Вольтанутая. От нашего мира - вашему

Глава 4 Слава, слава Толику

Долгобо… долбого… Короче, эти самые люди быстро организуют арену для всех желающих и начинают усердно мутузиться по двое, пока один из драчующихся не падает в блэкаут. Тогда его место занимает другой.

Ситуация напряжённая: горка бородачей уже лежит в отключке, часть из них пошатываясь, возвращается к зрителям. Я даже не знаю, за кого, честно сказать, болеть в такой ситуации, потому что мне они все одинаково не нравятся.

— Напиток на, — ко мне подходит… женщина! Невысокая, симпатичная, с длинными тёмными косами, перекинутыми на грудь. Она протягивает грубо вытесанный из бежевого пористого камня стакан.

— Мыф-пыф, — показываю я ей, что трудно употреблять напитки с завязанным на шарфик ртом.

— Руки тебе не. Связали же, — бурчит она, стягивая с меня фаршик.

А действительно! И что это я мучилась?

— Это что такое? Морсик? — я беру в руки стакан, который на самом деле оказывается почти невесомым, в нём плещется красноватая жидкость. Сколько я уже слоняюсь абы где, а с утра маковой росинки во рту не ыбло.

— Вкусно, вкусно, пей, — говорит женщина.

И пока я пью это сладковатое нечто, добавляет:

— Шиикака-гриб, слюхам полезно.

— Какой гриб, простите? — у меня от неожиданности напиток лезет наружу.

— Шиикака. Слюха пьёт — рожает, — счастливо улыбается она мне.

— Так сразу? Я не готова, — ставлю стаканчик на пол и решаю завести полезное знакомство. — Меня зовут Настя. Я тут в командировке, сапсаю вас от неизвестно чего.

— Надо, надо, — кивает мне брюнетка. — Кири, слюха Автолика. Я.

Стучит указательным пальцем мне по макушке и кивает в сторону Толика, который в этот момент яростно лупит своего соперника головой об пол.

— О-о, — тяну медленно.

Учитывая, что дерётся он за право забрать меня, а свою слюху передать другому, с напитком я поспешила. Мало ли чего она туда подмешала.

— Пей, пей ты, — певуче говорит Кири. — Гриб хороший.

— А Автолик?

— Ы! — восторженно восклицает Кири. — Хороший! Добрый! Красивый! Долгобороды не злые. Драться любят, убивать. Хорошие, добрые.

«Пока всё логично!» — думаю я.

— А ты откуда? — интересуюсь, делая вид, что попиваю эту шакшуку. Искусство лёгко разговора, и всё такое.

— Другой мир. Давно уже. Тут дырка рядом, — она показывает куда-то рукой, но мне-то в любом случае неизвестно куда. — А конец света там, — машет в другую сторону и грустно вздыхает. — Надо просить спасти конец света. А эти слюх ходят просить к дырке. Немного обидно…

— Немного обидно, — подтверждаю я.

Нашли ведь кого к межмировому порталу приставить!

— А что там за конец света? — вызнаю аккуратно, надо же понимать, с чем дело предстоит иметь.

— Там да! — машет она рукой опять в ту же сторону.

— А точнее?

Но Кири не успевает ничего ответить, потому что бородачи взрываются:

— Слава, слава Автолику!

Ой-ёй! Толик с расквашенной в капусту мордой уже напрягает свою руку, сгибая в локте и показывая всем свой шницель. Потом идёт к нам… Но, к счастью, не меня хватает, а Кири — за руку и ведёт к тому бородачу, который больше всех возмущался.

— На. Порген хорошо дрался, — передаёт он Кири собственноручно ему. Женщина не проявляет ни капли недовольства, Порген, у которого ухо распухло до космических масштабов, а два передних зуба впали в рот, хлопает в ладоши и почти плачет от счастья.

— У Автолика слюхи нет. Больше, — грустно провозглашает хитрый вождь. — Надо брать убийцу че-бу-раш-ки! У-дю-дю! — треплет он меня указательным пальцем по носу, закидывает на плечо и тащит из тронного зала под дружную смесь из «немного обидно» и «слава, слава Автолику».

— Я протестую! Я сапсан! — возмущённо кричу я. — У меня миссия! Да что там! У меня сессия!

— Ага, ага, — приговаривает Толик. — Сиди.

Мы добираемся до комнаты, пол которой устлан звериными шкурами, интересно, что помимо белых и бело-серых, тут полно мехов всех оттенков фиолетового: от светло-сиреневого — до тёмного, почти антрацитового.

Толик бережно усаживает меня в самый центр, сам открывает положек с другой стороны и начинает с фырканьем и улюлюканьем умывать лицо снегом, причём делает это так увлечённо, что мне сам боженька велел взять и потихоньку утечь из комнаты, тем более что никаких охранников я там не видела, а дальше — по интуиции.

Утечь получается не совсем, потому что за положком меня ждёт угрожающее ворчание: домашнее мурло, пригнув уши, скалит клыки и глядит на меня, как на отброс бородатого общества.

— Вот, проветриваю! — объясняю я ему, медленно пячусь назад.

Толик завершает свои снежные омовения и возвращается ко мне, с интересом разглядывая.

— Как зовут?

— Сапсан-слюха, убийца чебурашки! — выпаливаю, как на духу.

Знаете, тут уж как в известной песне: с волками жить, по-волчьи выть.

— Это я понял, — смеётся он, ощупывая свой разбитый нос. Под глазом налился лиловый пунш. — Имя твоё как, красавица?

— Анастасия, — а сама вглядываюсь.

Что-то с Толиком не то стало, как будто искра интеллигента в глазах мелькнула.

— А-нэ-сте-зия, — произносит он вдумчиво, по слогам. — Красиво!

— Мне тоже нравится, — отвечаю.

— Голодная?

— Угу.

Он делает несколько ритмичных ударов маленькой деревянной палочкой о серебристое блюдце, и звон бьёт по ушам, разливаясь по всему жилищу, причём, судя по недовольному мурчанию за перегородкой, хвостатому сторожу этот звук тоже не по душе.

Спустя минутку один бородач бесшумно вносит большое блюдо из того же бежевого материала, который меня удивил уже сегодня своей лёгкостью, на блюде горками навалена разная еда. Следом за ним заходит следующий и ставит большой кувшин и два стакана рядом с нами, прямо на шкуры. Оба также тихо уходят.

— Ешь, это вкусно, — говорит Толик.

Я очень голодна, но то, что находится на блюде, кажется совсем уж непонятным. Бурые комочки, грязь в бежевой тарелке, что-то похожее на недоросли, а ещё маленькие кирпичи. Может, они так шутят? Я тут в конце концов сапсан, или шутиха им какая? Будут сейчас всем племенем подглядывать, как я эти кирпичи жую, и хихикать.

Поэтому наблюдаю за вожаком.

— Да не отравлю, Анэстезия, ешь, — видит он мой пристальный взгляд.

— Ты первый, — бурчу с недоверием.

— Ладно, — он берёт «кирпич», кладёт сверху на него «недоросль» и демонстративно откусывает от него. — Хорошо! Сломанный нос немного мешает.

— Ну-ка, — я делаю ровно то же самое. Текстура у «кирпича» мягкая и воздушная, как будто суфле, а вкус слабо выражен, хлебно-ореховый такой. А вот недоросль — на сыр-косичку похожа, тоже с ароматом копчения. — Съедобно.

Он одобрительно кивает, и мы молча жуём. Я пробую по очереди всё. Не то чтобы в восторге от блюд, но, в целом есть можно.

Толик культурно наливает мне в стакан ту же шакшуку, какой пыталась недавно напоить Кири.

— Спасибо, я лучше снега поем, — отказываюсь скромно.

Мысли думаю такие: раз уж мне не избежать поруганной чести на фиолетовых шкурах, так хоть не рожать бородатого малыша сразу. Вот прямо сейчас не готова.

— Снег за шатром лучше не есть, — потупив взор, сообщает этот новый культурный Автолик.

— Слава, слава Автолику, — топчется кто-то возле входа в комнату. Мурло издаёт ленивое «мау».

Толик нехотя оставляет еду и топает к гостю.

— Чего надо, чего надо? — спрашивает он недовольно у незваного посетителя.

— Немного обидно, немного обидно Лунгарику, — говорит гость, которого я определяю как уже знакомого мне Шкуру.

— А? — уточняет Толик.

— Убийцу че-бу-раш-ки Лунгарик первый. Нашёл. Первый. Принёс.

— Ты драку до успячки был? — спрашивает снова волшебным образом отупевший Толик.

— Был, был, — кивает Лунгарик-Шкура.

— Иди, — коротко приказывает Толик.

— Немного оби…

— Кири можно Поргену. А Лунгарику?

— Иди! — рявкает Толик.

Лунгарик уходит, не переставая с обидой бормотать себе под нос.

— Феритинитовые скрижали! — вздыхает Толик, усаживаясь на шкуры и возвращаясь к надкушенному «кирпичику». — Поесть не дадут, беспокойный народец.

— А можно вопрос, можно вопрос? — спрашиваю я, заразившаяся за полдня аборигенской манерой не повторять-не повторять.

— Давай, — милостиво кивает он.

— Это вы так по-дурацки разговариваете, когда в компании больше трёх человек только? А вдвоём можете нормально?

— Нет, Анэстезия, здесь другая история.

Тут Толик на моих округлившихся от удивления глазах отклеивает свою золотую бороду от совершенно гладкого подбородка, который долго и с огромным наслаждением чешет.