Ворованные Звёзды

Глава 4: Пепел и обещания

Дождь не стихал. Он барабанил по капюшонам и плечам, стекал мутными ручьями по разбитому асфальту, превращая пожарище особняка в чёрное, блестящее месиво. Ария стояла под навесом полуразрушенной сторожки у ворот, не в силах сделать последние шаги. Домино молча ждал рядом, его фигура — тёмный, неподвижный силуэт на фоне ливня.

Дом её детства, вернее, то, что от него осталось, был жутким зрелищем. От двухэтажного особняка в стиле неоклассицизма, который когда-то казался ей целым миром, остался лишь обугленный каменный остов. Проломанная крыша зияла чёрными дырами, сквозь которые лилась вода. Окна были пусты, стёкла выбиты взрывной волной или пожаром. Только могучие колонны у парадного входа, почерневшие и потрескавшиеся, всё ещё стояли, как надгробия на могиле семьи, которой больше не было.

— Где-то здесь была калитка… с яблоней, — тихо проговорила Ария, не обращаясь ни к кому. Голос её был плоским, лишённым всяких интонаций. — Я всегда обдирала колени, перелезая через неё, чтобы не идти через парадный. Тётя Ина ругалась.

Она всегда называла их «тётя» и «дядя». Не «мама» и «папа». Не потому что они были плохими — нет. Они дали ей крышу над головой, одежду, еду, образование. Но между ними всегда висела прозрачная, прочная стена. Стена из вежливой отстранённости, несбывшихся надежд и какой-то глубокой, необъяснимой для неё тогда печали в глазах дяди Карла, когда он смотрел на неё. Она была не их кровью. Она была долгом. Долгом перед пропавшим братом. И они, честные, строгие люди, выполняли этот долг безупречно, но без той безусловной, спонтанной нежности, которую она иногда ловила у родителей других детей. Она научилась называть их «тётя» и «дядя» с самого начала, потому что так представили её они сами. А потом это стало удобной дистанцией для всех. Дистанцией, которая теперь, перед лицом этой чёрной ямы, казалась жалкой и ненужной. Почему она не попыталась её преодолеть? Почему он, дядя Карл, не обнял её, когда она уезжала под конвоем в академию? Почему?..

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, выйдя из-под навеса прямо под дождь. Холодная вода моментально промочила волосы и потекла за воротник, но она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Она подошла к обгорелым колоннам и остановилась, глядя на чёрный провал, где когда-то были резные дубовые двери.

— Всё началось лет десять назад, с внутреннего конфликта федерации и планет-полисов на юго-востоке, — голос Домино донёсся сзади. Он говорил ровно, как на лекции, но теперь она слышала в этой ровности не педагогическую интонацию, а глухую усталость. — Сначала мелкие стычки. Но потом полисы объединились. Началась война. К тому моменту ты уже сбежала. А сюда, на Амбер, пришли новые порядки. «Круг теократов» — золотые дети праведников, жаждавшие власти. Они устанавливали свои законы. Тех, кто сопротивлялся… устраняли.

Ария не оборачивалась. Она смотрела внутрь дома. Сквозь пелену дождя ей мерещились тени: вот здесь стоял огромный диван, на котором она засыпала, слушая, как дядя Карл читает вечерние новости. Там, в углу, была ёлка, которую наряжали каждый год, несмотря на косые взгляды соседей-традиционалистов, считавших это излишеством.

— Помню, как отец… дядя Карл, — поправилась она, и это поправка прозвучала как признание чего-то горько-неправильного во всей её жизни, — возмущался, слушая очередной слух мистера Блэра о конфликте. Он не выдержал и разбил чашку из маминого… из тёти Ины сервиза. После этого «таинственный друг», который приходил к нему по вечерам, перестал появляться.

Она неуверенно переступила через порог. Пол под ногами был скользким от сажи и воды, но кое-где ещё угадывался паркет. Перед её мысленным взором поплыли картинки, яркие, как голограммы: она, девочка-подросток, ставит на проигрыватель запрещённую пластинку с блюзом и начинает танцевать по гостиной, дурачась. Где-то наверху ворчит дядя Карл, а тётя Ина смеётся, пытаясь его успокоить. Запах яблочного пирога из кухни, пыль, танцующая в луче закатного солнца, пробивающегося сквозь витраж…

Иллюзия рассыпалась, как песок сквозь пальцы, с очередным порывом ветра, ворвавшегося в разорённый дом. Осталось только пепелище. И тишина.

— Где же ты была всё это время? — спросил Домино. Он стоял в дверном проёме, не заходя внутрь, его фигура заслоняла серый свет дня.

Вопрос повис в воздухе. Риторический. Он знал. Куратор и начальство академии знали, что она ошивалась на Севере, среди пиратских картелей и бандитских анклавов. Но он спрашивал не как охотник. В его голосе слышалось что-то другое. Усталое любопытство? Разочарование?

— Я была везде, — она еле выговорила, проходя дальше в зияющую пустоту гостиной. Её взгляд упал на груду оплавленного металла и стекла — всё, что осталось от её проигрывателя. — И нигде. Была вроде рядом, но не видела этого. Слышала всё, но не слышала звуков войны… пока сама не оказалась в центре одного из её эпизодов.

Она наклонилась и осторожно, почти с благоговением, подняла со стола (вернее, с того, что когда-то было столом) осколок фарфора с едва угадывающимся синим рисунком — край той самой чашки. Прикосновение к холодному, шершавому черепку вызвало новую волну памяти, острой и болезненной: она, маленькая, лет пяти, тянется к полке с сервизом, а сильная, но нежная рука с таким же, как у неё, узором из веснушек на запястье ловит её.

«Осторожно, солнышко. Это память. Её не разбивают». Женский голос. Тёплый, с лёгкой хрипотцой. Не тётя Ина. Кто?.. Голова снова заныла.

— Я не только слышал, но и принимал участие во всём этом, — сказал Домино, нарушая её мучительные поиски в провалах памяти. Он наконец переступил порог и присел на уцелевшую часть каменного камина. — Много чего повидал. И наша галактика продолжает возгораться от новых очагов. Мир на грани чего-то нового. Но перед этим надо пройти через время тьмы и боли.

Он говорил это отстранённо, философски, глядя куда-то поверх её головы, на чёрные стропила крыши. Ария, всё ещё сжимая осколок в руке, подошла и села рядом на пол, прислонившись спиной к холодному камню. Вслушиваясь в каждый его слог, она вдруг с пронзительной ясностью осознала: эти десять лет изменили не только её. Они сломали и его. Того самоуверенного, строгого, но цельного инструктора больше не было. Перед ней был человек, прошедший сквозь ад и оставивший там часть своей души. И это открытие не приносило ей удовлетворения. Оно было горьким и пугающим.

Ветер и дождь начали стихать, превращаясь в моросящую изморось. В просветах туч показалось бледное, безжизненное солнце Амбера.

— Могу провести туда, куда они… исчезли. Если хочешь. Перед тем как мы отсюда уедем, — добавил Домино, не глядя на неё. — В академию.

Ария лишь коротко, машинально кивнула. Какая разница? Дом сгорел. Люди исчезли. Академия… была просто следующим местом заключения. Более цивилизованным, чем тюрьма, но тюрьмой от этого быть не переставала.

Когда дождь почти прекратился, они молча двинулись в глубь поместья, к тому месту, где когда-то был сад и, как она смутно помнила, семейный склеп. Весь путь Ария шла, как тень, в двух шагах позади, не издавая ни звука. Она чувствовала, как из глубин её существа поднимается что-то тёмное, липкое и безысходное. Гнев на Вселенную сменился глухой, всепоглощающей апатией.

Они вышли на открытое пространство — бывший газон, теперь заросший бурьяном. И в центре, у старой каменной стены, Ария увидела то, от чего кровь отхлынула от лица. Не склеп. Яму. Неглубокую, уже наполовину заросшую, но явно рукотворную. Рядом валялся обгорелый, полуистлевший деревянный крест, скорее всего, самодельный. Ни имён, ни дат. Просто знак, что здесь что-то закопано. Или кто-то.

Она остановилась как вкопанная. Домино тоже замер. Он не говорил «я предупреждал» или «я же говорил». Он просто стоял, опустив голову, и ждал, когда это зрелище пройдёт через неё и нанесёт свой последний, сокрушительный удар.

Ария не закричала. Не заплакала. Она медленно подошла к краю ямы, посмотрела на грязную, чавкающую под ногами землю, на этот жалкий крест, и тихо, очень тихо рассмеялась. Это был звук, полный такой горькой, чёрной иронии, что Домино невольно вздрогнул.

— Отлично. Просто отлично, — прошептала она. — Всё в порядке. Всё как всегда.

Затем она повернулась и пошла прочь. Не к дому, не к воротам. Просто прочь. Куда глаза глядят. Её шаги были быстрыми, неровными. Домино молча последовал за ней, не пытаясь догнать или остановить. Он понимал, что ей нужно было пространство. Чтобы сломаться наедине с собой.

Она дошла до дальнего угла поместья, до старой оранжереи, от которой остался только железный каркас, покрытый ржавчиной и плесенью. И здесь, наконец, её ноги подкосились. Ария опустилась на колени на мокрую землю, уперлась лбом в холодный, скользкий металл каркаса и зарыдала. Но это не были слёзы горя. Это были слёзы бессильной, всесокрушающей ярости. Ярости на судьбу, на войну, на этот безумный мир. На себя — за то, что сбежала, оставив их. На него — за то, что пришёл и показал ей эту бездну.

Она била кулаками по металлу, пока костяшки не содрались в кровь, выкрикивала проклятия, смешанные с рыданиями. Она не могла остановиться. Вся боль, все унижения, весь страх десяти лет изгнания вырвались наружу единым, уродливым, очищающим вихрем.

Домино стоял в отдалении, прислонившись к стволу мёртвого дерева, и смотрел. Его лицо оставалось каменным, но пальцы, сжатые в кулаки за спиной, дрожали. Каждый её сдавленный крик, каждый удар кулака по железу отзывались в нём глухой, давно знакомой болью. Он хотел подойти, обхватить её, прижать к себе, как делал когда-то, когда она, маленькая, приходила к нему с разбитой коленкой. Но он не мог. Слишком много воды утекло. Слишком много предательств, настоящих и мнимых, легло между ними.

Выплеснув всё, что было внутри, Ария затихла. Она сидела на земле, обхватив колени, спина её мелко дрожала. Дождь совсем прекратился, небо медленно очищалось. Стало холодно.

— Легче стало? — его голос прозвучал совсем рядом. Она не слышала, как он подошёл.

Ария медленно подняла голову. Её лицо было перемазано грязью, слезами и сажей, глаза красные, опухшие, но пустые. Она увидела его, стоящего перед ней, и его руку, протягивающую небольшой, герметичный пакет с военным сухпайком.

Она тупо посмотрела на пакет, потом на его лицо. И снова, против её воли, из груди вырвался короткий, сдавленный смешок.

— Голодная, сразу видно, — спокойно произнёс он, словно не замечая её состояния. — Вот, перекуси. Психические срывы много сил отнимают.

Он сел напротив неё на сырую землю, не обращая внимания на грязь на своём безупречном кителе. Ария машинально взяла пакет, долго смотрела на него, а потом медленно, словно во сне, вскрыла его и достала плотный питательный батончик. Она откусила маленький кусочек и стала жевать, не ощущая вкуса.

— Что теперь? — хрипло спросила она, глядя куда-то мимо него.

— Завтра отправляемся обратно в академию. После представления комиссии, скорее всего, отправишься на практику в боевые части. А после — вернёшься и продолжишь обучение, выбрав специализацию.

Он говорил чётко, по-деловому. План. Чёткий, ясный план. У неё не было сил его оспаривать.

— У меня нет другого выбора, кроме как согласиться, — констатировала она. — Но с одним условием. Никакого Севера. Там сейчас… неспокойно. У меня там есть… недоброжелатели.

Она не сказала про Большого Эрла и его обещание оторвать руки. Не нужно было.

— Этого не обещаю, — холодно ответил Домино. — Обстановка меняется. Но учти, что в пути ты меня слушаешься беспрекословно. Без трюков.

— Помню, помню, — фыркнула она с тенью былого сарказма. — Плюс научилась взламывать замки и незаметно проникать куда нужно.

Он лишь пристально посмотрел на неё, и в его единственном глазе вспыхнуло жёсткое предупреждение. Ария отвела взгляд, продолжая жевать батончик. Да что она, Ария Ферденасес, будет слушаться кого-то? Тем более — его? Но… ради своей хилой человеческой шкуры придётся. Пока.

— Видимо, путь назад пройдёт гладко. Отлёт завтра утром. А сейчас надо решить проблему с твоим угнанным кораблём. Дай координаты, где его оставила.

В его тоне появились деловые, командные нотки. Ария поморщилась. Она отряхнула руки от крошек, кинула взгляд на свои разбитые костяшки. «Силен мой гнев», — с горькой иронией подумала она.

— Насчёт корабля стоит отступиться. Его уже разыскивают, — сказала она, доставая своё устройство-хранилище. Она провела по матовой поверхности, вызвав голографический интерфейс. — Да, всё верно. Заявку на поиск «Стрижа» подали два часа назад.

Он кивнул, и в его взгляде на секунду появилось что-то вроде усталого удовлетворения. Ария уже готовилась спрятать устройство, как он, глядя куда-то поверх её головы, спросил ровным, почти обыденным тоном:

— Кстати, предпочтёшь ночевать на улице или не побоишься разделить со мной номер перед отлётом?

Вопрос прозвучал так внезапно и на такой странной ноте — не командной, а какой-то… уставшей, даже немного растерянной, — что Ария на секунду замерла. Её мозг, привыкший к опасностям, мгновенно просканировал фразу на скрытые угрозы, насмешку, манипуляцию. И не нашёл. Было лишь прямое, утомлённое предложение решить бытовую проблему. Но от этого оно стало только неловчее.

Разделить номер. С ним. С Домино. Её бывшим куратором, охотником, чёрным лисом, призраком из прошлого, которое она не помнила, но которое, видимо, помнил он. Спать (или пытаться) в одной комнате. Дышать одним воздухом.

По её щекам, грязным и заплаканным, против воли разлилась горячая волна смущения. Она почувствовала, как уши наливаются жаром. Это было смешно. Унизительно. После всего, что она видела и через что прошла — смущаться из-за такого? Но она смущалась. Потому что где-то в глубине, под слоями гнева и обиды, ещё теплился призрак той девочки-подростка из академии, для которой её строгий, загадочный куратор-тито был объектом неосознанного, пылкого обожания. И теперь эта девочка, придавленная и почти забытая, вдруг подняла голову и зашептала что-то про «одну комнату» с тем, кто когда-то занимал слишком много места в её мыслях.

Она резко опустила голову, делая вид, что внимательно изучает данные на голо-экране, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки.

— Выбираю второй вариант, — её голос прозвучал немного резче, чем нужно. — Но ты спишь на диване. Если он там есть. Или на полу.

Он скривил губу, обнажив острый клык, который она раньше никогда у него не замечала.

— Спишь на диване ты. Он раскладной. А я на кровати. Как-никак, номер на меня записан. Обнаглела, малолетка, в дугу.

Он поднялся, отряхиваясь, и, не оглядываясь, направился обратно к воротам. Ария, медленно встав на онемевшие ноги, поплелась следом, стараясь не думать о предстоящей ночи, о близости, о том, как неловко и странно будет существовать с ним в пределах четырёх стен после всего, что произошло сегодня.

«Смеет мной командовать?» — зло думала она, глядя ему в спину, но теперь её ярость была приглушена странной, сбивающей с толку неловкостью. «Будем строить из себя пай-девочку до поры. А там… даже если ты был моей… симпатией когда-то, голову отсеку одним махом, пока будешь спать».

Она не боялась возвращения в академию. Её бесило и смущало всё: командный тон, эта нелепая ситуация с комнатой, само его присутствие, которое разрыхляло почву под её привычной маской циничной выживальщицы.

«Пусть сдаёт, если у него вообще есть совесть», — мысленно бросила она ему вслед, уже предвкушая долгую, неловкую, бесконечно странную ночь в одной комнате с призраком своего прошлого, который знал о ней больше, чем она сама, и чьё молчание было громче любых слов.