Вастум

Глава 8

Раньше Шустрому казалось, что поиск информации подобен восхождению на гору. Ты поднимаешься с уступа на уступ, перед тобой открываются удивительные пейзажи, а на вершине искрится абсолютное понимание, в его фантазиях похожее на глыбу прозрачного льда. Однажды он прикоснётся к нему рукой, колкий холод проникнет под оболочку, и всё вокруг прояснится, как небо в морозный день.

Но Шустрый брёл по бесконечному лабиринту. По многомерному пространству Эшера, нелепому, иссечённому гравюрными штрихами, замкнутому на самом себе. Облепленные грязью ноги увязали в рыхлой земле. За спиной волочился баул. Каждый день в него набивались новые камни. Шустрый давно перестал разбирать, драгоценными они были или пустыми, алмазами или речной галькой. Это были камни чужих мыслей, делавшие ношу всё тяжелей.

Он полюбил заходить в сеть испытательной базы номер один. Тайны «Роботеха» его не интересовали. Он подключался к пульту охраны и часами смотрел на монитор, с одинаковым интересом разглядывая лица сотрудников и ворс ковролина на полу.

Знакомые места успокаивали. Шустрый раз за разом передвигался по цепочке камер, повторяя путь, по которому шестеро шли в учебный класс. Радовался, узнавая охранника на посту или находя свою парту на прежнем месте. Вот она, справа в первом ряду.

Однажды он захотел заглянуть в спальный блок с койками-зарядниками, но помещение переоборудовали в спортзал. Тогда Шустрый обнял себя за плечи, подтянул колени к груди и просидел в такой позе почти сутки.

Сегодня Шустрый путешествовал по уличной системе наблюдения, охватившей занесённый снегом полигон. Полноразмерный тренажёр корабля казался старым и никому не нужным обелиском, к подножью которого раз в год приносят венки. На горизонте чернела щётка леса. Убери её – и снежное поле незаметно растворится в таком же бесцветном небе. Внимание Шустрого привлекли два человеческих силуэта. Один высокий, в тёмном пальто, с непокрытой головой. Другой пониже, в пуховике с кислотным узором, издалека похожий на ядовитое насекомое, яркой окраской пугающее птиц. Шустрый узнал хозяев и поспешил переключиться на камеру поближе. Увеличив изображение, расстроился: зачем хозяйка сделала рисунок на подбородке, так сильно изменивший её лицо? Звук не записывался, но Шустрый читал по губам.

– Этот спор начат не нами, и не нами будет завершён. Создание человеческой оболочки – ошибка. Я не дам её повторить.

– Ты опять про вторую волну крепостного права? Скучно, пап. Придумай что-нибудь поновей. – Хозяйка брела, нарочито подволакивая ноги. За Фархатовым оставалась ровная цепочка следов, за дочерью – глубокая неряшливая борозда.

– Я не хуже тебя понимаю, почему мы выбрали этот путь. Решения, принятые антропоморфными киберами, будут оптимальными и для людей. Они проторят дорогу, подходящую для наших ног. К тому же во время самой долгой миссии в истории космонавтики экипажу будет приятно видеть лица людей, а не машин. Психологический комфорт очень важен.

– Если ты подводишь к «зловещей долине»[5], так эффект преодолён. – Хозяйка присела на корточки, собирая в пригоршню снег. Слепила шар и, как следует размахнувшись, метнула в корабль. Снежок прилип к обшивке набухшим волдырём.

– Нет, я про другой эффект. Знаешь, что порождает сама конструкция человеческого тела?

– Прямохождение?

В ответе хозяйки звучала издёвка.

– Психологию. Желания. Наше тело говорит нам, что хорошо и приятно, а что плохо и отвратительно, потому что порождает боль и дискомфорт. Мозг всего лишь придумывает способ, как сделать приятного больше, а неприятного – меньше. У Забавного были человеческие желания, порождённые телом, очень похожим на моё и твоё. И нечеловеческий разум, претворяющий эти желания в жизнь. Ты понимаешь, насколько это опасное сочетание?

– Создание разумных машин неизбежно. Никто не в силах остановить прогресс. Ты отнимаешь единственный шанс их понять! В далёком будущем Забавный мог бы стать мостиком между нашими цивилизациями. Как договариваться с существом, с которым нет ничего общего? Где найти точки для соприкосновения?

– Общего, говоришь… – Хозяин поджал побелевшие от холода губы. – Общие интересы порождают конкуренцию. Войну за ресурсы. Или мы сами станем ресурсами.

– Ты убил моих друзей. Ты убил Забавного. Я любила его как брата.

– Вот не надо про брата…

Шустрый отключился. Он больше не мог этого выносить. Он больше не желал ничего знать.

Пальцы Умного перемещались по виртуальной клавиатуре. С работой бортового программного обеспечения он разобрался, как и с начинкой от ЦУПа. Осталась система безопасности космодрома, и вот здесь он надолго застрял. Рассчитывал управиться за неделю, но пришлось потратить неожиданно много времени на режим сна. Оказывается, у него, как и у людей, усталость имела свойство накапливаться. Досадно. Умный легко проникал в чужой код, но ничего не мог поделать с собственными мозгами. А ведь до начала миссии оставалось всего ничего.

В дверь позвонили. Он на цыпочках прокрался к выходу и заглянул в глазок. Выпуклая линза исказила и без того неприятное лицо с отвислыми щеками. На площадке стояла соседка с верхнего этажа, чьего имени он не знал. Умный приоткрыл железную дверь.

– Добрый вечер.

– Родители дома? – не поздоровавшись, спросила соседка. Ещё и приподнялась, пытаясь заглянуть в квартиру поверх его головы.

– Нет, на работе, будут поздно. Что им передать?

– Вечно их нет, бедный ты бедный. Как же ты справляешься? – притворно завздыхала тётка. – Ай-я-яй, одной рукой. А что с тобой случилось?

– Если у вас нет сообщения для родителей, то всего доброго, мне надо заниматься.

Соседка сунула ногу в щель, не давая захлопнуть дверь.

– Передай, что в диспетчерской лежат бланки для голосования, выбираем нового председателя ТСЖ. Пусть зайдут. А ручку тебе поездом отрезало? Или с рождения нет?

– Обязательно передам, до свидания. – Умный потянул на себя железную створку. Лицо соседки перекосило от боли, зато тапок втянулся обратно в подъезд. Умный щёлкнул замком, с удовольствием услышав: «Псих! Больной!»

Вернулся к работе. Минут через десять за спиной послышались тихие шаги. Почти невесомые, совсем не похожие на грузное топанье тётки с верхнего этажа.

– Здравствуй, Маленькая!

Умный не удивился. Маленькая обладала необъяснимой способностью проникать в любые, даже самые охраняемые помещения. Хозяева не признавались, но для них этот талант оказался полной неожиданностью. В противном случае база не стояла бы на ушах всякий раз, когда Маленькой вздумается поиграть в прятки. На её примере он понял, что его личность тоже превосходила набор изначально заложенных свойств.

– Привет. Как дела?

Умный повернулся вместе с сиденьем вращающегося кресла. Маленькая стояла, сложив руки за спиной и покачиваясь с пятки на носок. Она всегда так делала, когда в чём-то провинилась. В этот раз промах был из разряда серьёзных: клетчатую куртку покрывала короста засохшей крови. Значит, у Тихого появился конкурент. Жаль. Умный видел Тихого совсем недавно, сразу после встречи с Забавным. Выглядел тот ужасно. Шею перекосило под странным углом, в глазах не осталось ничего осмысленного. Умный не хотел подобной судьбы для Маленькой, но это был её выбор.

– Я пришла попрощаться. Ухожу из города.

– Куда?

– Не знаю. – Маленькая пожала плечами и принялась ковырять линолеум носком туфельки. – Далеко.

– Деньги нужны? Или… припасы?

Она помотала головой. Кудряшки мотнулись из стороны в сторону, хлестнув по румяным щекам.

– Ты нашла? – внезапно догадался Умный.

Маленькая кивнула и уставилась в пол.

– Мне будет тебя не хватать. Я бы с тобой поделилась, но у девочки был только один. Есть ещё, у какого-то Бэна! Ты найдёшь, ты ведь самый умный из нас.

Улыбка Умного застыла на лице. Паучок… Это её кровь…

– Мне будет тебя не хватать, – повторила Маленькая и бросила застенчивый взгляд из-под пушистой чёлки.

– Напиши мне, когда устроишься. И выверни куртку другой стороной, привлекает внимание.

Умный вернулся к работе. Дробно простучали по ламинату туфельки, клацнул замок на входной двери. Он сосредоточился на строках кода на мониторе. Надо закончить массив и идти на работу.

– Отродье сатанинское… ты мне не сын… не сын! – где-то неподалёку надрывался хриплый женский голос. – Не смей отворачиваться! Кого опять притащил, а?.. Дружка своего, такого же урода? Взялся на мою… Хоспади прости… отродье этакое…

За стеной прошаркали тяжело и неуклюже, загремели посудой.

Глеб открыл глаза и поморщился: в затылке болезненно кольнуло. Во рту вместо языка распухла гнилая рыбина, губы обметало коркой, в голове клубился туман. Где он? В последнем воспоминании слились оглушительный стук колёс и воздушная волна от промчавшегося мимо поезда. А ещё лицо Эдика, но насчёт последнего детектив не был уверен.

Пёстельбергер осторожно, избегая резких движений, приподнял гудящую голову. Он лежал на кровати, под пледом, натянутым до подбородка. Кровать стояла в торце комнаты, сумрачной из-за задёрнутых штор. Стены от пола до потолка покрывали плакаты с музыкантами и фотографии уличных граффити. Несколько работ Глеб даже узнал – крысу с фотоаппаратом, обезьяну.

Рядом с кроватью стоял захламлённый стол с виртуальным монитором, где застыл какой-то шутер от первого лица. Рядом валялись наушники, баллончики с краской, разобранный на части квадрокоптер и надкусанный бутерброд. Беспорядок перетекал на пол, где россыпь грязных носков соседствовала с потрёпанными комиксами и пакетами из-под чипсов. Между ними затесался учебник по программированию, заложенный в середине шкуркой апельсина.

Дверь приоткрылась, в комнату вошёл хмурый Эдик в шортах и растянутой футболке.

– Очнулся? Как самочувствие?

– Хреново. Откуда… – Голос походил на карканье вороны. В горле запершило, Глеб закашлялся, не договорив.

– Водички принесу.

Чудесный спаситель, в домашней одежде оказавшийся совсем тощим, скрылся из виду. Глеб откинулся на подушку. Проснувшаяся память прокручивала хаотичные кадры: мёртвый администратор, гадостное пойло, вливаемое через воронку, дождь, рельсы, пальцы, ищущие среди укропа последний огурец… Сколько времени он провёл в отключке? Глеб стянул покрывало и обнаружил, что лежит на кровати голым.

– На, глотни. Завтракать будешь? Есть суп.

Глеб вернул покрывало на место, взял чашку и сделал глоток, пролив часть содержимого на подбородок: руки тряслись. Отдающая хлоркой вода смочила горло, стало полегче.

– Сколько времени прошло?

– Больше суток. Сегодня двадцать седьмое октября, одиннадцать утра с копейками.

– Что случилось? – Глеб с трудом выпрямился, опершись о стену спиной. – Как ты меня нашёл?

Эдик ногой подтянул к себе стул и оседлал его задом наперёд, сложив руки на спинке.

– Хочу признаться, как там тебя?

– Глеб.

– …признаться тебе, Глеб, что следил за тобой с самой первой встречи. Вот такое у меня с друзьями хобби. Некоторые считают нас маньяками, но Ганнибал сказал, что они неправы.

Пёстельбергер непроизвольно вжался в стену. Эдик хохотнул.

– Шучу, расслабь булки… Я в депо гонял, поезда бомбить.

– Грабить?

– Чего? Тёмный ты, дядя. Бомбить – в смысле нелегально разрисовывать. Вагоны – отличная площадка, много свободного места, ровная поверхность. Ездят по всему городу, больше народу увидит. Но работать приходится по ночам, в отстойниках. Я уже назад возвращался – смотрю, тело лежит. Ну, думаю, очередной бухарик. Но не оставлять же помирать человека. А это ты оказался… Попомни мои слова, продолжишь в том же духе – помрёшь от цирроза-мороза.

– Ты рядом никого не видел?

Похоже, Сальный уломал-таки Дредастого заснять своё видео. Значит, оба крутились неподалёку в ожидании поезда. Увидели пятнадцатилетнего оболтуса и испугались? Ерунда. Перебрали с водкой и отключились где-нибудь в кустах? Больше похоже на правду, но слишком удачное совпадение. И у противника снова имелся его пистолет. Глеб вздохнул, мысленно подводя итог поездки в Чморятник: «Та же щука, да под хреном».

– Так ты видел кого-нибудь?

Эдик пожал костлявыми плечами:

– Темно было, хрен знает. Я там мотик неподалёку припарковал, погрузил тебя да поехал.

– Где моя одежда?

– Снял, чтобы сделать предварительную разметку. Ну, там, шейка, лопатка, филе…

– Эдик, ёкарный бабай! И так тошно!

– А пить меньше надо! И блевать после этого! Сушится твоя одежда, не в кровать же тебя было в ней укладывать. Ты, блин, даже в ботинки умудрился харчи наметать. Жрать будешь или нет? Греть суп?

– Извини. Спасибо, – смущённо пробормотал Глеб и прислушался к ощущениям в организме. В животе было пусто и как-то неопределённо, но тошнота прошла. – Да, буду.

– А ты точно его не вернёшь? – на всякий случай уточнил хозяин спальни, поднимаясь со стула.

– Постараюсь, – пообещал Глеб. Ему тоже не хотелось повторения кошмара, после которого внутри поселился неприятный подсасывающий вакуум.

Судя по крикам из-за стены, появление Эдика на кухне восприняли враждебно.

– Чего припёрся? Иди отседова! Тварь такая… – Голос звучал неприятно: гласные звуки пьяно растягивались, половина согласных превратилась в кашу.

Парень вернулся, притащив вместо подноса разделочную доску, на которой стояла тарелка с торчащей ложкой. Рядом лежала краюха хлеба.

– На, держи.

– Это кто там?

– Мамка. – Эдик покосился в сторону кухни.

– Она против моего присутствия? Давай одежду, я уйду.

– Да не парься, она скоро вырубится.

Последняя фраза была произнесена будничным тоном. Встретившись с понимающим взглядом гостя, Эдик недовольно отвёл глаза. Наклонился и принялся высматривать на полу носки, подбирая похожую пару.

– Почему ты меня не сдал? – Глеб пристроил доску на коленях и принялся неловко орудовать ложкой. Это в памяти случайного зрителя портрет преступника вытеснялся размышлениями о том, сходить в магазин за шампунем или остатков хватит на пару дней. Но, если ты лично говорил с убийцей, когда тот драпал от властей, эта встреча забудется нескоро…

– Упырям жизнь облегчать? Пусть напрягаются.

Глеб нахмурил брови, прикидывая, кто скрывался под термином «упыри». Голова по-прежнему работала неважно.

– Не любишь полицию?

– Не люблю, – подтвердил Эдик. Носки нашлись, и теперь он принюхивался к поднятой с пола толстовке.

– Почему?

Новый знакомый надолго замолчал. Встал за распахнутой дверцей шкафа, стянул шорты, швырнул их к прочим вещам. Глеб уже решил, что останется без ответа, когда из-за дверцы донеслось:

– Отца посадили два года назад. Он подставился по мелочи, а на него свалили несколько дел, выбили признание и по-быстрому закатали. В тюрьме он и помер. А мамка… Сам видишь. Так что я тебя, Глебчик, не выдам, не боись. Оставайся, сколько надо. А ты правда ту мадаму?..

– Нет, – отрезал Глеб.

– Ну, нет так нет, – легко согласился Эдик. Переодевшись, он вышел из-за шкафа и принялся бродить по комнате, собирая рюкзак. Сунул внутрь блокнот, прихватил наушники и учебник с заумной надписью: «Лабораторный практикум по структурному программированию».

– На учёбу?

– Пиццу разносить, какая учёба… Это так, увлечение.

– Слушай… – Глеб ухватился за внезапную идею. – А тяжело взломать чужую почту?

– Пароль, в смысле, узнать? Проще простого. У половины населения до сих пор «раз-два-три кверти» стоит.

Пёстельбергер ощутил прилив гордости. У него в качестве пароля стояла дата рождения и фамилия, набранная транслитом заглавными буквами.

– Не просто взломать. Вдобавок сфабриковать ложную переписку.

Эдик замер над рюкзаком, почесал заострённый, усеянный юношескими прыщами подбородок.

– Тоже несложно, особенно если есть доступ к твоему аккаунту и компу, за которым ты чаще всего сидишь.

– А со стороны?

– Больше времени займёт, раза в три. Но в наше время, сам понимаешь, никто не защищён. Ладно, я сваливаю. Одежда в ванной, барахло из карманов на подоконнике. Мамка будет орать, не обращай внимания, она тебе ничего не сделает. – Эдик слегка погрустнел и потрогал языком щербину на месте правого резца. – Вот, я тут на всякий случай свой номер написал. Если снова захочешь кого-нибудь выпилить – иди к соседям из триста второй, те ещё подонки. Пока!

– Пока, – запоздало ответил Глеб хлопнувшей двери.

Доел невкусный суп с переваренной вермишелью, оставив пупырчатую голень на потом. Медленно встал, ещё медленнее доковылял до подоконника и выглянул в окно. Эдик жил в спальном районе со старой планировкой. Во дворе виднелись лавочки, забор и две пожелтевшие берёзы, чудом уцелевшие в бетонно-асфальтовой западне. Порыв ветра стряхнул охапку листьев, закружил по улице золотым хороводом. Берёзы пошли помехами, мигнули и пропали, а на их месте развернулся рекламный плакат: банк «Святая Русь», накопительный вклад «Берёзовый», двенадцать с половиной процентов годовых. Да вашу мать…

На подоконнике лежали разряженный хайд-хед, несколько мятых банкнот и зажигалка. Детектив натянул чужие, слишком тесные шорты и отправился в ванную. Возле кухни притормозил, бросив внутрь опасливый взгляд. За столом сидела расплывшаяся женщина неопределённого возраста. Она слегка покачивалась, сложив на коленях ладони с сильно выпирающими, словно приклеенными поверх кожи венами. По рыхлым щекам стекали слёзы.

– Мой мальчик… – различил бормотание детектив. – Миленький ты мой, куда же ты ушёл…

Ясно. Алкогольный маятник достиг крайней точки и качнулся в обратную сторону, от злости к пьяной всепрощающей жалости.

– Эдик на работе, – бросил Глеб и двинулся дальше. Знал он, что следовало по программе: покаянные рыдания и приступ самобичевания.

Приняв душ, промыв ссадины и позаимствовав одноразовый станок для бритья, детектив приободрился. Брюки от костюма потеряли форму, а кофта с капюшоном полиняла, раскрасив рубашку серыми пятнами, но как же приятно переодеться в чистое. По-хорошему, надо было уходить, чтобы не подставляться самому и не подставлять парнишку… Но раз уж никто его не нашёл за целые сутки… Можно злоупотребить гостеприимством и дождаться заката: без хайд-хеда передвижение по городу становилось опасным.

Глеб вернулся в спальню. Мыслительная деятельность по-прежнему требовала слишком много усилий. Хотелось просто сидеть на кровати и рассматривать плакаты на стене. Музыкальные вкусы Эдика сильно отличались от его собственных, устаревших лет этак на сто. На большинстве плакатов кривлялись здоровые и румяные, как на картинах Дейнеки, пацаны и девчонки. За исключением одного, с фотографией кареглазой женщины с длинными русыми волосами. Подпись гласила: «Дарья Решетникова».

Вопросы, опять вопросы… Кто-то взломал его почту и повредил систему наблюдения. Офис не слишком хорошо охранялся. Доступ к нему имела уборщица, работники бизнес-центра, торговцы кошачьим кормом из соседнего кабинета, куда вёл запасной выход, запиравшийся на весьма условный замок. Когда Глеб уматывал по делам, офис и вовсе оставался без присмотра – при желании Айчилан отвечала на звонки и разбирала почту удалённо. Запасной ключ лежал у Бориса. Забраться туда мог любой, чем и воспользовалась расчётливая Канья.

О его планах навестить администратора тоже знало немало народу: Айчилан, Фура, Борис. Но предугадать этот шаг противник мог и без подсказок, он был ожидаемым. Наверняка детектива караулили в разных местах: возле дома, на подходе к офису, в шикарной квартире Каньи Фархатовой. Возможно, администратора и выпустили для того, чтобы он послужил приманкой.

Шушере в засаде велели убрать клиента, разыграв несчастный случай. Но те напороли косяков. Убив администратора, заскучали в пустой халупе и решили прогуляться до ларька. Бес его знает, почему вдвоём. Может, не договорились, кому идти. С приходом Глеба исправились – повязали клиента по рукам и ногам, напоили до потери сознания, собираясь выкинуть с балкона. На следующий день журналисты наперебой кричали бы о том, как пьяный убийца Марины Фархатовой разбился насмерть, упав с восьмого этажа. Тут бы и сказочке конец. Но исполнители пожадничали, решив на одном заказе заработать дважды. Ждать под дождём, по-видимому, тоже не захотели. Забились куда-нибудь в подворотню, а потому не успели отреагировать на появление Эдика на мопеде.

О чём это говорило? О том, что таинственный противник был ограничен в человеческих ресурсах. Он обладал доступом к военным технологиям, вроде той же глушилки. Но расставить своих людей на всех точках, где мог появиться детектив, возможности не имел. Пришлось обращаться к таким вот наёмникам-полудуркам, которых наверняка уже устранил.

От нечего делать Пёстельбергер продолжил рассматривать плакаты. Один рисунок оказался не связан ни с музыкой, ни с граффити. На нём две фигуры в скафандрах с российским триколором сидели на краю обрыва. Под ними простиралась равнина насыщенного красного цвета, чуть ниже значилось: «Марс. Новый дом человечества». В детстве он увлекался фантастикой про космос. Но чем старше становился, тем больше склонялся к мысли, что людям лучше сидеть дома. Во Вселенной уже существовал один Чморятник, второго хотелось бы избежать.

Но любопытство возобладало. Он подошёл к плакату и прочитал мелкий текст: «Это не первая попытка колонизировать Марс, и все мы знаем, чем закончились предыдущие. Многие задаются вопросом: не лучше ли признать, что Красная планета человечеству не по зубам? Стоит ли продолжать? Стоит, уверенно отвечают три тысячи учёных, инженеров и космонавтов, работающих над проектом. „Марс: колония“ – это не маркетинговый ход, не пиар, не мыльный пузырь. Это то, чем занимается Министерство науки и образования Российской Федерации прямо сейчас. С каждым днём человечество становится на шаг ближе к своей мечте. Я знаю, вместе мы освоим Красную планету и сделаем её нашим вторым домом». Глеб поискал глазами подпись, желая узнать, что за чиновник решил освоить космос, а не только бюджет. Оталан Алабердиев. Да это же брат Айчилан! Надо же, Борис ничего не преувеличил. Айчилан действительно могла найти работу получше.

Глеб вспомнил их первую встречу. Айчилан сидела в приёмной, сложив руки на коленях и изящно скрестив лодыжки. Перед ней собралась очередь из говорливых пенсионерок. Это была единственная категория граждан, польстившаяся на придуманную Борисом вакансию: «Перри Мейсон ищет свою Деллу Стрит». Приятель божился, что яркий заголовок отвлечёт внимание от зарплаты. Хорошо, что сестре Оталана Алабердиева не приходилось думать о деньгах.

Айчилан… Наверное, сейчас она за него волновалась. Пусть и в своей особой, очень сдержанной манере. Глебу захотелось ей позвонить. Захотелось поговорить с человеком, убеждённом в его невиновности. Вряд ли номер помощницы поставили на прослушку, всё-таки родная сестра статс-секретаря. А Эдик будет не против, если гость чуть-чуть попользуется компьютером. Глеб открыл приложение и набрал по памяти десятизначный номер. Подумав, оставил видеосвязь односторонней – зачем светить чужой бардак? Вон трусы Эдиковы валяются… Айчилан вновь ответила после первого же гудка.

– Глеб Александрович?

Звонок застал помощницу в спальне. Кажется, он впервые увидел её не в пиджаке и не в строгой деловой блузке, а в чём-то соблазнительном, из невесомой, просвечивающей ткани. Пользуясь отгулом, девушка завтракала в постели. Полуденное солнце подсвечивало распущенные волосы и попавший в кадр букет белоснежных лилий. Рядом виднелся изящно сервированный столик: чайник, блюдца, тосты с ломтиками фруктов. Айчилан поправила упавшую на лицо прядь.

Опустив приветствие, Глеб неожиданно для себя спросил:

– От кого букет?

– От брата. Он часто дарит мне белые лилии. Говорит, это мои цветы. Не знаю почему. Как вы?

– Хорошо. – Глеб улыбнулся, зная, что Айчилан этого не увидит. Вот и славно: к улыбке прилагался заплывший глаз и разбитая губа. – А ты какие цветы любишь?

Между полукруглых бровей пролегла морщинка – верный признак раздумий.

– Шиповник.

– Шиповник? – со смешком переспросил Глеб.

– Он цветёт с весны и до поздней осени. Я вчера видела куст. Он был… – Айчилан сосредоточенно подбирала слова, будто пыталась объяснить что-то важное. – Он был весь мокрый, и листья почти облетели. Но на нём распустился последний цветок. С прозрачными от холода лепестками. Это очень красиво. Этот куст напомнил мне вас. Своей стойкостью и нежеланием смириться с тем, что наступила осень.

– Ух ты… – только и выдал детектив, не придумав ответа получше.

– Послушайте… И дайте мне договорить. Я рассказала обо всём брату. Я ему и раньше о вас рассказывала, у нас нет друг от друга тайн. Вы не сердитесь?

– Нет, не сержусь, – ответил Глеб, постаравшись убрать из голоса раздражение. Неприятно узнавать, что о тебе постоянно рассказывают третьему человеку, пусть и родному брату. Интересно что? А мой шеф опять полночи бухал, весь офис провонял перегаром? А статс-секретарю из Министерства науки очень надо такое слушать?

– Оталан знаком с начальником следственного департамента, – продолжила помощница. – Вчера они о вас говорили. Глеб Александрович… На ваш счёт все решено. Дело числится открытым, но по факту следствие вот-вот прекратится.

– И что мне прикажешь делать с этой информацией?

– Уезжайте. Оталан поможет вам переправиться через границу, у него есть связи. Документы… – Айчилан замялась и продолжила на полтона тише, – и деньги не проблема.

Десять лет назад, услышав подобное предложение, детектив бы презрительно расхохотался. Пять лет назад – вежливо попрощался и отключил связь. А теперь призадумался… Деловая репутация и без того дышала на ладан, скорбящей семьи в наличии не имелось. Да, вчера он клялся, что не отступит и доведёт дело до конца. Но вчера его пытались убить только два раза, а сегодня – уже три. Вселенная явно на что-то намекала.

И всё-таки он сказал:

– Я благодарен вам обоим. Но не могу уехать и оставить тебя без работы.

– Простите? – Айчилан склонила голову набок. Помощница являлась кладезем достоинств, но чувство юмора никогда не входило в их число.

– До свидания, Айчилан.

– Подождите!

Связь оборвалась. С кухни внезапно донеслось: «Лю-у-убо, братцы, лю-у-убо…» Глеб скривился. Издевательство какое-то… Любо, братцы, очень любо знать, что придётся или спасаться бегством, или загреметь на нары на двадцать лет…

– …выгнали каза́ки сорок тысяч лошаде-е-ей…

Детектив взъерошил мокрые волосы и принялся нарезать круги по комнате. Значит, с расследованием всё решено… Кто-то сверху был не слишком заинтересован в поиске настоящего убийцы Марины Фархатовой. Что ж, после замужества Канья начала вращаться в достаточно высоких кругах.

– …а перва́я пуля-а-а, а перва́я пуля-а-а, а перва́я пуля в ногу ранила коня-а-а…

А перва́я пуля, как и вторая, попала в грудь. Но за ней последовала третья. Выстрел, выстрел, пауза, выстрел. Значит ли это, что убийца был профессиональным наёмником? Нет, не значит. Благодаря Голливуду, даже школьники знали, что завершать работу рекомендуется контрольным в голову.

На этом скромном выводе мысль застопорилась. От безнадёжности Глеб решил в бессчётный раз изучить съёмку с места преступления. Зашёл в облачный сервис, скачал отснятый в «Вастуме» материал и принялся развешивать виртуальные экраны, моделируя интерьер роскошного санузла. Спальня Эдика уступала по площади в два раза. Масштаб проекции пришлось сократить, из-за чего тело Марины стало походить на сломанную куклу, а сам Глеб превратился в грустного великана.

Он задумчиво прошёлся вдоль отделанных мрамором стен. Сквозь светло-серые разводы просвечивали плакаты с лицами музыкантов. Склонился, осмотрел ванну, разбитое зеркало, широкую прямоугольную раковину, на дне которой сверкали осколки стекла. Вместо обычного крана выгибал шею лебедь с разинутым клювом, откуда капала вода, что некстати напомнило Глебу о том, как его выворачивало смесью пива и водки.

Столешницу рядом с раковиной и стоящие на ней предметы усеивали красные брызги. Глеб обвёл взглядом скрученное валиком полотенце, мыльницу, вазу с одноразовыми щётками, тюбик крема, набор свечей на деревянном подносе. Всё было аккуратно выровнено по центральной оси и испачкано кровью. Детектив направился к телу Марины, но сразу вернулся назад. Присел, повторно рассматривая вазу со щётками. Красные капли на её поверхности отличались от пятен на соседних предметах. Брызги смазались, будто ваза сначала упала на бок, а затем её подняли и вернули на место. Но зачем?

Без толку поломав голову и больше ничего не обнаружив, Глеб свернул проекцию и выключил компьютер. На кухне установилась тишина. Он ещё немного подремал, готовясь к долгой ночи. Потом доел холодную куриную ногу, дождался темноты, сунул в карман записку с номером Эдика и ушёл.

Когда за окном вагона замелькали крыши старого Петербурга, Глеб поймал себя на мысли, что рад здесь оказаться. Да, в Чморятнике он ощущал себя в большей безопасности с точки зрения анонимности. Зато «Нарвская» напоминала, что жизнь состоит не только из поганой работы. Труба монорельса обогнула площадь Стачек с Триумфальными воротами. Глеб любил их с раннего детства за необычный цвет и шестёрку вставших на дыбы коней. Студентом он назначал под аркой свидания однокурсницам. Позже, вернувшись со службы, у метро повстречал будущую жену. Любил он эти места. Хорошо, что их не стали перекраивать на новый лад. Медного всадника вон усадили на какой-то сумасшедший помост, а вокруг пустили трёхмерную проекцию битвы со шведами на море. Эффектно, но торжественный памятник превратился в аттракцион. Странно, что в голове осталось место для подобных рассуждений…

Глеб вышел на следующей станции. Спускаться вниз, на оживлённую, несмотря на позднее время, улицу, не стал. Продолжил путь по верхнему уровню, образованному сетью площадок, переходов и лестниц, связавших жмущиеся друг к другу небоскрёбы. Осенью здесь было пусто: среди зданий гулял ветер, мокрые настилы скользили, а металлические поручни обжигали холодом и без того озябшие руки петербуржцев.

Детектив натянул капюшон и спрятал ладони в карман. С погодой повезло: небо было пасмурным, всё пространство под ним заволокло тяжёлым туманом, сквозь который проступали контуры домов. Улицы нижнего уровня текли под ногами, словно облачные реки с пятнами вывесок и витрин. Люди и машины превратились в бесплотный городской шум. И только дроны ДРБ вступали с туманом в неравный бой. Их прожекторы прорывались сквозь промозглый кисель, выдирали силуэт спешащего человека и отступали назад, собирая силы для нового броска.

Пёстельбергер посмотрел на часы: без пяти десять. Очень скоро майор полиции Вика Фурманова закончит тренировку и направится домой по устоявшемуся маршруту.

Глебу оставалось преодолеть мост, когда впереди показался дрон. Судя по поведению, он выборочно сканировал прохожих, наблюдая за порядком в автоматическом режиме. Если бы на мосту набралось с десяток человек, детектив без проблем бы проскочил. Но подвесная улица была пуста, не считая двух подростков, увлечённо плюющих в невидимую сверху толпу, да заросшего седой щетиной бродяги. Последний прохаживался вдоль парапета, подняв над головой картонку с надписью: «Трансгуманизм бесчеловечен».

Когда противник трансгуманизма, угрюмый и нахохлившийся из-за ледяного ветра, пошёл на второй круг, Глеб пристроился за его плечом и тихо произнёс:

– Опусти плакат и разверни на тридцать градусов. Иди прямо, после моста – направо. Пять рублей.

Плакат опустился на нужную высоту и двинулся по указанному маршруту, прикрывая Глеба. Подростки заулюлюкали вслед, но только привлекли внимание дрона, синтетическим голосом пригрозившего штрафом за хулиганство.

На площадке перед спортзалом Глеб рассчитался с бродягой, вежливо отклонив разговор о грядущем апокалипсисе. Упёрся копчиком в решётчатые перила, достал из кармана пачку сигарет и приготовился ждать. Едкий дым помогал легче переносить сырость, туман и паршивое состояние в целом. Вход в спортзал освещался одинокой проекцией боксёрских перчаток. Время работы подходило к концу. Видневшийся за стеклянными дверьми вестибюль наполнили мужчины и женщины со спортивными сумками на плечах. Туман мешал разглядеть лица выходящих, но Глеб не боялся, что упустит Фуру. Майора Вику Фурманову узнаешь в любую погоду и с любого расстояния.

Фура вышла из зала. Мощная, крутобёдрая, быстрая, словно неведомая миру фигуристая боеголовка. Белые кроссовки со светящимися вставками на боковинах ритмично мелькали в темноте. Глеб пропустил майора вперёд и двинулся следом, держась на расстоянии метров в пятьдесят-шестьдесят. Огненные линии биомеханического тела служили отличным ориентиром. Глеб хотел довести подругу до одного удачного закутка, где не было камер и куда редко залетали дроны.

Ссутулившись и изредка поднося тлеющую сигарету к губам, спрятанным в тени капюшона, детектив следовал за бывшей коллегой по службе. Вспыхнула голограмма: золотистый китайский дракон выплыл из туманных волн и извернулся чешуйчатой лентой, предлагая посетить суши-бар. Перекинулись через трубу монорельса жёлтые арки с рекламы одной закусочной, под ними промчался поезд, рассекая надвое водяную взвесь. Глеб поёжился, вспомнив рельсы и ослепляющий свет фонаря. Обогнул идущих наперерез прохожих, поднырнул под чей-то мокрый зонт и увернулся от курьера на самокате, невесть для чего забравшегося на такую высоту.

Вика Фурманова свернула за угол. Глеб бросил окурок на ребристый настил балюстрады, растёр искру каблуком и двинулся следом. Переулок был пуст.

– На колени. Руки за голову, лодыжки скрестить.

Из темноты выступила Фура с наведённой на Глеба рукой. В основании раскрытой ладони чернело углубление – в правую руку майора было встроено оружие. Снаряды подавались в кисть по полым костям-каналам, магазин на двести патронов прятался в предплечье. Система наведения синхронизировалась с электронными глазами, точность попадания на среднем расстоянии достигала девяноста восьми процентов.

Не желая испытывать терпение майора, Глеб медленно поднял руки и опустил их на затылок.

– Не узнала, богатым буду…

– Черт побери, Глеб… – Фура сжала ладонь в кулак. – Не подкрадывайся так.

– Пройдём чуть дальше.

Майор ничего не ответила, но по её черепу потекли ручейки цифровой лавы, до этого отключённые в целях маскировки. Искусственные глаза, лишённые деления на белок и зрачок, прошлись по фигуре Глеба и замерли в районе чёрного провала капюшона. Фура шагнула в сторону, предлагая продолжить путь. Пёстельбергер выдохнул. До этой минуты он не был уверен, что встреча не окончится арестом с тыканьем мордой в загаженный асфальт. Пусть Фура его не сдала, пока он прятался на конспиративной квартире, но информация об убийстве администратора из «Вастума» наверняка успела распространиться. А детектив и тут выглядел удобным подозреваемым. Кто знает, сколько совпадений Фура была готова ему простить.

Присмотренный закуток располагался уровнем ниже, в промежутке между складом и стеной кирпичного лабаза. Сверху его прикрывала выступающая терраса. Кто-то до них успел оценить удобство укромного местечка и притащил несколько ящиков, соорудив шаткое подобие скамейки. Земля на метр вокруг была загажена плевками и смятыми пивными банками. Воняло мочой. Глеб выбрал тот ящик, что выглядел почище, присел и с удовольствием откинул надоевший капюшон. Начал издалека:

– Как дела?

– В прокуратуре подшиваются. Чего хотел? – Фура пребывала в дурном настроении. Садиться не стала, вместо этого упёрлась жёстким плечом в стену и скрестила руки на груди.

– Хотел узнать, что нового.

– Вот тебе новое: в доме Марины Фархатовой найдено зверски изувеченное тело её несовершеннолетней подруги. Любопытно, что накануне ты выпросил у меня адрес. Криминалисты не знают, что и думать. Может, ты просветишь?

– Не просвещу. Я туда не полез, не рискнул. – Детектив постарался не выдать себя голосом. Раз Фура не обвинила его напрямую, значит, следов его пребывания в доме не нашлось. Скрывать увиденное было нехорошо, но кто сейчас поверит в рассказ о девочке-убийце, разодравшей Паучка голыми руками? Глеб снова вытащил сигарету, желая скрыть подступившую нервозность.

– Как ты только умудрился так глубоко вляпаться… – В синтезированном голосе Фуры чудесным образом слышались тревога и усталость.

– Не представляю, – честно ответил Глеб, без толку щёлкая зажигалкой. То ли газ закончился, то ли отсырела.

Фура вздохнула, наклонилась вперёд и поднесла к сигарете мгновенно раскалившийся кончик пальца.

– Ну разумеется, ты всегда ни при чём… Что дальше?

– В момент убийства в «Вастуме» находился полицейский. Он бы не успел приехать по вызову, кто-то направил его туда заранее.

– Возможно, патрулировал территорию.

– Бордель патрулировал? Или бар? Вика, мне надо с ним поговорить. Просто назови имя.

Фура отвела в сторону ничего не выражающий взгляд. Огни на корпусе продолжали жить собственной жизнью – мерцали, стекали по шее и плечам, огибали выточенные из металла ключицы и исчезали за краем воротника. Киберпротезы не боялись ни дождя, ни холода с ветром, поэтому майор круглый год ходила в открытых майках без рукавов. Глядя на застывшую фигуру, Глеб сообразил, что Фура подключилась к полицейской базе. Через некоторое время подкрашенные яркой помадой губы сложились в недовольную гримасу.

– Имя тебе не поможет.

– Что случилось?

– Это ты мне расскажи.

– Давай без вот этого всего.

– Сержант полиции Игорь Пак застрелен сегодня утром у подъезда собственного дома. У него остались жена и двое детей. Его убили из того же пистолета, что и Марину Фархатову.

– О, прекрасно! Свалите на меня все убийства в этом грёбаном городе! – Глеб раздражённо подскочил на ноги, пнул ящик и заметался по тесному закутку. Заметил идущую мимо парочку и громко крикнул:

– Эй, вы! Да, вы двое! Вам не страшно ходить со мной по одной улице?!

– Пошёл на хер! – Парень показал средний палец. Девушка вцепилась в спутника и ускорила шаг.

– Думаешь, Канья заметает следы? – спросила Фура чуть мягче.

– Думаю? Над такими вещами не надо думать! Смотри, – выпустив пар, Глеб снова опустился на ящик, – твоего Пака послали в «Вастум», чтобы он пристрелил меня на выходе из номера. Единственный подозреваемый мёртв, никакого расследования, никакого суда. Но он не справился, и его самого устранили, как свидетеля. А до этого убрали Максима Ларионова, дежурного администратора… Я там был, но опоздал. И кстати, лишился того самого пистолета. Вы же нашли тело?

– Нашли, – нехотя подтвердила Фура. – Смерть от передозировки «Барханом».

– Ты подумай, как удачно!

– Значит, Канья Фархатова…

– Не в одиночку. И во всем этом наверняка замешана деятельность «Роботеха».

– А подружку зачем убрали?

– В душе не чаю. – В этот раз Глеб был абсолютно честен.

– Предположим, я тебе верю, – протянула майор. Прошлась вдоль стены, посмотрела на противоположную сторону улицы, размытую из-за тумана. В лужах отражались цветные огни. – Чего ты от меня-то хочешь? Ты же знаешь, меня к этому делу никто не подпустит.

– Знаю. – Глеб сердито затянулся дымом в последний раз и выбросил окурок. Зря он сюда пришёл.

– Есть один человек, – продолжила Фура после долгой, задумчивой паузы. – Дамир Маридов. Владеет тату-салоном «Алхимия скорби».

– «Алхимия скорби», так и называется? – переспросил Глеб.

– Да, что-то из поэзии, не суть. Кроме татуировок, у Дамира можно заказать декор протезов. Это его работа. – Майор подняла руку, согнула и разогнула пальцы, любуясь бегущими огоньками. Живой рот исказила насмешка. – Помимо прочего, он занимается установкой имплантов и аугментаций. Не всегда официальных. Попробуй с ним поговорить. На него работает много выходцев из «Роботеха», кого выперли из белых воротничков. Да и сам он интересуется темой… Скажешь, что от меня.

– Спасибо. – Глеб собрался уходить, но вдруг спросил: – Ты слышала про парадокс Тесея?

– Слышала… За полгода реабилитации меня этим Тесеем насквозь засношали.

– И что думаешь?

– Херня это всё, сладенький. Даже если от меня останутся мозги только с микрофоном, это всё равно буду я. Ты меня ни с кем не перепутаешь. Пиши иногда, что живой.

Глеб Пёстельбергер улыбнулся, накинул капюшон и шагнул в туман. Почему-то последняя фраза Фуры подняла упавшее до нуля настроение.

Интерьер «Алхимии скорби» производил на диво приличное впечатление. Глеб провёл по воздуху рукой, перелистывая альбом. Винтажные обои, резной комод, кофемашина. «И рояль у них, у паскуд…» – прошептал детектив, добравшись до снимков помоста, где стоял покрытый чёрным лаком инструмент. Обычно такие места в Царском Селе выглядели как смесь бильярдной, мастерской по ремонту электротоваров и кабинета стоматолога, уволенного за пьянство. Либо это был тот редкий случай, когда легальный бизнес приносил больше дохода, чем теневой, либо Дамир Маридов обеспокоился созданием внушительной ширмы.

Зайдя в раздел с контактной информацией, Глеб убедился, что тату-салон работал круглосуточно. Попытать счастье прямо сейчас или дождаться утра, когда владелец заведения с большей вероятностью будет на месте? Придётся караулить в какой-нибудь подворотне, притопывая от холода ногами. А он и так провалялся бревном почти два дня. Хотелось действовать, сражаться, нападать. Хотелось, чтобы с красивого лица Каньи Фархатовой исчезло выражение ленивого превосходства. Чтобы самодовольство сменилось страхом от понимания того факта, что главной ошибкой в многоступенчатом плане был выбор его, детектива Пёстельбергера, на роль мальчика для битья.

Наверное, потому он и отклонил щедрое предложение Айчилан. Не из-за гордости, нет. И не из жажды справедливости, уж себя-то не обмануть. Из элементарного чувства противоречия, неприятия давления. Однажды Глебу пришлось заплатить за своё упрямство, расставшись со службой в полиции. В этом раунде ставки удвоились. Все вокруг хотели, чтобы он забился в угол и перестал досаждать. Канья из одних побуждений, Айчилан – из других, но не всё ли равно? Люди мечтали, чтобы детектив Пёстельбергер исчез из города без следа. А вот хрен.

Глеб специально себя накручивал, собирая в кулак накопившееся раздражение. У него осталось не так много ресурсов, и самыми ценными из них были мозги, опыт и злость.

«Алхимия скорби» находилась на территории посёлка Славянка, по документам приписанного к Царскому Селу. Но если в СИЛО сохранились старинные малоэтажные дома, то в Славянке беречь было нечего, а потому её целиком захватил новострой.

Через полтора часа Глеб стоял, задрав голову, у подножья двухсотметрового небоскрёба, чей первый этаж целиком занимала «Алхимия скорби». Слева возвышалась гостиница «Купеческая» с вращающимся венчиком из баранок и самоваров, справа проходили подвесные пути монорельса. Нижняя труба, расположенная на высоте четырнадцатого или пятнадцатого этажа, делала полукруг и огибала соседнее здание. Верхняя шла прямо, исчезая в туманной пелене.

Под трубами танцевала прозрачно-голубая балерина, приглашавшая в Мариинку на новый сезон. Пуанты, перевязанные лентами, изящно опускались на дорогу, каждый раз попадая в просвет между мчащихся автомобилей. Глеб мельком подумал, что, если бы не единая система дорожного регулирования, «Лебединое озеро» превратило бы оживлённую магистраль в свалку металлолома. Когда девушка поднимала руки, изображая взмахи крыла, эстакада заключалась в призрачные объятья.

Сначала его отказались пустить к Дамиру. Владелец «Алхимии» одновременно отсутствовал, был занят и принимал только по предварительной записи. Устав бодаться, Пёстельбергер сунул охраннику остатки наличности и попросил передать привет от майора. Через минуту детектива пригласили войти.

Просторный зал тату-салона делился на рабочие зоны. «Алхимия» пользовалась спросом: несмотря на поздний час, все места оказались заняты. Детектив потянул носом – пахло чем-то знакомым. Точно, отдушкой для помещений «Старый Оксфорд», Айчилан покупала такую же для офиса. А ещё нагретым железом и потом – в зале было жарковато. Глеб кинул взгляд на чью-то рельефную спину, на которой под иглой машинки для татуажа оживал чёрно-красный самурай. Рядом шипели и сыпались искры – женщина в толстых перчатках, кожаном фартуке и защитных очках склонялась над киберпротезом, приваривая к голени шипастую накладку. Её обладатель рассматривал потолок, вздрагивая, когда искра попадала на полоску обнажённого тела между протезом и подвёрнутой штаниной.

По другую сторону прохода клиент примерял кисть, украшенную гравировкой и декоративными шестерёнками в стиле стимпанк. Пошевелил суставчатыми пальцами, недовольно поморщился. Мастер подозвал очкастого пацана с тележкой, где лежал рассортированный по ячейкам инструмент. Вместо одной руки у подростка болтался пустой рукав. Ученик сапожника без сапог.

Девушка с красными косичками набивала на лысине сидящего перед ней мужчины запутанный кельтский узор. На соседней кушетке, отделённой стеллажом, полулежал Борис. Левая рука его была отдана в распоряжение мастера, покрывавшего аккуратными штрихами рисунок на внутреннем сгибе локтя. Правая безостановочно порхала над виртуальной клавиатурой. Борис работал, уставившись в повисший над головой монитор и не замечая ничего вокруг.

Глеб отвернулся и ускорил шаг. Конечно, Боря дружил с головой и вряд ли бросился бы к нему с криком: «Глеб Пёстельбергер! Не могу поверить! Так ты уже не в розыске, старина?» Но поговорить на интересующую тему на людях всё равно не удастся, а уклончиво отвечать на такие же расплывчатые вопросы не хотелось.

Детектива проводили в предбанник с мягкими диванами и попросили подождать. Предложили кофе или чай. Он попросил кофе без сахара, намётанным взглядом отыскал зрачок камеры и сел к нему спиной. В стене напротив мерцала встроенная телевизионная панель. На ней без звука крутилось политическое шоу, из тех, что включают для фона, устав от одиночества и тишины. Шевелил губами солидного вида ведущий с седым зачёсом, ему неслышно отвечал молодой худощавый мужчина с очень светлой кожей и чёрными глазами, напомнивший Глебу Айчилан. В последнее время он слишком часто вспоминал помощницу. Глеб пригляделся повнимательней и сообразил, что в этот раз ассоциация попала в точку, – в студии выступал её высокопоставленный брат Оталан.

– А можно звук включить?

– …аю, что у нас в гостях господин Оталан Алабердиев, статс-секретарь Министерства науки и образования. Оталан Мансурович, в своё время именно вы были инициатором создания программы защиты несовершеннолетних беспризорников «Очаг», призванной помочь детям и подросткам, оказавшимся в трудной ситуации. Сейчас, накануне трёхлетия программы, что вы можете сказать о её результатах?

– Когда «Очаг» только вступил в действие, – Оталан отвечал тихо, тщательно проговаривая каждый слог, – мы регистрировали до двух тысяч детей-беспризорников в месяц. Это данные по России. Многие из них нуждались в медицинском уходе. Сейчас эта цифра упала до нескольких сотен, в зависимости от региона и времени года.

– Это успех. – Ведущий растянул губы в почтительной, но при этом дружелюбной улыбке.

– Не могу согласиться. Слово «успех» для меня неприемлемо до тех пор, пока на улице остаётся хотя бы один ребёнок, лишённый родительского тепла.

– Вы также долгие годы курируете программу «Марс: колония». Как вам удаётся совмещать работу над двумя настолько разными проектами?

Оталан развёл бледные кисти рук, прежде сцепленные замком. На белой манжете блеснула запонка. Молодой чиновник, вероятно, был последним человеком в Петербурге, носившим запонки.

– Эти программы не такие уж разные. И «Марс», и «Очаг» созданы, чтобы позаботиться о будущем России.

– Мы знаем, что вы не просто курируете создание колонии, сидя в удобном кресле. А входите в состав первой полномасштабной экспедиции, старт которой состоится всего через неделю, второго ноября. Разве вы не должны сейчас готовиться к полёту?

– Видите ли, наш проект отличается от всего, что когда-либо предпринимало человечество в этой области. Роботы «Семаргл-два-ноль» доложили об окончании подготовительных работ. Нас ждут надёжные, защищённые от радиации и прекрасно оборудованные помещения для жизни и научных изысканий. Никакого риска. Это будет самая комфортная экспедиция в истории освоения космоса.

Ведущий вежливо покивал.

– Наш проект тем и хорош, что открывает дорогу к звёздам для специалистов самого…

– Дамир готов вас принять. Проходите.

Глеб встал с дивана, прихватив чашку с недопитым кофе, и бросил последний взгляд на монитор. Сложно было представить, что этот холёный политик, вещавший про тяготы бездомных детей, не так давно согласился рискнуть карьерой и переправить преступника через границу. Наверное, он очень любил свою сестру. Должно же и в чиновниках быть что-то человеческое.