Вольтанутая. От нашего мира - вашему

Глава 16 Малыш

— Если нашёлся хоть малейший след ферритинитовой руды на поверхности, — говорит мне Толик. — Значит, в недрах планеты — целые залежи. Из ферритинита аяты делают капсулы для перемещения, его же подвергают специальному распаду и получают энергию для путешествий в пространстве и между мирами. Они раскопают здесь каждую пядь и вытянут из недр не только ферритинит до последней капли, но и все сопутствующие мало-мальски ценные ископаемые, чтобы увеличить прибыль от экспедиции. С местными аборигенами и фауной устраивать церемонии никто не станет.

— Это ужасно, — морщусь я. — Извини, Толик, но подходы твоих сородичей мне не нравятся.

— А у вас не так?

— Не знаю. Мы не такие развитые, чтобы вторгаться в чужие миры и ковыряться в поисках металлов. Хотя в более мелких масштабах что-то подобное было в истории… Я вспоминаю факты из учебников, как развитые цивилизации приходили к более слабым и рушили их жизни и уклад ради новых территорий, драгоценностей или желая насадить свою культуру и вероисповедание.

Толик закидывает в карманы несколько кусков породы, мы делаем по паре крошечных глотков воды, запасы которой мы уже долгое время не могли пополнить — негде и нечем.

— Анэстэзия, — Толик сжимает мою руку. — Если в ближайшее время ничего не изменится, мы пойдём назад.

— Понимаю, — киваю я, хотя внутри всё сжимается от обиды.

Мы уже израсходовали по одному полному комплекту фильтров и поставили вторую смену. В запасе оставался всего один комплект на двоих. И я прекрасно знала: если его не хватит, Толик начнёт геройствовать и попытается помереть в одиночку, лишь бы дать мне шанс выбраться.

— Давай ещё немного пройдём, — говорю я. — А потом вернёмся сюда. И уже отступим к топскенам.

Нехотя поднимаемся с удобной скамейки вроде шезлонга, на которой так приятно полулежать и отдыхать, и снова идём в гущу.

Селение постепенно заканчивается.

Изящные дома остаются позади, уступая место пустырю.

И вдруг туман снова начинает редеть.

Ещё один просвет. Хотя по нашим подсчётам для него ещё слишком рано.

Я снимаю маску.

— Странно…

Толик тоже стягивает свою на подбородок.

— Да.

Перед нами открывается небольшая поляна.

Почти круглая.

В центре — чёрная, будто выжженная земля.

И прямо из неё поднимается столб тёмного дыма.

Он медленно закручивается вверх, а на высоте расползается в стороны — превращаясь в тот самый ядовитый туман.

— Вот и источник, — тихо говорит Толик.

Я оглядываю поляну и вдруг замечаю движение сбоку, в траве. Сначала мне кажется, что это просто ветер шевелит сухие стебли, но затем из зарослей медленно поднимается высокая фигура. Человек. Мы с Толиком одновременно напрягаемся. Он мгновенно делает шаг вперёд, закрывая меня собой, и крепче сжимает копьё.

Человек смотрит на нас, в ужасе округлив глаза, и что-то шепчет.

Я разбираю только, как он говорит на выдохе:

— Чу-до-вищи, чу-до-ви-щи…

Странный какой-то. Крупный, высокий, даже выше Толика, одет не разобрать во что — в какие-то грубо сшитые между собой лоскуты. Волосы у него полностью седые. Не просто с проседью, а белые как снег. При этом черты лица тонкие, правильные, природа сделала его настоящим красавцем, если бы не мечущийся испуганный взгляд и в целом, придурковатый вид.

— Чудовищи! Не подходити! — взвизгивает он громко, поднимая руки к небу, и дым, бьющий из недр земли, вырывается ещё с большей силой, обдавая нас жаром и вонью.

— Толик, маску сними с лица! — шепчу я и дёргаю того за рукав, да и сама прячу в карман свою штуку, затем поднимаю руки миролюбиво. — Мы не чудовища!

— Врёти! Мама говорили, что вы придёти за мной! Заберёти меня!

— Мама? — ошалело переглядываюсь с Толиком.

И почему он разговаривает, как Ааши?

— Эй, друг… — в переговоры вступает Толик, но чудак резко его обрывает:

— Молчи, пусти она говорити! Она похожи на маму, — он обиженно поджимает губу. — Не такая красивыи. Почти.

— Правда? Это так приятно, — улыбаюсь я и добавляю ласково и с участием. — А как выглядела твоя мама?

— Она была высокии и тонкии, — восхищённо говорит он, прикрывая глаза. — Добрыи. Красивыи глаза. «Только мама тебя любити», — говорили она.

— А как тебя зовут? Я Настя.

— Малыш, — гордо сообщает он. — Мама так меня назвала.

Он ласково провёл рукой себе по голове.

— Она гладила тебя по волосам? — спрашиваю, пытаясь понять, что с ним не так.

— Да, — вздыхает он.

— Можно я, — вытягиваю руку вперёд и показываю ладонь. — Можно подойти?

— Анэстэзия, — Толик крепко хватает меня за руку. — Не подходи к нему!

— Можни, — опускает глаза человек.

— Толик, ты что, не видишь, как он напуган, — шепчу я, оборачиваясь на аята.

— Я вижу, что он опасен, — говорит сквозь зубы Толик.

— Толик, блин!

— Оладья? — не понимает он.

— Отпусти!

— Отпусти её! — взвизгивает Малыш, и столб дыма, только успокоившийся, снова ударяет в небо с удвоенной силой, будто зависит от его эмоций.

— Только попробуй причинить ей вред, — Толик показывает копьё, но отпускает мою ладонь.

— Вред? — человек смотрит на него с острой печалью во взгляде.

Я медленно подхожу ближе и осторожно дотрагиваюсь кончиками пальцев до его волос.

Мягкие. Совсем как у ребёнка.

И в ту же секунду этот огромный седой человек вдруг начинает реветь навзрыд.

Не просто плакать — реветь так, будто внутри него прорвалась плотина.

— Ма-а-а-ма! — вырывается у него.

Дым начинает стремиться вверх, словно его подхватил невидимый ураган. Столб закручивается, расширяется, и из него во все стороны вырываются густые волны ядовитого тумана.

Жар ударяет в лицо.

Вонь становится такой густой, что кажется — её можно пощупать.

— Маску! — орёт Толик.

Я безуспешно пытаюсь нащупать свою в кармане, она куда-то провалилась.

Туман накрывает нас.

Он бьёт в глаза, нос, горло, словно кто-то вылил сверху ведро горячей гнили.

Я кашляю так, что не могу вдохнуть.

Толик хватает меня за плечи и тянет назад, одним резким движением натягивая свою маску на мою голову. Это грубое действие царапает мне лицо и больно тянет волосы, попавшие под резинку.

— Уходи! — рычит он кашляя.

Малыш продолжает рыдать.

И с каждым его всхлипом дым только усиливается.

Столб над поляной закручивается всё быстрее, словно огромная чёрная воронка. Горячие клубы дыма бьют из земли, расползаются по траве, поднимаются в воздух, и вся поляна начинает тонуть в ядовитом мареве.

Горло жжёт.

Я вырываюсь из рук Толика и бегу к виновнику торжества.

Он стоит, закрыв лицо руками, огромный, седой и совершенно потерянный.

Я осторожно обнимаю его за плечи, делая глубокий вдох и стягивая маску на свой страх и риск:

— Тише… тише… — говорю я.

Он всхлипывает.

Дым над нами немного прореживается полосами чистого воздуха.

— Всё хорошо… — продолжаю я. — Мы не чудовища.

Он дрожит.

— Мама…

— Я знаю. Это больно.

Я осторожно глажу его по голове, так же как он только что показывал.

— Всё хорошо. Никто тебя не обидит.

Он делает судорожный вдох.

Толик кашляет, согнувшись пополам.

Я продолжаю гладить седые волосы.

— Тише… Малыш… — говорю я мягко. — Всё уже хорошо.

Он постепенно перестаёт рыдать.

Всхлипы остаются, но становятся реже.

И вместе с ними успокаивается и дым.

Чёрный столб снова сужается, перестаёт рваться вверх и медленно возвращается к прежнему, тяжёлому, ленивому вращению. А затем и вовсе иссякает.

Туман вокруг поляны начинает рассеиваться.

Я осторожно выдыхаю.

Толик смотрит на нас так, будто только что пережил конец света. Впрочем, так оно почти и было.

— Анэстэзия… — выдыхает он. — Ты чуть не убила нас всех.

— Зато теперь он не плачет, — тихо отвечаю я.

Малыш всхлипывает ещё раз и смотрит на меня покрасневшими глазами.

— Ты… не чудовищи?