Вольтанутая. От нашего мира - вашему

Глава 12 Лес и другие неприятности

— Ну пойдёмте, что ли, — ворчливо вздыхаю, — а то депортируюсь в свой мир и даже не узнаю, как тут у вас разные народности выживают.

— Я вообще впервые вижу настоящую топскену! — радуется Толик. — Только слышал раньше, что такие есть.

Баард подавляет самодовольную улыбку и сообщает с равнодушным видом:

— Мы наловчились хорошо прятаться. Научились защищать себя, строить ловушки для зверей. Но гхарры иногда выслеживают нас по одному и крадут. Мне очень не повезло, когда я в поисках древесных грибов загулялась и вышла к кромке леса.

— А почему вас так не любят оригины? — вспоминаю, как Ааши брезгливо отзывалась о них.

— Мррр, мррр, мррр, — вдруг громко начинает мурлыкать Толик и поглядывать в кусты.

— Ну… — начинает пояснять Баард.

— Мррр, мррр, ша…

— Потому что, — Баард теряет мысль, ведь мурлыканье взрослого человека слегка сбивает с толку.

— Толик? — смотрю я на него вопросительно.

— Мррр, мррр, мррр… ша, ша! — продолжает он, ещё и тихо подсвистывая.

В принципе, с моей стороны ноль осуждения! Головы же у людей не железные, а он за последнее время вон сколько раз получил по черепу, как ещё на ногах стоит? Но как-то всё же не по себе становится. Одно дело идти в опасный лес, другое — идти в опасный лес в сопровождении дурачка. Мало ли какие он там флешбэки ловит.

— Хор-о-о-шая девочка! — приговаривает странный Толик.

— Спасибо, — скромно благодарю за компливит.

Жаль, что хвалят не меня. Из-за разлапистого кустарника выбирается мурло и, добравшись до нас в два прыжка, тычется мордой Толику в руку.

— Её зовут Ша, — сообщает он нам с Баард, а затем внушает кошке. — Эти — свои. Не жрать!

Ша смотрит на меня своими вертикальными зрачками и облизывается.

— Не жрать, слыхала? — повторяю я ей с опаской.

— Не помешает, — выносит вердикт кошке Баард.

Я тоже по большей части рада нашей охраннице, с ней спокойнее.

Мы идём в лес, продолжая вести разговоры.

— Ты спрашивала, почему оригины нас не любят? — Баард держится впереди, иногда её играючи обгоняет Ша, но то и дело возвращается к Толику. — Так они никого не любят, кроме себя. Мы их противоположность, некрасивая и стыдная сторона. Кривое зеркало. Давным-давно у нас с оригинами были единые предки. Один сильный, талантливый, гордый до безрассудства народ. Магия у нас текла в крови так же свободно, как дыхание. Но если взять отдельно каждого — всякий имел свои достоинства и недостатки. И однажды кто-то из наших мудрецов — или безумцев, кто теперь разберёт — решил, что можно избавиться от всего лишнего. От страха, грубости, телесных слабостей, оставив только красивое и нужное. После жуткого ритуала часть народа погибла, остальные разделились надвое. На изящных оригин и неказистых топскен… Так распределились черты. Топскены были вынуждены покинуть прекрасное поселение магов под насмешки своих более удачливых соплеменников и соплеменниц. Но мы ушли не с пустыми руками, великий дар приготовления пищи и лекарств ушёл вместе с нами, а с ним и…

— Совесть, по всей видимости, — добавляет Толик.

— В том числе, — смеётся Баард.

— Я прошу прощения, прерву на секундочку, — вклиниваюсь уже я. — А загрызни крупные?

— Нет, маленькие, — успокаивает топскена.

— Больше, чем Ша? — уточняю, показывая на мурлыху.

— Да ну что ты, — по тому, как Баард складывает грубые пальцы, полагаю, что загрызни размером с блоху. Наверняка хочет меня успокоить и обманывает. А сама продолжает рассказ. — Только вот вместе с тем, что они назвали «грубостью», вырезали и способность жить самостоятельно. Мужчина, хоть раз разделивший с оригиной ложе, начинал слабеть. Заболевал, чах, иссыхал. А вскоре погибал, потому что исцеления от этой отравы нет. Оригины поняли это не сразу. Когда сообразили, своих мужчин уже не осталось. Тогда они решили, что мир велик — можно брать чужих. Так, для восполнения племени, они стали использовать других, намеренно обрекая их на смерть. А после стали оставлять себе лишь рождённых девочек, мальчиков бросая за пределами селения. Их подбирали гхарры, долгобороды или даже топскены.

Толик закивал.

— У долгобородов были дежурные посты рядом с проклятым оригиньим селением. Подбирали младенцев. Никто не шёл добровольно в такой дозор, только в качестве наказания за проступки. Потом до оригин дошёл туман, и эти сумасшедшие поселились у гхарров.

Вслед за Баард мы заходим в диковинный лес.

Иногда приходится отводить рукой высокую траву — она порой выше пояса, серая, будто припорошённая пеплом, но при движении отливает холодным серебром, словно в каждом стебле спрятана тонкая металлическая нить. Трава мягкая на вид, но стоит задеть её голой кожей — чувствуется лёгкое покалывание, как от тантрического электричества. Красиво. Подозрительно красиво.

Деревья вообще как из причудливых снов. Некоторые будто корнем вверх растут, иначе как объяснить, что над землёй высится нечто корявое, разделяющееся на множество тонких ответвлений и волосков, направленных к небу.

Ёлок почти нет.

Иногда между серебристой травой мелькают красно-коричневые пятна — это низкие кусты с плотными мясистыми листьями, а на них — крошечные прозрачные шарики, похожие на капли стекла. Стоит задеть такой шарик, он тихо лопается и выпускает облачко едва заметной пыльцы, от которой щекочет в носу. И сразу в нос бьёт специфичный запах, похожий на то, как пахло в моей старой школе в начале сентября, после того как там освежили пол эмалевой краской.

Я отпрыгиваю от очередного лопнувшего шарика в сторону, и Баард, хохоча, легонько шлёпает меня по плечу:

— Не бойся, это не вредная пыльца, даже полезная. Прочищает нос.

Но когда под моей ногой раздаётся громкий треск, она восклицает:

— А вот это плохо!

Я начинаю оглядываться по сторонам, но опасность приходит откуда не ждали, с неба: на меня камнем падает здоровенная птица. Спасибо Ша, которая в прыжке сносит птицу и придавливает полуживую лапой к земле. Толик добивает несчастную копьём.

— Что ещё за полулысый аист? — разглядываю я клюв чудища, который выглядит воистину устрашающе: крепкий, с толстым наростом у основания, а на кончике узкий, как игла.

— Удохвост, — поясняет Баард и добавляет. — Нужно быть осторожнее, Настя наступила на гнездо, а поодиночке они не селятся. Колониями по десять — двенадцать особей.

Она разгребает палкой траву у моих ног и обнаруживает ещё одну кладку. Толик находит неподалёку от себя такую же.

Идём дальше, но уже аккуратнее, как по минному полю, след в след, разгребая траву кто чем и внимательно разглядывая. Мёртвого удохвоста Баард прихватывает с собой: в хозяйстве сгодится.

К счастью, участок с пепельной, как я её окрестила, травой, заканчивается. Дальше снова снег вперемешку с грязью и пятачками лилового мха.

— А почему гхарры были без Убулюда? — интересуется Толик.

Так он ведь и не знает, наверное, что я ухлопала главного гхарра!

По мере моего рассказа о неудачном замужестве брови Толика поднимаются всё выше и выше. На некоторое время даже застывают в пиковой точке полёта, но, к счастью, возвращаются на место.

— Реликтовый камень? — уточняет он. — А взглянуть можно?

Баард ощупывает гульку на голове и вынимает оттуда тот самый булыжничек, которым я освобождала гхаррок от гнёта дряхлого и злобного предводителя.

— Ахра мне вернула, — протягивает она камень Толику.

Тот встаёт посреди полянки со хмом и с интересом разглядывает орудие убийства, подбрасывает на ладони, определяя вес, и даже нюхает.

— Попрошу не облизывать, — требует Баард, протягивая раскрытую ладонь. — И вернуть реликт.

Толик нехотя возвращает камешек и становится совсем задумчивым.

— Что это? — тыкаю я его пальцем в бок.

— Ай! — возмущается он. — А где ты такой «реликт» взяла?

Уточняет он у Баард.

— По наследству передали. У бывшего поселения оригин таких много. Сейчас оно под туманом. А чего такого-то? — смотрит она на Толика с опаской.

— Да так, ничего, — съезжает он с темы.

Ну, ну.

Лес сгущается. Ша весело скачет, интересуясь любым шорохом в кустиках. Меня эти шорохи всякий раз доводят до полной контрибуции, ну как выползет зубастый загрызень и голову мне отхватит.

Руки и ноги облепляет мелкая мошкара, ну очень похожая на нашу, только милее. Они выглядят как крошечные золотые звёздочки. И когда их садится много на кожу, чувствуешь себя волшебным эльфом, окутанным золотистой пыльцой. Я дожидаюсь, когда звёздочки облепляют мне руку до плеча, и восхищённо демонстрирую:

— Толик, гляди, волшебная рука! Красиво?

— Ага, — даже не смотрит он, размышляя о чём-то далёком от меня.

— Тьфу! — Баард лупит меня по руке со всей дури, и звёздочки осыпаются в мох.

— Ты чего? — возмущённо ору я. — Такую красоту испортила!

— Это загрызни, глупая! — ругается Баард.

— Что? Загрызни⁈

У меня в долю секунды случается паническая атака, атопический дерматин и аллегория на всё!

Я смотрю на свою руку, которая на глазах отекает и становится пунцовой.

— Больно! Больно! Ёлки-палки, больно-то как! — бегаю я, как свихнувшаяся, по лесу и кричу.

— О-о-ой! — тяжело вздыхает Баард и начинает метаться по лесу, выискивая какие-то корешки. — Терпи! Здесь негде приготовить мазь!

Толик дует мне на руку и машет лопушком.

— Бегом за мной! — командует Баард, и мы всей дурной компанией ломимся через лес.

Я плачу, спотыкаюсь, но бегу. Ша радостно мчится. Удохвост, болтающийся на поясе у Баард, то и дело бьёт её пониже спины. Бедный Толик, похоже, в принципе, не видит своей распухшей физиономией, куда идёт, то и дело натыкается на деревья, но делает вид, что всё в порядке, ещё меня предлагает донести.

— Себя донеси! — взвизгиваю я, тряся рукой.

После забега, кажущегося мне бесконечностью, Баард падает на колени перед огромным раскидистым деревом, до красот которого мне совершенно нет никакого дела. Она разгребает старую траву у его корней и ныряет в круглую нору. Мы следуем за ней.

В кромешной тьме зажигаются голубые чаши, как у гхарров в замке. И мы оказываемся в небольшой землянке, скромно обставленной простой, но необходимой мебелью.

— Какое счастье быть дома! — блаженно выдыхает Баард.