Ворованные Звёзды

Глава 11: Капкан

Боль приходила волнами. Тупая, раскалённая пульсация в боку — там, где застрял и был срезан медиком шип нарийца. Каждый удар сердца отдавался в ране, напоминая: жива. Пока что.

Ария открыла глаза. Над ней был не потолок ангара, а грязно-лиловое небо заброшенной колонии Фароса. Воздух пропитался гарью, оружейным озоном и сладковатой, тошнотворного запаха палёной плоти.

На брезенте у стены взорванной резиденции лежала девушка. Вокруг — хаос, ставший лагерем.

Рёв. Постоянный рёв.

Где-то садился челнок, с визгом плазменных тормозов сбрасывая скорость. Двигатели выли, заставляя землю содрогаться. Рядом, на импровизированной площадке, техники с криками откатывали дымящийся каркас «Иерихона». У механоида была перебита левая нога — обратно изогнутая гидравлическая опора подгибалась, как конечность раненого зверя. Пилота уже вытащили. Сидел рядом, обхватив голову руками; его шлем с узкой тёмной полосой визора валялся в пыли.

Повсюду десантники.

Одни — в полных «Иерихонах». Их матово-чёрные рельефные корпуса, похожие на мускулистые торсы, были исцарапаны и покрыты копотью. На плечах молчали грозные турели «Милосердие» и «Правосудие». Бойцы двигались тяжело, но уверенно — гидравлика компенсировала вес. Они шли на склад боеприпасов, тащили ящики. Системы сканирования на поясах — те самые сферы-«херувимы» — мерцали тусклым светом.

Другие — пехота. Бронежилеты поверх комбинезонов, шлемы с потёртыми голограммами на визорах. Они сидели кучками, чистили оружие: автоматы, дробовики. Кто-то спал, прислонившись к развалинам, с открытым ртом. Кто-то молча смотрел в никуда с лицом серым от усталости и адреналинового отката.

Через весь лагерь мимо Арии, пронесли на плащ-палатке ещё одного раненого. Он кричал: резко, отрывисто. Медик бежал рядом, пытаясь зажать артерию на бедре. Кровь капала на камни, тёмная и густая.

«Три часа», — пронеслось в голове Арии. Всё пошло к чертям через двадцать минут после высадки.

Они недооценили пиратов. И совсем не знали о нарийцах. Те вылезали из-под земли, тихие и стремительные, их шипы пробивали броню насквозь.

Рей дотащил её сюда, когда их отсекли. Забросил в этот импровизированный лазарет — просто ряд подстилок на земле под растянутым тентом. Потом склонился над ней; лицо в шлеме было неразличимо.

— Держись. Выжимай из медков всё.

И ушёл. В штаб, в низкую бетонную пристройку к резиденции. Туда, где трещала связь и мерцали голограммы тактических карт.

Его не было уже больше часа. Ни Догма, ни кто другой её не вызывал. Пока что.

Она знала почему. В этой неразберихе ещё не подвели итоги. Не свели списки. Никто не знал, что в тоннелях под сектором «Гамма» остались двое из их отряда. Новобранец Тайск и ветеран Корвен. Остались навсегда, потому что Ария приняла решение. Плохое решение.

Мысль об этом жгла сильнее раны.

Медик, усталая женщина с запавшими глазами, сменила ей повязку. Гелевый компресс холодил кожу, притупляя боль до терпимого фона.

— Ходить можешь? Тогда освобождай место. Лежать негде.

Ария кивнула. Поднялась. Мир накренился, потом встал на место. Надела бронежилет поверх разрезанного комбинезона. Пошла.

Её не задерживали. Взгляды скользили по ней, цеплялись за кровавое пятно на боку и тут же отводились. Девушка была просто ещё одним раненым, одним из многих.

Дошла до общего холла — когда-то это было что-то вроде склада или гаража. Теперь здесь стояли, сидели, лежали уставшие бойцы.

Воздух гудел от разговоров, ругани, храпа. Где-то смеялись — резко, истерично. Чёрный юмор как последний щит от безумия.

В углу техник, весь в масле, ковырялся в открытом торсе «Иерихона». Из «раны» машины тянулись пучки проводов. Рядом двое пехотинцев помогали третьему залатать пробитый щиток. Кто-то делился пайком. Кто-то просто смотрел в стену.

Ария прислонилась к прохладному бетону. Соскользнула вниз, села на пол. Закрыла глаза.

В ушах всё ещё стоял грохот взрывов в тоннеле. В носу — запах пыли и чего-то едкого, что исходило от нарийцев. И лица. Лица Тайска и Корвена в последний момент.

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Никто не знает. Но они узнают. И тогда…

Шаги. Тяжёлые, размеренные. Не суетливая беготня десантников, а твёрдая поступь.

Она открыла глаза.

Перед ней стоял не «Иерихон», а Рей. Тот же человек, но без двадцати тонн композитного карбида титана. Он был в чёрном терморегулирующем комбинезоне пилота — том самом, что носят под бронёй. Ткань прилипла к торсу, мокрая от пота. На плечах и предплечьях краснели полосы — следы от амортизаторов и жёстких креплений.

От него пахло дымом, порохом и потом. Кислым, резким.

Рей не посмотрел на неё. Глянул куда-то поверх её головы, в гущу лагеря, потом просто опустился рядом. Не на корточки, а на пол, прислонившись спиной к той же холодной стене. Выдохнул так, будто сбросил последние пятьдесят килограммов.

Ария не двигалась. Чувствовала тепло его плеча в сантиметре от своего.

Капрал достал из кармана на груди смятую пачку, вытащил одну сигарету. Пластиковую, с угольным фильтром. Армейский хлам. Зажигалкой послужил контактный разряд от порта на запястье комбинезона. Щелчок. Треск. Пахнущий озоном сноп искр.

Рей затянулся. Дым вырвался из ноздрей и рта, смешался с пылью и гарью Фароса.

Потом протянул ей.

Ария вздрогнула. Не от жеста, а от внезапности. От простоты происходящего. Её пальцы дрогнули.

— Что… что со мной будет? — её собственный голос прозвучал чужим шёпотом, хриплым от напряжения. — Там же… двое. Из-за меня.

Не повернул головы. Сделал ещё одну затяжку. Дым стелился между ними сизой пеленой.

— Если хлеборезку открывать не будешь, — сказал он тихо; голос низкий, грубый, лишённый эмоций, — ничего не будет.

Он, наконец, посмотрел на неё. Взгляд был усталым, плоским, как лезвие тупого ножа.

— А откроешь, — продолжил он, — лично пристрелю. Поняла?

В его глазах не было злобы. Не было даже угрозы. Была простая, безжалостная констатация. Как прогноз погоды. Будет дождь. Будешь трепаться — умрёшь.

У Арии пересохло во рту. Она хотела спросить. Хотела крикнуть. Как? Почему? Зачем ты…

Но она смотрела в эти серые, спокойные глаза и понимала. Понимание медленно, как холодная тяжесть, опускалось на дно желудка.

Он не доложил.

Он прикрыл её. Списал всё на потери от общего хаоса. Списки уже подписаны. Тайск и Корвен числятся убитыми в бою с нарийцами. Не по её глупой вине.

Цена — его собственная шея на плахе. И её молчание.

Она отвела взгляд. Кивнула. Едва заметно.

— Я не курю, — прошептала она, глядя на его запылённые сапоги.

Рей фыркнул. Коротко, беззвучно. Затянулся ещё раз, потом придавил сигарету о бетон пола. Резкий запах жжёного пластика ударил в нос.

— Найди способ расслабиться, — сказал он поднимаясь. Суставы хрустнули. — Но не пей.

Он отряхнул ладони о бёдра, смахнул невидимую пыль с комбинезона. Движения были экономными, точными. Как будто он уже снова мысленно внутри брони.

— Иначе я тебя… Иначе пожалеешь.

И пошёл. Не оглядываясь. Просто встал и направился сквозь хаос лагеря к своему «Иерихону», который стоял в стороне, словно раненая гордая птица. Техник уже копался у него на спине, возле открытого модуля ранца.

Ария осталась сидеть у стены.

В ушах гудели двигатели челноков. Кто-то кричал матом. Кто-то смеялся. Она сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

Она смотрела на примятый окурок на бетоне. На крошечный чёрный след. Прикрыл. И теперь она должна была жить с этим. Молчать. И не сломаться.

Это было страшнее любого трибунала.

Не оглянулся. Он шёл к «Иерихону» ровным, выверенным шагом, будто каждый сантиметр земли под ногами был ему знаком.

Техник отошёл, увидев его лицо. Молча кивнул на открытый корпус.

Процесс облачения был отработан до автоматизма. Сначала Рей влез в открытый торс машины, встал на направляющие. Холодный композит обхватил его спину и грудь. Первый щелчок магнитных замков — резкий, отдающийся вибрацией по позвоночнику. Потом ноги. Ещё щелчки. Пневматика зашипела, подгоняя голеностопы.

Затем техник приладил спинную пластину с ранцем. Тяжёлая. Даже гидравлика вздохнула под нагрузкой. Последним пошёл шлем. Обтекаемая, чужая голова. Темнота на мгновение, потом вспышка.

Активация.

Нейроинтерфейс «Венец Неистовства» впился в сознание холодной иглой. На сетчатке вспыхнули голограммы: статус систем, карта сектора, маячки своих. Звуки лагеря приглушились, зато стали чёткими, отфильтрованными. Слышал скрежет металла за двести метров. Слышал тяжёлое дыхание техника рядом.

Гидравлика взвыла и затихла. Вес в двадцать тонн исчез. Теперь это было его тело. Большее, сильнее, смертоноснее. Он сжал кулак — и огромная перчатка скафандра повторила движение без задержки.

Развернулся. Шаг. Земля дрогнула. Ещё шаг.

Лагерь остался за спиной. Часовые у разрушенных ворот пропустили его молча. Маячок на карте мигнул зелёным. Кастор, Р. Выдвигается на позицию.

И перед ним открылся Фарос.

Не колония. Её скелет. Её могила.

Центральная площадь. Когда-то здесь был парк. Теперь — воронки, перепаханная земля, чёрные срезы фундаментов. Воздух дрожал от дальних взрывов. Пахло озоном от плазменных попаданий и чем-то сладковато-гнилостным. Трупным.

Нарийцы уже были здесь. Их следы-борозды в грунте, словно гигантские черви прорывались на поверхность. И обломки. Много обломков. Не только бетона. Кусок боевой брони, разорванный изнутри. Расплавившийся ствол пулемёта.

Рей двинулся вперёд. Его «Иерихон» шёл легко, почти неслышно, если не считать глухого постукивания когтей по плитам.

Город умирал вдалеке. За последними руинами, в промзоне, кипел настоящий ад.

Туда на усиление, он и шёл.

Он видел сквозь увеличение визора. Видел вспышки выстрелов десантников, укрывшихся за развалинами грузовиков. Видел мельтешение пиратов в пёстрой, самопальной броне — они пытались обойти с фланга. И видел их.

Нарийцы.

Один вынырнул из-под земли прямо посреди атаки пиратов. Сорок метров мускулов и ярости. Его кожа была цвета пепла и бетона — идеальная мимикрия. Только движение выдавало. Длинное, змеиное. Мощные когтистые лапы вгрызались в грунт, хвост, как бич, сносил укрытия.

Десантники открыли шквальный огонь. Трассирующие росчерки били по тёмной, резиноподобной шкуре. Глухие шлепки. Непробитие.

Нариец издал звук. Не рёв. Имитацию. Это был обрывок человеческого крика, смешанный со скрежетом металла. Так, он охотился. Дезориентировал.

Из рядов пиратов полетела граната. Яркая вспышка. Нарийца дёрнуло. Он отпрянул: его терморецепторные впадины на морде, должно быть, перегрузились светом и жаром. Временная слепота. Моментальная уязвимость.

Этим воспользовались. Со второго этажа обрушившегося цеха ударил тяжёлый пехотный лазер. Попал в основание шеи. Кожа вспучилась, почернела. Нариец взвыл по-настоящему — низко, так, что у Рея в шлеме запищала акустическая защита.

Но рядом был ещё один. Меньше. Быстрее. Он почти не был виден — лишь размытие в воздухе, рябь теплового контраста на визоре. Активная маскировка. Тварь пронеслась по флангу, и оттуда донёсся короткий, обрывающийся крик. И хруст.

Рей ускорил шаг. Его системы сканирования, «херувимы», засекли несколько тёплых пятен, затаившихся в развалинах прямо по курсу. Засада. Пираты или молодняк нарийцев. Неважно.

Он поднял правую руку. Плечевая турель «Правосудие» с жужжанием выдвинулась, наелась. Энергетический сноп прошил груду обломков. Взрыв пара, пыли и кусков плоти.

В этот момент небо над ним мерцало.

Не вспышкой. Не грозой. Это было иначе. Краткий, едва уловимый сбой в матрице мира. Звёзды — те, что пробивались сквозь дым, — дрогнули. На миг растянулись в короткие нити. Воздух зазвенел неслышным, высоким гудением, от которого заныли зубы.

Рей, почти, не обратил внимания. Помеха в визоре. Сбой в атмосфере после мощного орбитального удара. Или нарийцы с их телекинезом устроили. Бывало и хуже.

Он встряхнул головой, сбрасывая странное ощущение. Гудение исчезло.

Впереди горел ангар. Там засела вторая штурмовая группа. Им требовались патроны и тяжёлое вооружение против бронированных тварей. У него на спине был как раз ящик с боеприпасами для «Громовержцев».

Сделал ещё шаг. Затем побежал. Ровно, тяжело, набирая скорость. Земля дрожала.

Сзади в лагере, мерцание в небе погасло, оставив после себя только привычный адский отсвет пожаров. Но оно вернётся. И уже совсем скоро.

Сначала пришёл звук.

Глухой, протяжный гул, идущий не из одной точки, а отовсюду сразу. От земли, от воздуха, от самых костей разрушенных зданий. Он нарастал, заполняя паузы между взрывами, пока те не стихли, подавленные.

Рей замер у входа в горящий ангар. Связь в шлеме захрипела, превратилась в белый шум. На визоре поплыли цифры. Датчики «Иерихона» бешено мигали, фиксируя аномальный скачок гравитации и излучения в недрах планеты. Он поднял голову.

Небо начало светиться.

Не от пожаров. Это было другое. Мягкое, фосфоресцирующее сияние, исходящее из самой атмосферы. Оно стелилось по верхушкам развалин, заставляя тени дёргаться и жить собственной жизнью. Воздух стал густым, как сироп. Им было тяжело дышать даже через фильтры скафандра.

В лагере поднялась тревога. Крики — уже не боевые, а панические. Приказ на экстренную эвакуацию.

С площадки взлёта, откуда доносился рёв двигателей, один за другим оторвались три челнока. Тяжёлые, угловатые «Гренадеры», рассчитанные на прорыв сквозь зону ПВО.

Первый ушёл резко, с перегрузкой. Его двигатели выли, выжимая всю мощь.

И тут небо сжалось.

Это было видно невооружённым глазом. Пространство вокруг челнока прогнулось. Словно невидимый великан сжал его в гигантской ладони. Свет от двигателей исказился, растянулся в абсурдные кольца.

Челнок не взорвался сразу. Он замедлился, будто уткнулся в невидимую стену из свинца. Затем корпус, титановая арматура, начал складываться. Медленно. Немыслимо. Без огня, почти беззвучно. Просто металл смялся, как бумажная коробка под прессом.

Второй «Гренадер», летевший следом, рванул в сторону. Пилот понял. Он пытался уйти от… от того, чего не было. От области искажения.

Не вышло.

Та же невидимая хватка поймала его на высоте в километр. Челнок дёрнуло, развернуло поперёк курса. Потом его сплющило. В этот раз сдетонировали топливные баки. Вспышка была странно приглушённой, бесшумной, как взрыв во сне. Осколки не разлетелись. Они просто исчезли в мерцающем мареве.

Третий пилот был удачливей. Или безумней. Он не рванул вверх. Он шёл почти на бреющем, петляя между башнями разрушенного города, будто чувствуя контуры невидимой ловушки. Его челнок вихлял, падал, снова выравнивался. За ним тянулся светящийся шлейф, а пространство вокруг колыхалось, как воздух над раскалённым асфальтом.

Он вырвался. Сорвался с планеты на последних каплях топлива, оставив за собой два немых огненных гриба и растущее, пожирающее всё сияние.

Воцарилась тишина на земле. Даже нарийцы затихли. Их терморецепторы должны были ослепнуть от этого всепроникающего свечения.

Рей стоял, ощущая, как его «Иерихон» стал тяжелее. На два, на пять, на десять процентов. Системы боролись с нарастающей гравитационной аномалией, пищали предупреждениями. Голограмма тактической карты в визоре погасла, сменившись хаотичными помехами.

Он смотрел на небо. На это мягкое, беззлобное, абсолютно чуждое свечение, которое теперь покрывало полнебосвода. Оно не причиняло боли глазам. Оно было просто тут. И оно оставалось.

Эвакуация с поверхности отменялась сама собой. Клетка захлопнулась. Бесшумно и окончательно.

Он развернулся и пошёл обратно в лагерь. Его шаги теперь были медленными, преодолевающими невидимое давление. Он шёл под светящимися, молчаливыми небесами, которые больше не были пустым пространством. Они стали потолком.

И где-то там, наверху, последний челнок уносил весть о гибели двух других. Весть о том, что Фарос больше не просто точка на карте. Он стал чем-то другим. И он не отпускал гостей.

Тишина на мостике «Гаунта-2» была густой, липкой, физически давящей на барабанные перепонки. Она длилась три секунды. Ровно столько, чтобы сознание каждого офицера переварило немое искажение на главном экране — две тихие вспышки в светящейся атмосфере Фароса.

Потом тишину разорвали голоса.

— Контакт с посадочными группами прерван! Полная потеря сигнала!

— Гравитационные датчики фиксируют аномалию планетарного масштаба! Показания зашкаливают!

— Связь с флотом отсутствует. Канал заглушён.

Хаос не был крикливым. Он был механическим, быстрым, отчаянным. Кто-то уронил кружку с кофе. Тёмная лужица поползла по идеально чистому полу. Запах гари от перегруженных консолей смешался с едкой нотой пота.

Офицер связи обернулся; лицо серое в отсвете голограмм.

— Планета изолирована. Связи нет. Попытки сканирования и проникновения… неудачны. — Он сглотнул. — Эффект аналогичен гравитационной блокаде неизвестного класса.

Полковник-комиссар Энтони три часа не отходил от панели оперативного управления. Три часа его голос, ровный и жёсткий, координировал ад на поверхности. Теперь замер. Его пальцы, лежавшие на сенсорной панели, одеревенели.

Мысли пронеслись со скоростью падающего лифта.

"Десант в ловушке. Флот отрезан. Кто? Как? Почему разведка прозевала? Почему я прозевал?"

Он резко поднял голову. Его взгляд, холодный и острый, как ледоруб, метнулся через весь мостик. Поймал взгляд капитана.

Ирма стояла у своего кресла не садясь. Её поза была собранной, будто стальная пружина, но в глазах, чуть суженных, горел тот же самый, молниеносно просчитанный ужас. Она увидела ту же картину. Та же тактическая бездна разверзлась перед ними обоими.

Энтони открыл рот. Но Ирма заговорила первой. Её голос прозвучал негромко, но с такой металлической чёткостью, что все посторонние шумы разом стихли.

— Всему экипажу приготовиться к атаке, — сказала она, и каждое слово было гвоздём, вбитым в доску. — В течение следующих двадцати минут возможен боевой контакт с пиратским флотом. Все посты — в боевую готовность номер один.

Она не смотрела на Энтони. Она смотрела в пространство, видя там не экраны, а схему будущего боя. Но её приказ был ответом ему.

— Мы не можем помочь им внизу, пока не отобьёмся тут, наверху.

Энтони медленно перевёл дыхание. Воздух горел в лёгких. Он повернулся не к Ирме, а к человеку, стоявшему чуть в стороне, в тени приборной панели. К Домино.

— Домино, — голос Энтони был тихим, почти ласковым, и от этого по спине у нескольких офицеров пробежал холодок. — Где тот, кто давал наводку? Кто говорил, что операция будет лёгкой прогулкой? Что сопротивление — десятки оборванцев с самопальными пукалками?

Домино напрягся. Всё его тело, обычно расслабленное и опасное, стало похоже на сжатую пружину. Он избегал прямого взгляда.

— В последний раз я видел его на палубе три. Проверял снаряжение перед высадкой.

Энтони кивнул. Один раз. Коротко.

Он отлип от консоли. Сделал шаг. Потом ещё один — уже к выходу с мостика. Его броня тихо поскрипывала.

И тогда голос Ирмы догнал его, ровный и не терпящий возражений, обращённый ко всем:

— Всем офицерам мостика. При вопросах о местонахождении подполковника-комиссара Энтони в ближайший час — отвечать, что он всё это время был на мостике. Координировал оборону. Понятно?

Мостик ответил немым, кивающим согласием.

Энтони не обернулся. Он только чуть замедлил шаг на мгновение. Он понял. Она не спрашивала. Она создавала алиби. Она прикрывала его, давая время сделать то, что должен сделать комиссар, когда разведка приводит людей на убой. Когда чья-то ложь или чья-то глупость измеряется в похоронках.

Дверь за его спиной закрылась, отсекая гул мостика.

В узкой, серой шлюзовой камере было тихо. Энтони остановился. Поднял перед собой руки. Посмотрел на них — сильные, с жилистыми венами.

Он медленно, с наслаждением, с глухим хрустом размял кулаки. Суставы затрещали.

Потом он снова сжал их. Так, крепко, что кожа на костяшках побелела.

Он знал, куда идти. Палуба три.

Он вышел в коридор. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, неспешными. У него был час. Этого хватит.

Он шёл не просто найти человека. Шёл разобрать на запчасти живую причину катастрофы. И в его холодной, ясной голове уже не было места тактике или отчётам. Только ровный, методичный гнев и вес будущих ударов.