Вастум

Глава 10

Центр города нестерпимо сиял. Над дорогами растянулись гирлянды в виде сосулек, витрины тонули в еловых ветках и мишуре. На Разъезжей улице кто-то включил голограмму огромного сугроба и усевшегося сверху полярного медведя в шапке и шарфе. Настоящий снег тоже был – жидкая каша, хлюпавшая под ногами.

Шустрый шёл, опустив голову. Он уменьшил чувствительность рецепторов до того минимума, за которым передвигаться по городу становилось опасно. Только так можно спрятаться от информации, настырно лезущей в мозг. Проклятый город не затыкался ни на секунду – смеялся, болтал, звал за покупками, шелестел шинами, приглашал на экскурсию, сводил с ума. Шустрый сдавил двумя пальцами переносицу, прошептав: «Пожалуйста, хватит».

Надо как-то жить дальше, жить надо. А почему надо? Шустрый оборвал эту мысль – думать тоже было тяжело. Ему хотелось совершать только самые примитивные действия – идти, есть, спать. Ночевать на улице стало холодно. В метро и на вокзале бомжей гоняла полиция. На одной из таких облав Шустрый увязался за каким-то бродягой, показавшим ему заброшенный долгострой. Шустрый обосновался в пустой квартире, где спал на подобранном с помойки пуховике и разводил костёр прямо на полу, заколотив оконный проём листом фанеры.

Разъезжая улица вывела на Лиговский проспект. Сегодня здесь открывался новый пункт «Очага», в честь праздника бездомных кормили обедом. Шустрый знал, как опасно соваться в их логово. Но от голода организм начал вытворять странную штуку – проецировать вкус всего, что он пробовал за недолгую жизнь. Язык почти физически ощущал то пресную мякоть питательной пасты, то шероховатую корочку картошки фри, то вяжущую сладость промёрзших ранеток, сорванных с дерева. Мысли о горячей еде не давали покоя. На открытии соберётся много народу, если повезёт, удастся затеряться среди людей.

Под украшенной воздушными шарами вывеской «Очага» стояла женщина с микрофоном. Она обращалась к растянувшейся вдоль тротуара толпе, отвечавшей редкими хлопками.

– …не будем равнодушными! Не пройдём мимо, окажем психологическую поддержку, а в случае необходимости…

Шустрый понизил чувствительность рецепторов, чтобы лица превратились в пятна, а слова слились в неясный гул. Чуть дальше выстроилась ещё одна очередь, серая и молчаливая, упиравшаяся в газель с распахнутыми дверцами. Оттуда тянуло запахом перловой каши, но это была иллюзия – обоняние он давно отключил. Шустрый пристроился в самый конец, за стариком в потёртой дублёнке.

Тональность шума переменилась. Кажется, женщина договорила, вместо неё заиграла музыка. Очередь продвигалась медленно. Шустрый смотрел прямо перед собой, на слипшийся от влажности мех на воротнике дублёнки и торчавшую над ним шею, красно-коричневую и бугристую, словно шкурка граната. Мимо проходили счастливчики с мисками в руках. Над посудой вился горячий пар. Шустрый почувствовал, как сжался живот, будто внутри заработал насос.

Старик что-то крикнул. Шустрый насторожился и включил слух.

– Поживей, православные! Ног не чую!

Шустрый опустил взгляд и увидел, что старик был обут в тряпичные кеды с подошвами, примотанными скотчем.

Грянули аплодисменты, совсем не похожие на прежние жидкие хлопки. Только не это… Шустрый украдкой оглянулся через плечо. Так и есть, со стороны крыльца доносился голос Оталана Алабердиева. Сбежать прямо сейчас? Нет, лучше не привлекать внимания. Волонтёры выгрузили из кузова новый бак, звякнувший об асфальт алюминиевым дном. Очередь оживилась, под драной обувкой нетерпеливо зачавкал снег.

– Друзья, спасибо, что вы пришли на открытие юбилейного, тридцать пятого офиса нашего центра. Близится Новый год, светлый, объединяющий праздник. Но не всем повезло, не у всех есть дом и семья…

Оталан выступал с непокрытой головой. Кончики ушей порозовели, ветер облизывал смолянисто-чёрные волосы, не в силах пошевелить уложенные в салоне пряди.

– …дети, самые беззащитные и ранимые граждане нашей страны.

– Болтай, болтай, недалеко Валдай, – пробурчал непонятное старик.

Шустрый ссутулился и сунул руки в карманы, стараясь сделаться незаметным. До еды оставалось не больше десяти человек. В глубине газели виднелись сложенные стопкой миски и большой поддон с нарезанным на куски чёрным хлебом.

– Ты не возражаешь, если мы заполним анкету?

К Шустрому подошла девушка-волонтёр в голубом жилете. Отказываться было опасно. Девушка достала планшет и украдкой втянула воздух, пытаясь учуять специфическую вонь живущего на улице человека. «Зря стараешься», – подумал Шустрый. Тела шестерых не пахли, а волосы не росли. Внешние признаки никак его не выдавали.

– Как твоё имя?

– Кирилл.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– У тебя есть родители?

– Есть.

После каждого ответа девушка прикасалась к экрану, делая пометки.

– Почему ты сюда пришёл?

– Проспорил друзьям.

– Это как?

– Поспорил на десятку, что не постремаюсь жрать с бомжами.

– Допустим… Ты ходишь в школу?

– Хожу.

– Тебе нравится учиться?

Шустрый стиснул зубы так, что набухли желваки. Спохватился, расслабился и постарался улыбнуться. Мускулы плохо слушались приказов.

– Да.

– Какой предмет у тебя любимый?

«Отстань! Отстань от меня!» Это начинало походить на пытку. Очередь укоротилась примерно на треть.

– Все.

– И всё-таки?

– Обществознание.

Девушка сузила подведённые тушью глаза.

– Ты уверен? Этот предмет исключили из программы.

– Я хожу на факультатив.

Но на её лице уже вспыхнул охотничий азарт. Впереди оставалось шесть человек. Кулеш сорвался с поварёшки и с сочным чавканьем приземлился в подставленную миску. Рабочий перевернул пустой поддон, вытряхивая на асфальт хлебные крошки. Откуда-то, как по сигналу, налетела стая воробьёв.

– В каком районе ты живёшь?

– В Красносельском.

– А в какую школу ходишь?

– Двести сорок вторую.

– Как зовут классного руководителя?

Блин! Так глубоко легенду он не проработал. Назовёшь случайное имя – настырная девка тут же проверит и убедится, что он соврал.

– Что, замучили тебя с нашей анкетой?

Шустрый оцепенел. Интонация вопроса прозвучала шутливо, но в раскосых глазах Оталана не было ни намёка на смех. Вблизи он выглядел не так молодо, как на фотографиях. На лбу и возле глаз пролегли мелкие морщины. А кожа на висках оказалась такой тонкой, что под ней просвечивала голубоватая жилка.

– Я проспорил друзьям. – Шустрый зачем-то повторил неуклюжую ложь.

– А хочешь их удивить и снять видео из представительского автомобиля? Можем проехать по Невскому с мигалкой.

– Спасибо, я лучше пойду.

Шустрому хотелось бежать. Но он не сдвинулся с места, загипнотизированный внимательным взглядом. А что, если взять и обо всём рассказать? Когда шестеро жили на базе, им было хорошо… Очередь дошла до старика. Он получил миску и стакан и теперь оглядывался, выискивая подходящее место, чтобы поесть. Из кармана дублёнки торчала хлебная горбушка. Собрав остатки воли, Шустрый долбанул по донцу миски рукой. Взлетели ввысь перловка и куриные потроха, прочертили дугу и шмякнулись чиновнику на ботинки, забрызгав штаны. На виске Оталана запульсировала вена. Шустрый, больше не думая ни о чём, рванул по Лиговскому проспекту.

Тихий не собирался упускать свою цель. Пока Забавный караулил мужчину в чёрном худи у небоскрёба, он держался на расстоянии, не желая попадаться на глаза стянувшимся к кварталу бойцам. Слушал команды, смотрел на пробегавших мимо людей. Когда небоскрёб обложили со всех сторон и мужчина совершил свой сумасшедший прыжок, Тихий оказался к поезду ближе всех. Из тумана вынырнул дрон, бросился в погоню, но Тихий сшиб его броском кирпича. Затем перешёл на инфракрасное зрение, как раз вовремя, чтобы засечь, на каком участке беглец соскочил вниз. Мысленно отметил место на карте и направился туда неровной, вихляющей рысью.

На середине пути пришлось притормозить, пропуская уродливую квадратную машину с крошечными оконцами. Служебный автомобиль ехал в другую сторону, а значит, мужчине удалось всех обмануть. Это хорошо. Если он попадётся, Тихий останется ни с чем.

Тихий подбежал к запасному входу в торговый центр, на террасу которого спрыгнул беглец. Но его опередили четверо дээрбэшников. Первый метнулся внутрь, второго отвлёк вызов по рации, и за напарником он последовал с опозданием. Третий и четвёртый остались караулить снаружи, держа под прицелом подходы во двор. Нет! Тихий распахнул пасть и издал полный ярости вой. Бойцы завертели головами, высматривая источник странного звука. Они не должны его поймать, они мешают восстановить баланс! Тихий сорвался с места и повалил на землю ближайшего бойца. Содрал шлем, разорвав закреплённый на подбородке ремень. Растопыренными пальцами сжал череп человека с такой силой, что кости не выдержали, брызнула кровь.

Его напарник открыл огонь. Тихий почувствовал, как пули кромсают на куски плоть, наращённую на скелет. Заорав от боли и злости, он рванул шею жертвы зубами и переключился на стрелка. От следующей очереди ушёл мощным прыжком – на крышу контейнера, оттуда на стену дома. Оттолкнулся, сделал кувырок, приземлившись позади бойца. Скопившаяся ярость искала выхода. Тихий выбросил вперёд сложенные щепотью пальцы. Кисть пробила бронежилет, разломила кости и погрузилась в горячую плоть. Насладившись ощущением, Тихий выдернул залитую багровым руку, позволив бойцу мешком упасть на асфальт.

Посмотрел на закрытую дверь, перенастроил слух. Внутри, совсем рядом, дрались двое. Тихий оттащил оба тела за контейнер и затаился.

Мужчина в чёрном худи, пошатываясь, выбрался на улицу. Вздрогнул, заметив кровавый след, бросился в соседний переулок. Тихий побежал следом, довольный, что правильно всё рассчитал. Беглец может уйти от полиции, но не от него. Мужчина в чёрном худи – ищейка, взявшая след. А Тихий – охотник, который вырвет кроличью тушку из пасти старательного пса.

Но в переулке никого не оказалось. Лишь мелькнул, скрываясь за поворотом, блестящий капот автомобиля. От разочарования Тихий издал новый вопль, согнав с карниза стаю голубей.

– Будьте добры, постарайтесь вести себя тихо. – Оталан развернул машину и направил её к ближайшему проспекту, наверняка перекрытому полицией.

Глеб молча скукожился под задним сиденьем, прижал колени к груди и пристроил голову на локте. Звукоизоляция дорогого автомобиля разом отсекла все внешние звуки. На улице разбегались прохожие и стучал рифлёными подошвами спецназ, а гул вертолётных лопастей просачивался в подкорку, вытесняя всё, кроме животного страха. В салоне же царили покой и чистота, даже на полу, где свернулся в неудобной позе слишком рослый детектив. Ни тебе смятых обёрток от бутербродов, ни бутылок из-под минералки, ни натёкшей с ботинок грязи. Только вкусный запах кожаной обивки и одеколона. Из колонок плыл тихий джаз.

Вывернув голову, Глеб разглядел между спинок кресел сосредоточенный профиль статс-секретаря – приплюснутый нос с горбинкой, ровный пробор зачёсанных волос. Одна рука Оталана покоилась на руле, в полумраке посверкивая запонкой на манжете. Сходство между братом и сестрой бросалось в глаза. Только теперь, с близкого расстояния и в тревожной обстановке, Оталан выглядел старше, чем при первом знакомстве или во время интервью про беды беспризорников.

– Почему… – начал детектив, но хозяин автомобиля предостерегающе поднял ладонь.

Машина сбавила обороты и встроилась в общий поток, ползущий с черепашьей скоростью. Стёкла-хамелеоны посветлели, позволяя рассмотреть снующие повсюду стаи дронов, отряды полицейских, а ещё остромордых немецких овчарок, с беззвучным лаем рвущихся с поводка. На тротуаре обыскивали какого-то типа, отдалённо напоминавшего Пёстельбергера. Тот стоял, широко расставив ноги и покорно задрав руки выше головы. Рядом, встревоженно переглядываясь, дожидались очереди другие подозреваемые. Кого-то вталкивали, придерживая за макушку, в патрульный автомобиль. Если бы не своевременная помощь, Глеба наверняка бы уже повязали.

Мысли детектива занимал один-единственный, но очень неприятный вопрос. Откуда полиция узнала, что беглеца надо искать в «Алхимии страсти»? От Вики? Фура могла решить, что в одиночку не справится с задержанием старого друга, уже не раз проявившего прыть, и специально заманить Глеба в ловушку. Но тогда она бы выбрала какой-нибудь пустующий склад на задворках и направила детектива туда. Или вовсе посоветовала вернуться в убежище, пообещав достать информацию. Зачем рисковать мирными гражданами и перекрывать половину Славянки, если можно взять приятеля на квартире, без пыли и шума?

Или от Дамира? Эксцентричный книголюб сразу его вычислил. Чем бы Фура ни помогла ему в прошлом, признательность вполне могла уступить желанию заработать пару баллов у ДРБ. Но в этом случае Дамир постарался бы упростить процесс захвата, отключив наружные камеры и смолчав про четырнадцатый этаж. Правда, неизвестно, что за устройство он так ловко ему вколол.

Оставалось три варианта. Об одном думать не хотелось. Оталан кашлянул, привлекая внимание детектива. Машина остановилась, возле дверцы появилась принюхивающаяся овчарка со вздыбленным чёрно-рыжим загривком. Треугольные уши стояли торчком, хвост возбуждённо вилял, ударяя по впалым бокам. К собаке подбежал полицейский с намотанным на кулак поводком, требовательно постучал в боковое окно. Глеб замер и постарался не дышать.

Стекло опустилось с тихим жужжанием, в лицо статс-секретаря ударил луч фонаря. Полицейский представился скороговоркой и предложил покинуть автомобиль. Вопреки всем законам физики, взмокший Пёстельбергер сжался ещё тесней. Борис непременно бы заметил, что совсем чуть-чуть – и плотность детектива приблизилась бы к плотности нейтронной звезды.

– В любое другое время я бы с удовольствием пошёл вам навстречу, товарищ лейтенант, – Оталан провёл пальцем по экрану умных часов, отправляя полицейскому файл, – но сейчас вынужден вас разочаровать. Спешу. Дела.

Полицейский развернул виртуальный монитор на своих часах. Изучил присланный документ, отправил запрос на подтверждение. Из подвешенной к поясу рации доносились шипящие отголоски чьих-то переговоров: «Заходим… не обнаружен… на позиции…» Следующие тридцать секунд показались Глебу долгими, как утро понедельника. Овчарка прохаживалась вдоль машины, нервно поводя ушами и косясь на запертую дверцу.

– Всего доброго, Оталан Мансурович. Я поставлю метку, чтобы вас не останавливали. Впереди несколько блокпостов.

– Весьма признателен. – Оталан вежливо улыбнулся.

На лобовом стекле появился криво наклеенный квадратный маячок, и улыбка статс-секретаря погасла. Он судорожно дёрнул подбородком, но тронулся с места, не желая создавать затор. Проехав чуть дальше, остановился, вышел из машины и переклеил метку, тщательно выровняв края относительно окна.

– Не поднимайтесь, пока не выйдем из окружения.

Глеб и не собирался. Он продолжал размышлять о том, кто вывел полицию на его след. Следующим по списку значился Эдик. Строптивый разносчик пиццы был подозрителен. С тех пор, как у Пёстельбергера всё пошло наперекосяк, парнишка с завидной регулярностью возникал из ниоткуда и точно так же в никуда пропадал. Однако против заманчивой версии имелось два аргумента. Первый существенный: именно концерт на крыльце спутал планы ДРБ и выдал засаду. Второй послабее, из области житейской психологии. У Глеба не получалось придумать ни одной убедительной причины, по которой мальчишка из неблагополучной семьи мог оказаться втянутым в эту историю. Что, у «Роботеха» так плохо с финансами, что денег хватило только на пацана-курьера? Нам «Карбонару», «Маргариту» и проследите за детективом Пёстельбергером? Да и в те три раза, когда их пути пересеклись, Эдик помогал, а не наоборот… Непонятно.

Автомобиль статс-секретаря миновал второй круг оцепления. Вдали показались сияющие звёзды «Купеческой» и голографическая балерина, продолжавшая танцевать у небоскрёба, едва не ставшего западнёй. Выстрелы повредили часть проекторов: движения балерины сделались прерывистыми, а полупрозрачные руки и увенчанная короной голова то и дело пропадали, не успевая подгружаться.

Ему не хотелось об этом думать, но мысли снова и снова возвращались к Борису. Приятель легко мог его опознать, но не подать виду. К тому же Борис успел покинуть здание до начала операции, вопреки уговорам мастера. Кто имел постоянный доступ к офису и рабочему компьютеру? Борис. Кто знал Глеба как облупленного, все слабости, привычки и мелкие грешки? Кто каждый раз был в курсе всех его перемещений? Эх, Боря-Боря… Будем с тобой как братья, ты и я, против этого поганого мира…

Оставался последний вариант, самый простой. И, как бы ни убеждал себя в обратном, именно его Глеб жаждал увидеть в качестве разгадки. Маршрут от «Панчера» до «Алхимии» был длинным, большую часть пути детектив преодолел пешком. Где-то засветился. Да, он не снимал капюшона, выбирал улицы потише и прятал лицо, когда мимо пролетал дрон. Но с камерами Дамира фокус не прокатил, а кто сказал, что по дороге ему не могли попасться камеры аналогичного класса, только подключённые к общегородской сети? Засветился на одной – и остальные тебя не упустят, хоть в тулуп с головой завернись.

Последнее кольцо оцепления оказалось совсем хлипким: три машины да человек десять уставших, замёрзших постовых в светоотражающих накидках. Облава осталась позади. Полиция будет до утра обыскивать закоулки, трясти прохожих и тормозить транспорт, пока кто-нибудь не возьмёт на себя смелость признать, что птичка выпорхнула из клетки.

– Можете встать, Глеб Александрович.

Детектив с кряхтеньем выбрался из-под сиденья и уселся по-человечески, приходя в себя. В последние дни отчаяние и облегчение сменялись в его душе с регулярностью светофора. И каждый раз, выбравшись из ловушки, он чувствовал себя даже не уставшим, нет… Выпотрошенным и вывернутым наизнанку, как куриная тушка, из которой собрались готовить цыплёнка табака.

К спасителю накопилось множество вопросов. Но, встретившись с заинтересованным взглядом Оталана, он почему-то задал самый незначительный:

– Не любите автопилот?

Статс-секретаря вопрос не удивил.

– Предпочитаю со всем справляться сам. Моё будущее должно зависеть только от одного человека. – Он улыбнулся. В зеркале заднего вида было заметно, как приподнялись вытянутые уголки миндалевидных глаз.

– Как вы меня нашли?

– Очень просто, Глеб Александрович. – Оталан поправил запонку на рукаве, снова раздвинув губы в слабой улыбке. – Я, скажем так, взял вашу ситуацию на особый контроль. У меня множество знакомых в разных сферах. Один из них дал знать, что ДРБ готовит операцию, и помог отследить ваши перемещения. Те два бойца, которых вы совершенно незаслуженно избили на лестнице, успели передать координаты. Кстати, не знаете, что случилось с их коллегами, оставшимися снаружи?

Глеб покосился на дверные замки – не заблокированы. В крайнем случае можно выпрыгнуть на ходу: машина двигалась по-прежнему медленно, опровергая недавнее утверждение статс-секретаря о спешке и делах. Рассыпаться в благодарностях пока не хотелось.

– Не знаю, но я видел кровь на асфальте. Почему вы не дали полиции меня забрать? – В зеркале показалось настороженное лицо детектива с заострившимися складками возле рта и диковатым взглядом. Старые синяки и ссадины успели уменьшиться и побледнеть. Зато поверх добавились новые, свежие и кровоточащие.

– Позвольте вам объяснить, Глеб Александрович. Круг близких мне людей очень узок, и попасть в него сложно. Но для тех, кто там оказался, я сделаю всё.

Слова прозвучали веско. Глеб ни на секунду не усомнился, что это «всё» включало в себя действительно «всё», в том числе и то, что не полагалось законопослушному чиновнику.

– Айчилан так радовалась этой работе и столько о вас рассказывала! Я даже начал чувствовать себя обделённым её вниманием. Но я не могу допустить, чтобы моя сестра огорчалась. Она верит вам. А я верю ей.

Глеб промолчал. У него самого не имелось подобного круга, чтобы судить об основательности аргумента. Иногда ему было плевать даже на самого себя, чего уж говорить про других.

– Что вы собираетесь делать дальше? – поинтересовался Оталан.

Пёстельбергер поморщился, откинулся на упругую кожаную спинку и процедил воздух сквозь сомкнутые губы. Всех вокруг так интересовало, что он собирается делать дальше. Что же будет в следующей серии ситкома, в который превратилась его жизнь? А он понятия не имел, что теперь делать.

Хватит себя жалеть, что за грёбаная меланхолия? Можно, конечно, вернуться на квартиру Эдика, надраться с его мамкой в сопли и затянуть на два голоса «Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся», но кому от этого полегчает?

– Мне надо поговорить с Олегом Фархатовым. Вы в курсе, где он скрывается?

– Не имею представления. А что вы хотите у него узнать?

Пожав плечами, Глеб дал понять, что не собирается отвечать на вопрос.

– Я же не просто так любопытствую. И я вам не враг, Глеб Александрович. Моё ведомство довольно тесно сотрудничает с компанией господина Фархатова. Может, я сумею вам помочь?

Глеб чуть не застонал, ругая себя за недогадливость. Ну конечно, последний проект «Роботеха» – роботы-строители для Марса. А Оталан возглавлял проект по колонизации Марса, ему ведь рассказал об этом Борис! И на плакате, висевшем в комнате Эдика, было написано!

– Правда, что ваше министерство заказало у «Роботеха» разработку разумных киберов?

– Слишком упрощаете. В техническом задании подобная формулировка не значилась. Но мы действительно оплатили проект по созданию киберов нового поколения и были очень огорчены тем, что многообещающее начинание не оправдало наших затрат.

– А оно не оправдало?

– А у вас имеется другая информация? – ответил вопросом на вопрос Оталан.

– Почему Олег Фархатов свернул проект?

– Потому что на данном этапе развития технологий производство подобной продукции оказалось невозможным.

– Как вы считаете, он мог испугаться, что киберы… обретут самостоятельность, поднимут восстание? Изобретут искусственный сверхразум? – Фраза, неглупая в исполнении Дамира, в устах детектива прозвучала нелепо и смешно. Как если бы Глеб на полном серьёзе спросил, боялся ли господин Фархатов нашествия плотоядных сороконожек с альфы Центавра.

– Весьма занятное предположение. В духе Филипа Дика.

Тупик. Глеб подъехал с другой стороны:

– Почему министерство продолжило сотрудничать с «Роботехом»?

– Потому что у «Роботеха» нет настоящих конкурентов. Без их технологий мы бы никогда не продвинулись так далеко на Марсе. Строительство подземной базы завершено, колония готова принять живой персонал. Пусть и немногочисленный, но однажды на её месте возникнет город, не менее прекрасный, чем Санкт-Петербург.

Глеб мимоходом задумался, установят ли в этом городе памятник Оталану? В костюме, на коне, правая длань простёрта к небесам. Статс-секретарь обладал амбициями соответствующего размаха.

– И вы не в претензии на то, как поступил Фархатов?

– Я бы не был в претензии, даже если бы оплатил весь грант из собственного кармана. Олег не тот человек, с кем стоит ссориться…

Окончание фразы, «в открытую» или «на моём месте», не было произнесено, но недосказанные слова повисли в воздухе.

– А с Мариной Фархатовой вы были знакомы?

Гладкое лицо Оталана сохранило неподвижность, рука мягко провернула руль, направляя машину в бетонированный жёлоб автострады. Скорость движения увеличилась, баннеры с рекламой слились в аляповатую ленту.

– Марина была практиком и не любила вести переговоры. Поэтому нет, по большому счёту нам не представилось случая пообщаться. Очень жаль, говорят, она была необычайной личностью. И могла многое сделать для этого мира.

На последней фразе бескровные губы статс-секретаря дрогнули и застыли, будто он хотел улыбнуться, но передумал. А Глебу вспомнился ответ Дамира на схожий вопрос, про любовь без радости и разлуку без печали. Впрочем, то была поэзия.

– А вы… Если предположить, что учёные всё-таки добились успеха… Как бы вы отнеслись к существованию разумных киберов?

Глеб задал вопрос наудачу, уверенный, что получит тот же шаблонный ответ: «Никак» или «Зачем размышлять над несуществующими проблемами», но тут их обогнал кислотно-зелёный спорткар. Подрезал Оталана, обдал слякотью лобовое стекло и скрылся в тумане. На скулах статс-секретаря натянулась кожа, обозначив напряжённые желваки. Он резко свернул к обочине, остановился в запрещённом месте и не тронулся до тех пор, пока система самоочистки не убрала последнее пятнышко. Всё это время Оталан просидел молча, сжав рулевое колесо с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Посмотрите вокруг, Глеб Александрович, – произнёс он с непонятной интонацией, когда автомобиль вернулся на свою полосу и набрал прежнюю скорость.

Глеб послушно повернулся к окну. Мимо проносилась обычная городская панорама. Навязчивая реклама, опрокинутый и развороченный мусорный бак, прикорнувший на скамейке алкаш… Ничего выдающегося.

– Я регулярно получаю повестку, посвящённую криминальной обстановке в Санкт-Петербурге. Знаете, сколько человек исчезает без следа ежегодно? Полторы тысячи. И это только те, у кого имеются родственники, чтобы подать заявление. Добавьте сюда убийства и тяжкие телесные повреждения. На последнем заседании мне предложили разработать программу, направленную на снижение домашнего насилия. По статистике, детей избивают в шести процентах семей, женщин и престарелых родителей – в семи с половиной. Домашнее насилие… Как вам нравится само это выражение, вас в нём ничего не смущает? Слой грязи вокруг нас копится и растёт. Нам не нужен никакой сверхразум, не надо обольщаться. Мы сожрём себя сами. Вы спрашиваете, как бы я отнёсся к появлению разумных киберов? Как считаете, в обществе разумных киберов мог бы возникнуть термин «домашнее насилие»? Или «детская преступность»? Вы смеётесь… Смейтесь, но, если однажды они станут главными, я не буду возражать.

Глеб вздрогнул. Встретился в зеркале с непроницаемыми глазами Оталана. В чёрных зрачках, слившихся с тёмной радужкой, отражались огни проезжавших мимо машин. Статс-секретарь неожиданно подмигнул в ответ.

– Что-то я разошёлся. Это всё лирика. Не знаю, где скрывается господин Фархатов, но я недавно общался с его женой. Она не выходит из дома после случившегося. Хотите, отвезу вас к ней?

Пёстельбергер собрался с силами и кивнул. План дальнейших действий сложился сам собой, и предложенный разговор с Каньей встроился в него превосходным образом. Идея чересчур смелая. Однако, если Дамир не соврал и сейчас глаза и уши детектива вели непрерывную запись, можно провернуть старый как мир, но до сих пор действенный фокус.

Оставшееся время в пути оба провели молча. Глеб незаметно набирал на подаренном Дамиром мобильнике сообщение для Эдика. Существовал риск, что, прочитав его, парнишка покрутит пальцем у виска и отправится по своим делам. Но, если Эдик по неведомой причине действительно решил стать ангелом-хранителем детектива, он выполнит просьбу. В противном случае Глеба ожидали новые неприятности.

За стеклом обшарпанные многоэтажки сменились сначала приличными, а затем и престижными домами. Машина выехала на набережную. С одной стороны раскинулись свинцовые воды Финского залива, с другой – каскад жилых небоскрёбов, подпиравших плотные, с лиловым отсветом облака. Каркас из железобетона, как в каком-нибудь Сингапуре, затянули вертикальные сады. Где-то трава пожухла и побурела, свесившись со стены старым мочалом. Но большая часть зеленела и кустилась, наплевав на погоду. То ли инженеры продумали систему обогрева, то ли российские генетики ни в чём не уступали кибернетикам. Скорее, второе. В супермаркете возле офиса с недавних пор продавалась голубая клубника.

Автомобиль забирался всё выше, пока не выехал на верхний ярус устремлённого к небу мегаполиса. С такого расстояния фонари на дороге казались сверкающим ожерельем, брошенным на чёрный бархат земли. А далёкие промзоны и районы победней превратились в пригоршни упавших с неба звёзд.

Перед машиной статс-секретаря, внесённой в базу закрытой территории, поднимались шлагбаумы и распахивались ворота. Живая охрана мелькала на грани видимости, как официанты в хорошем ресторане. Оталан заехал на парковку, расположенную на цокольном этаже. Заглушил электромотор, повернулся и протянул Глебу тонкий пластиковый прямоугольник.

– Одноразовый гостевой пропуск, не именной. Я как-то собирался навестить господина Фархатова, но встретился с ним по дороге, а пропуск вернуть забыл. Воспользуйтесь карточкой в кабине лифта и без остановок поднимитесь в пентхаус. Как я уже говорил, Канья дома одна. Удачи вам, Глеб Александрович.

– И вам, Оталан Мансурович. Благодарю за беспокойство, и вас, и вашу сестру. Вы оба так много для меня сделали.

– И сделаем намного больше, не сомневайтесь.

«Да уж не сомневаюсь», – хотел добавить Глеб, но прикусил язык и пожал узкую прохладную ладонь.

– И ещё…

Глеб замер, выставив ногу в открытую дверцу.

– Как я уже говорил, Айчилан нравилось с вами работать. Вы, наверное, заметили, что моей сестре не всегда легко даётся общение с другими людьми. – Взгляд Оталана слегка потеплел. – У неё было… нетипичное детство, мало практики для социализации. Айчилан равнодушна к карьере и не нуждается в деньгах. Ей просто хотелось найти какое-то занятие для души. И ваша маленькая фирма предоставила ей такую возможность. Но в начале ноября на Марс отправляется первая партия колонистов. Это очень важный для меня проект. Я лично возглавлю экспедицию, а сестра будет мне помогать. Даже если ваша история благополучно разрешится, она не вернётся на прежнее место. Не обессудьте.

– Разумеется. Я всё понимаю. – Глеб кивнул и вышел из машины. С деликатным жужжанием опустилась задняя дверца, вернувшись в единую плоскость с корпусом электрокара.

Поднимаясь на последний этаж, занятый апартаментами Олега Фархатова, Пёстельбергер обдумывал слова статс-секретаря. Что ж, они вписывались в общую картину и даже становились завершающим штрихом, подобно подписи художника в углу холста.

Как только он приложил карточку-пропуск к панели в лифте, над головой распустились красные шестиугольники, замерли на несколько секунд, а затем принялись опускаться, исследуя тело сантиметр за сантиметром. Пройдя от макушки до ботинок, линии сменили цвет на зелёный, а затем растворились. Приятный женский голос произнёс: «Благодарим вас за соблюдение правил безопасности!» Микрочип Дамира сумел обойти продвинутый роботеховский сканер. Либо попросту не существовал.

Двери лифта разъехались с мелодичным звоном, предупреждавшим хозяев о появлении гостей. Глеб шагнул в просторную гостиную с панорамными окнами, часть из которых выходила на Финский залив, а часть – на усыпанный разноцветными огнями город. В центре зала с потолка спускался подвесной камин. Огонь не горел, очаг засыпало пеплом и головешками от прогоревших дров.

Канья стояла к лифту спиной. Тёмно-каштановые волосы женщины были всё так же зачёсаны кверху и уложены на затылке. Вырез серебристого платья открывал смуглые лопатки и беззащитную линию позвоночника. Канья стояла босиком, опустив руку с пустым бокалом, и на звук чужих шагов не обернулась. Роскошные изгибы тела подсвечивал мёртвый костёр горящих вывесок, билбордов и голограмм. Преобладала кислотная лазурь «Роботеха», порождая смутное ощущение дежавю.

Где-то там, за стеклом, рыскали в поисках беглеца прожекторы и дроны, лаяли овчарки, а фантомная балерина без головы танцевала с усатым китайским драконом. Каким же нереальным становился по ночам Санкт-Петербург. Город, где процветал страшный оксюморон «домашнее насилие», где реклама роскошных автомобилей проецировалась на стены домов, жители которых не могли купить даже мопед, и где каждый год бесследно исчезало полторы тысячи человек, невидимых для миллионов камер.

План Пёстельбергера был прост. Он собирался сделать вид, что признаёт победу Каньи и хочет сбежать. Но для этого ему нужны деньги. Предложение являлось компромиссом для обеих сторон. Детектив останется на свободе и начнёт новую жизнь где-нибудь подальше, по ту сторону экватора, а Канья поставит точку в утомительной игре. Даже короткой беседы с госпожой Фархатовой хватило, чтобы понять: она любит контролировать ситуацию и наслаждается властью над мужчинами. Глеб надеялся воспользоваться сладкой иллюзией того и другого, чтобы подтолкнуть противника к искушению наговорить лишнего. А микрокамеры Дамира всё запишут. Если же никаких камер не существует… Что ж, тогда он хотя бы получит шанс добыть недостающую информацию.

– Здравствуй.

– Здравствуй, Глеб. – Канья обернулась с таким спокойным видом, словно заранее знала о встрече.

Оба, не сговариваясь, перешли на «ты». Странно, но ложь и клевета сделали их ближе, поставив могущественную супругу владельца «Роботеха» и наёмного рабочего на одну ступень. Для себя Глеб объяснил парадокс тем, что ни к чему сохранять вежливость с человеком, пустившим под откос твою жизнь. Но объяснение оставило привкус незавершённости.

Канья продолжала стоять, молча разглядывая такого же неподвижного гостя. Затем медленно и лениво потянулась к затылку, вытащила заколку и бросила на пол. Волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной.

– Как хорошо, что ты пришёл. Я уже пьяная. – Вслед за заколкой полетел бокал, разбился с высоким хрустальным звоном.

Госпожа Фархатова приблизилась к окну, положила смуглую ладонь на стекло.

– Подойди.

Приблизившись, Глеб почувствовал запах вина, знакомых тяжёлых духов и чего-то неуловимого, почти звериного. Тёплая хищница с шелковистой шкуркой. Детектив бросил взгляд на стоявший неподалёку стол, собранный из жёрдочек и прозрачных пластин. Его поверхность была усыпана розами, ярко-красными, с длинными шипастыми стеблями. Из опрокинутого кувшина натекла лужа воды. Рядом стояла бутылка с вином и блюдо с шоколадными конфетами.

– Я не причиню тебе вреда. Я пришёл поговорить. Без оружия, с пустыми руками. Можешь меня обыскать. Мне некуда деться. Я так же, как и ты, хочу, чтобы вся эта история… – Заготовленную речь прервал сдавленный, хрипловатый смех.

– Ты не знаешь, чего я хочу. – Канья разочарованно покачала головой. – Никто из вас не знает…

Она коснулась окна алыми губами, сделала выдох. Запах вина усилился. На стекле образовалось пятно конденсата. Канья приложила палец к запотевшему кругу и одним росчерком нарисовала простой, похожий на галочку силуэт. Птицу с расправленными крыльями – такой же формы были её серёжки, надетые в день несчастливого знакомства. Повернулась к Глебу, передвинула маленькую, как у девочки-подростка, босую ступню.

– Что это? Сними.

Глеб покорно стянул через голову худи, оставшись в одной рубашке, давно утратившей белизну. Канья придвинулась ближе, полусонным жестом вытянула руку и положила ему на грудь. Ладонь грела сквозь ткань. Даже не грела, обжигала, и Пёстельбергер ничуть бы не удивился, если бы из-под тонких пальцев начали расползаться чёрные круги обугленного хлопка.

– Я хочу поговорить о деле. Не знаю, чем тебе помешала падчерица, но у меня больше нет желания барахтаться в вашем дерьме. Мне нужны деньги, чтобы исчезнуть. Дело закроют, и мы оба друг о друге забудем.

– Мы поговорим, обязательно поговорим о деле… – Канья словно не услышала последних слов. Рассеянный взгляд, таящийся под длинными ресницами, блуждал сверху вниз, рука продолжала лениво оглаживать грудь. – Как же мне надоело говорить о деле. Знаешь, Глеб, меня всю жизнь выбирали. А я могла только соглашаться или отказываться. Чаще соглашаться. Выбирали, а потом начинали говорить о деле.

Ловкие пальцы расстегнули верхнюю пуговицу. Похоже, она и вправду была пьяна. Неготовый к такому повороту Пёстельбергер покосился на бутылку, опустошённую не больше чем на треть.

– Тебе нравятся розы? Мне сказали, красные розы – мои цветы. Ты тоже так считаешь?

Глеб дёрнул уголком рта, позволяя горячей руке расправляться с пуговицами, постепенно спускаясь к ремню.

– Скоро я стану свободной и наконец-то сама смогу выбирать. К чёрту циничных стариков и лощёных подонков. Я выберу такого, как ты. Большого, сильного, безрассудного… Крутого парня, который не думает о завтрашнем дне. В боевых шрамах. – Палец на миг оторвался от путешествия по рубашке и погладил ссадину на щеке.

Глеб мельком подумал, что за текущую ночь его дважды обозвали безрассудным. «Пора что-то делать с имиджем. Может, набрать десяток кило и записаться в гольф-клуб?»

А Канья внезапно отстранилась, подошла к столу и взяла с блюда конфету. Положила в рот, потянулась за следующей. Глеб предпринял третью попытку вывести госпожу Фархатову на откровения, но та прервала монолог, прижав подтаявший шоколад к его губам. Слегка надавила, побуждая принять угощение. Рот наполнился липкой клубничной помадкой, чей приторный вкус показался ему знакомым. Но сосредоточиться на воспоминании не получилось: стоило проглотить конфету, как в голове поплыл пульсирующий звон, словно у него внезапно подскочила температура. Угасла боль, по мышцам разлилась приятная лёгкость. Возникло ощущение, что ещё чуть-чуть и он пушинкой воспарит к потолку.

Канья пальцы не убрала, и Глеб не удержался, провёл по ним языком. И сразу почувствовал нарастающее возбуждение. Голос Каньи, её запах, плавность движений – всё находило неуместный отклик в его теле. От каждого прикосновения внутри что-то ширилось и разрасталось, захлёстывая протестующий разум волнами мучительно-сладкой эйфории.

Канья встала на цыпочки, скользнула губами по подбородку.

– Колючий. Мне нравится. – Мягкие губы снова притронулись к коже, ближе к скуле. – Не надо сейчас о деле, я прошу… О деле мы поговорим потом.

Ладонь женщины добралась до пряжки на ремне и бесстыдно расстегнула ширинку. Пёстельбергер сжал обнажённые плечи, притянул Канью к себе и поцеловал. Рекламный фантом за окном обернул их сдвоенный силуэт лазурной пеленой. Глеб стоял в доме Олега Фархатова и обнимал его жену, виновную в смерти дочери. Это было безумие, бред, и Глеб нырнул в него с головой.

Подхватил Канью, усадил на стол, задрав узкое платье до самой талии. Случайно упёрся рукой в шипастый стебель, смахнул цветок, не заметив боли. Ощутил ладонями жар, идущий от бёдер. Кожа женщины была гладкой и нежной, её хотелось гладить, сжимать, облизывать и расцарапывать до крови.

Детектив приник поцелуем к жадному, влажному рту, спустился ниже. Какой же одуряющий у неё был запах… Прошёлся языком по длинной шее, облизал ключицу, обхватил губами твёрдый набухший сосок. Канья издала долгий стон.

Последние предохранители отключились. Он двигался всё быстрей и быстрей, понукаемый хриплыми криками, ощущая, как острые ногти Каньи впиваются в спину через рубашку. С каждым рывком сладость внизу живота нарастала, поднималась выше, пока не вспыхнула искрящимся фейерверком.