усмешка.

— Если провалится — я сделаю из твоих ушей, Домино, изящный ободок. И по большим праздникам буду носить. В память о непоколебимом оптимизме.

Домино замер. Единственный глаз широко открылся. Потом очень медленно, потрогал мочку правого уха. Лисьи уши дёрнулись — крошечный, почти невидимый нервный тик.

Энтони фыркнул. Мужчина снова достал из кармана табак и бумагу, но, поймав взгляд Ирмы, лишь покрутил их в пальцах.

— Ободок, — пробормотал десантник, — Я бы заплатил, чтобы увидеть это.

Домино игнорировал мужчину. Тито смотрел на чип. Потом на пустоту за иллюминатором, где ждал Арутор-2. Лис взял устройство, сжал в кулаке так, что костяшки побелели.

— Она пройдёт, — сказал тихо тито, но с железом в голосе.

— Тогда мы скоро узнаем, — Ирма поднялась, потянулась, и позвоночник хрустнул тихой мелодией. — У меня начинается вахта. Энтони, не смей курить. Домино… удачи. Твоей подопечной. И ушкам.

Женщина вышла, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого мыла и неоспоримой власти.

Энтони вздохнул, встал и подошёл к кофемашине. Налил себе остатки.

— Цинковые гробы, Домино, — сказал десантник, уже без злобы, а с усталой обречённостью, — Они такие холодные на ощупь. И звонкие. Запомни это.

Домино ничего не ответил. Лишь смотрел на остывающий завтрак.

Решение Ирмы, озвученное в кают-компании, было зафиксировано бортовым журналом ещё до того, как замолчал Энтони. Автоматическая система присвоила ему статус «ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ — ПРИОРИТЕТ АЛЬФА».

Пока Домино смотрел на холодеющую яичницу, в панель над койкой Арии, в кубрике вспыхнул жёсткий синий свет и прозвучал безличный голос: — "Новобранец Ария Ферденардес. Немедленно проследовать в лазарет, сектор C-4, для процедуры модификации".

В это же время Домино получил на планшет запрос на подтверждение передачи оборудования. Тито молча отсканировал чип, положил его в транспортный контейнер и отправил в медицинский блок по пневмопочте. Между решением и исполнением не было места для сомнений.

Воздух лазарета был холодным, сухим и намерено безвкусным — будто пропустили через фильтры, удалив не только микробы, но и все запахи жизни. Оставив слабый металлический привкус на задней стенке горла и тонкую нотку антисептика, горькую, как полынь.

Тишину нарушало негромкое, ритмичное жужжание циркулирующих в стенах систем жизнеобеспечения и периодический щелчок какого-то диагностического прибора за перегородкой.

Ария лежала на узкой, жёсткой кушетке, покрытой холодным, шуршащим антистатическим материалом. Он прилипал к голой спине. Комбинезон был сброшен до пояса, обнажая позвонки, выступающие под кожей, и свежий розовый шрам от ожога на боку. Ей было холодно. Мурашки бежали по предплечьям.

Медик, человек в стерильном халате цвета бетона, с лицом, скрытым за хирургической маской и экраном светофильтра на глазах, двигался беззвучно. Прикосновения были точными, безличными. Врач нанёс на кожу, между лопаток, ледяной, липкий гель. Ощущение было отвратительным.

— Не двигайтесь, — голос из-за маски был ровным, лишённым пола и тона, — Локальная анестезия. Дискомфорт возможен.

Укол был быстрым, как резким укусом осы, сменившимся мгновенным расползающимся онемением. Кожа в том месте стала чужим, одеревеневшим участком плоти.

Затем появился звук — тонкое жужжание, будто злая фреза. Ария не видела инструмента, но чувствовала давление. Не боль, а глубокую, внутреннюю вибрацию, которая отдавалась в рёбрах. Это было похоже на то, как в стену вкручивают тяжёлый дюбель. В тело имплантировали что-то иное.

Взгляд был прикован к монитору на стене. На экране пульсировали зелёные, синие и жёлтые волны — жизненные показатели девушки. Ритм сердца, электрическая активность мозга, мышечный тонус. Всё в рамках зелёных, "оптимальных" границ. Цифры и графики, подтверждающие, что с субъектом всё в порядке.

Жужжание стихло. Послышался лёгкий щелчок — механический, окончательный. Давление исчезло. Осталось только странное, тупое присутствие глубоко в мышцах спины. Инородное тело. Маленький, холодный камень, вмурованный в плоть.

— Процедура завершена, — констатировал медик, убирая инструменты, протёр кожу чем-то холодным и резко пахнущим. — Наложен биоклей. Полное заживление через час. Можно встать.

Движения были быстрыми, эффективными. Врач даже не посмотрел на девушку, переводя взгляд на экраны.

Ария медленно приподнялась. Онемение отступало, сменяясь тупой, глубокой ломотой в месте вмешательства. Ферденардес натянула комбинезон на дрожащие от холода и напряжения плечи. Материал казался грубее обычного, раздражал кожу.

— Нейроинтеграция начнётся в течение получаса, — сказал медик, уже печатая что-то на планшете, — Могут возникнуть: кратковременные мышечные подёргивания, ощущение "фантомных" движений, лёгкая дезориентация. Это нормально. Если появится острая головная боль, тошнота или визуальные галлюцинации — немедленно вернуться в лазарет.

Врач говорил, как о возможной поломке техники.

Ария кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло было сжато.

Девушка слезла с кушетки, и ноги на мгновение подкосились. Не от слабости. От странного импульса, что прошёл от стоп вверх, по нервам, будто рефлекс, которого у неё не было.

Ферденардес замерла, опираясь на холодный металл рамы кушетки. Сердце заколотилось, выдавая на мониторе всплеск. Медик взглянул на экран, потом на неё.

— Первичные сигналы. Норма. Можете идти.

Его тон говорил: — "Вы свободны. Для следующего испытания".

Ария вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с тихим шипением, отсекая стерильный холод лазарета.

Она сделала шаг. И ещё один. Походка была её.

Но… не совсем.

Мышцы спины и ног сокращались чуть иначе.

Более эффективно? Механически? Когда девушка повернула за угол, корпус автоматически, без мысли, слегка наклонился, а рука непроизвольно потянулась к воображаемому ремню безопасности на бёдрах. Жест был чужим. Уверенным, привычным. Пальцы сжали пустоту, и Ария вздрогнула, отдёрнув руку, как от огня.

— "Что это, мать твою, было?" — подумала девушка, остановившись и прислонившись к прохладной стене.

Ферденардес закрыла глаза. Внутри под онемевшей кожей спины, что-то тихо вибрировало. Приглушённые толчки.

Девушка попробовала сжать кулак. Потом резко выпрямить руку, как для удара. Конечность выпрямилась слишком правильно и отточенно. Запястье встало в идеальную линию с предплечьем, без сознательного контроля. Это было жутко.

Будто внутри поселился призрак солдата, чьи рефлексы теперь были и её.

Ария открыла глаза, увидела собственно отражение в полированном металле панели на стене.

Бледное лицо, слишком широко открытые глаза. Комбинезон сидел на ней всё так же мешковато, но поза была чуть более собранной. Плечи сами собой расправились, словно невидимый сержант вытянул в струнку.

Ферденардес глубоко, с дрожью, вдохнула. Воздух пах озоном и пылью. Обычный аромат "Гаунта". Но девушка чувствовала себя не в своей шкуре. В ней теперь жил кто-то ещё.

Тихий, механический сосед, который учил тело, как быть солдатом.

Ария оттолкнулась от стены и пошла. Каждый шаг теперь был диалогом. Девичий инстинкт — и чужая, заученная мышечная память.