Вастум

Глава 6

Умный сверился со стрелкой, отметившей положение на карте. Всё верно, дом шестнадцать, литера А. Осталось вычислить парадную, что в петербуржских дворах-колодцах иногда бывало непросто из-за парадоксальной нумерации квартир. Наверное, вон та, под козырьком. Он набрал номер на домофоне и стал ждать ответа, ковыряя пальцем кирпичную кладку на месте отколовшейся штукатурки.

На самом деле карта была ему не нужна, но Умный привык мимикрировать под людей. Именно поэтому в новом окружении его принимали за своего. Ещё помогла удачная оболочка, всё-таки Хозяева были не дураки. Первый искусственный интеллект, прошедший тест Тьюринга в две тысячи четырнадцатом году, притворялся именно подростком, Женей Густманом из Одессы. А до этого, в семидесятых, неплохие результаты показала программа Пэрри, подражавшая человеку с манией преследования.

Общаясь с искусственным интеллектом, люди списывали замеченные странности на возраст или проблемы с головой. Умному в «Алхимии» тоже придумали расстройство аутистического спектра. Он не стал никого разубеждать. Поддерживать многоуровневую легенду сложно. Намного проще позволять людям обманывать самих себя.

Пропиликал домофон. Умный ступил в полутёмную парадную с широкой лестницей и пыльной лепниной под потолком. Окна пролётов выходили во двор. Напротив второго этажа висела, запутавшись в проводах, дохлая ворона.

Адресат жил на самом верху, за крепкой металлической дверью. Умный, не здороваясь, сунул флешку в щель между створкой и косяком. Большинство клиентов Дамира выбирали этот, самый допотопный, путь передачи данных. Всё, что попадало в облачное хранилище, изучалось поисковыми программами на предмет незаконного софта. В середине двадцать первого века сложился странный парадокс: чем современней технология, тем проще её взломать.

На сегодня это был последний заказ. Умный отписался Дамиру и направился обратно в салон. За прошедший год его статус в «Алхимии» повысился. Он по-прежнему протирал от пыли стеллаж и рояль, но только потому, что получал удовольствие от процесса. Каждый день, отработанный в салоне, подтверждал его правоту. Теперь он знал, кто и с какой целью подбирался к прерванному проекту «Роботеха». Интересантов набралось немало. Пора было свести их между собой…

В «Алхимии» Умный улыбнулся мастеру Свете и, застенчиво отведя глаза, вручил пакет с прихваченными по дороге яблоками. Нашёл свободный закуток, развернул экран, ткнув во вкладку с сайтом Восточного. Он давно сломал защиту космодрома и теперь раздумывал, как незаметней подправить написанный для запуска код. Но это дома. На работе Умный просто смотрел онлайн-трансляцию с площадки, где полным ходом монтировали кабель-заправочную мачту.

– Всё мечтаешь о космосе?

Умный сделал вид, что не заметил, как подружка подкралась на цыпочках со спины. На плечо опустилась рука в кружевном манжете. Громоздкий шлем стукнулся о висок.

– Ой, извини.

Подружка почти год носила искусственные глаза, но до сих пор не приспособилась к их габаритам. Возможно, хозяйка Забавного повредила ей внутреннее ухо, где находился вестибулярный аппарат. Или она родилась такой неуклюжей?

– Ты будешь подавать документы в Можайского?

– Нет, всё равно медкомиссию не пройду.

Умный взмахом руки свернул экран.

– Ну, хотя бы попробуй! Ты должен стремиться к своей мечте!

«А я и стремлюсь, – мысленно ответил Умный. – Ты даже не представляешь, как сильно. И лучше тебе никогда об этом не узнать».

Заскучав, подружка потянула его за рукав.

– Пойдём гулять.

После операции она почти не спотыкалась, легко выдерживая средний для её возраста темп. И всё равно предпочитала держаться за Умного, цепляясь тощей лапкой за подставленный локоть. Каждый день таскала его на прогулку, хоть Славянка к променаду не располагала. Смотреть здесь было особо не на что. Повсюду железо, бетон и листовки, напечатанные противниками аугментаций: «Руки прочь от Божьих творений!», «Получая сегодня – теряешь завтра», неопределённое «Одумайтесь!».

– Я хочу сделать татуировку. Марина разрешила.

Они не спеша двинулись по тротуару, позволяя прохожим себя обгонять.

– И что ты нарисуешь?

– Есть одна идея. Марина придумала для меня новое имя: Паучок. Называй меня теперь так, хорошо?

Прозвище казалось ласковым, но Умный знал, с какими аугментациями экспериментировала Хозяйка. Как сказал бы Забавный, та в конец потеряла берега. Больше её не сдерживали ни коллеги из «Роботеха», ни мнение отца.

– Как дела у Бэна?

– Пока не очень. Марине придётся забрать его с работы, её отец начал что-то подозревать. Они ссорятся. – Паучок погрустнела. – Не люблю, когда он приходит. Марина потом весь день молчит. Он её даже не слушает, папаша называется… Сразу делает такое лицо, будто под носом кто-то кучу навалил. Представляешь, говорит, что она эгоистка и думает только о себе. А Марина всё делает для других.

– Ясно. И куда она заберёт Бэна?

– Не знаю, придумает что-нибудь. А у меня есть для тебя маленький сюрприз.

Паучок порылась в сумке и достала тюбик с ракетой на этикетке. Клубы серого дыма образовывали слова «Космический Борщ». Такие тюбики продавались в сувенирных лавках. К космосу они имели отношения не больше, чем стоявшие на тех же полках копилки в виде шлемов от скафандров. Но Умный изобразил радость и чмокнул подставленную щёку, в который раз подивившись, какая она гладкая, жёсткая и прохладная. Как рояль, который ему так нравилось протирать.

Паучку оказалось мало. Она привстала на цыпочки, потёрлась щекой о его лицо, прикоснулась губами. Умный ответил на поцелуй, просунув язык в охотно приоткрывшийся рот. Дотронулся до нёба, прошёлся по слизистой оболочке. Девушка закрыла глаза, её узкие плечи слегка подрагивали. В книгах поцелуй всегда описывался как нечто невероятное. Но Умный не ощущал ничего, кроме влаги с привкусом вишнёвых леденцов, любимого лакомства Паучка. Нацеловавшись всласть, девушка отстранилась. Её обычно бледные губы порозовели, в глазах угадывался вопрос, будто она ждала чего-то большего.

– Может, твоей Марине стоит найти союзника? – Умный продолжил интересующий его разговор.

Маленькая затаилась в подъезде дома неподалёку. Она хорошо знала этот район и его укромные уголки. Жильё хозяйки манило своей доступностью: соседей нет, система безопасности отключается дистанционно. Но почему-то, пока хозяйка была жива, Маленькая так и не сумела заставить себя проникнуть на её территорию. Даже когда была уверена, что та ушла по делам и вернётся нескоро.

Теперь, когда весь город кричал о смерти хозяйки, Маленькая решила – пора. С самого утра она караулила, сидя на корточках возле пыльного окна лестничной клетки. Отсюда хорошо просматривался хозяйкин дом, бежевого цвета трёхэтажный особнячок. Маленькой он нравился. У него было много окошек разной формы, ребристый купол со шпилем и толстая полукруглая арка на входе.

Целый день к нарядному дому съезжались машины, а прилегающий квартал был забит людьми в одинаковой форме. После обеда на пустую дорогу, перекрытую с обеих сторон, сел вертолёт. Оттуда выбрался отец хозяйки, Маленькая издалека разглядела его сухопарую спину и седой затылок. Он шёл очень медленно, опираясь на чужую руку. Отец хозяйки пробыл в доме несколько часов, а потом улетел, закрутив лёгкий бумажный мусор в облаке пыли. А люди в форме остались. Последний из них покинул квартал, когда на улице стало совсем темно.

Выждав для верности около часа, Маленькая достала из рюкзака планшет. Подсоединилась к охранной системе дома и проверила, что изменилось. Люди в форме поставили повсюду своё оборудование, но зачем-то подключили его к старой сети. Наверное, так было проще. Пожав плечами, Маленькая отрубила датчики, а камеры перенастроила, заставив их транслировать по кругу одну и ту же запись, сделанную за последние сорок минут. Подмену обнаружат нескоро – в безлюдных комнатах отсутствовало движение, ничего не менялось. Отследить закольцованный фрагмент можно было только по проехавшим за окном автомобилям. Но для этого требовалось что-то заподозрить и внимательно вглядываться в экран.

Пришло время выходить. Маленькая прислушалась. Из-за дверей на площадке доносились приглушённые ночные звуки: шарканье тапочек, бормотание сериала, кухонные разговоры. Здесь жили хорошие люди. Они никогда её не прогоняли. В обед старушка из шестой квартиры даже вынесла пачку сока и завёрнутый в целлофан бутерброд с колбасой. Вздохнула, погладила кудрявую макушку Маленькой. Жаль, что таких людей очень мало. Хотя их было больше, чем в том городе, про который ей однажды читали на уроке. Там жил единственный приличный человек по имени Лот. А требовалось хотя бы десять. Но десять не набралось, поэтому город разрушили. Маленькая долго расспрашивала хозяина – кто разрушил? Ну кто? А он всё мялся и пытался объяснить. Мол, у неё, у Маленькой, есть он, хозяин. А у него есть свой хозяин, самый главный хозяин в мире. Потом пришла хозяйка и стала ругаться, что Маленькой забивают голову ерундой и заставляют смотреть на людей как на Богов. А они совсем не Боги, у них нет ничего общего. Но хозяйка соврала. Мир Маленькой тоже уничтожили. А значит, хозяева и Боги всё-таки были похожи.

Маленькая так увлеклась своими мыслями, что чуть не пропустила появление новых людей. Сначала к дверям красивого особняка подошла девушка, невысокая и худенькая, с тёмными волосами, остриженными под каре. Её Маленькая видела и раньше, девушка часто приходила в гости. Иногда Маленькая подключалась к камерам и наблюдала, как хозяйка и её новая подружка пьют чай, болтают или вместе смотрят кино. Внутри разрасталось странное чувство… Наверное, её бы поняли жители того разрушенного города, если бы вдруг воскресли и увидели Петербург.

В этот раз девушка двигалась необычно, покачиваясь и подволакивая ноги. Прежде чем вставить в замок ключ-карту, она зачем-то ощупала двери тонкой белой рукой. Гостья исчезла внутри. Очень скоро за ней последовал рослый мужчина в чёрном худи – девушка не стала запирать за собой дверь. Лицо его было не разглядеть из-за низко опущенного капюшона. Маленькой стало любопытно.

До Царского Села Глеб добирался на электричке. Сиденье напротив заняли две девицы, чьи волосы по непонятной для детектива моде были залиты лаком до состояния хрустящего монолита. Девицы обсуждали какого-то парня, сдабривая речь исковерканным китайским сленгом.

– Он тебе нравится?

– Спрашиваешь! Ву на Крестовском и дача в Зеленогорске.

– А не заливает? Тичхё какая?

– Никакой, он чёчхон. В будни катается, по выходным спортзал. Сейчас покажу.

Девица с фиолетовым начёсом, похожим по форме на завиток крема, покопалась в смартфоне и развернула голограмму. В воздухе закрутил педали велосипедист, рядом мчалась, восторженно вывалив язык, хаски на поводке.

– Скажи, буська? И собак любит.

– Ничё такой. И вы ни разу не виделись?

– Не, только на созвоне. А я… Сама знаешь…

Велосипедиста сменил короткий ролик с красоткой в очень тесной юбке. Присмотревшись, Глеб сообразил, что это та самая девица, только пропущенная через все существующие фильтры. От реального человека уцелела причёска и общий типаж.

– Васай, он звонит!

– Не бери! – Подруга вытаращила глаза, тыкая коготком в пульсирующую иконку. – Это предупреждение, он поставил защиту от обычных фильтров! Погоди, пять сек… Вот бендан…

Первая девица передвинулась к окну и выставила перед собой смартфон, готовясь ответить на звонок. Вторая направила на неё экран планшета, поелозила, выбирая нужный угол, и нажала на кнопку. Из экрана вылетел поток лучей, окутав голову девицы полупрозрачной маской. Несколько секунд маска примеривалась к лицу, а затем наложилась, превратившись во второй слой макияжа. Черты остались прежними, но переносица стала уже, глаза больше, лишний подбородок исчез. Теперь в электричке сидел невозможной красоты эльф с нежным румянцем.

– Ну чё? – Грубый голос эльфа разрушил магию.

– Стабильно. Башкой не крути.

Подруга последовала совету и за весь разговор умудрилась ни разу не пошевелиться, двигая одними губами. Даже смеялась, дёргая плечами, а не головой. И только перед прощанием допустила промах – резко повернулась, среагировав на вошедшего в вагон продавца.

– Портативный уничтожитель сорняков «Агробой»! Работает на простых аккумуляторах, десять часов без подзарядки. Содержит в оперативной памяти три тысячи сорняков, от крапивы и одуванчиков до ползучего пырея!

Продавец присел на корточки и выпустил в проход маленького шестиногого паука. Тот принялся растерянно топтаться на месте, щёлкая тисками-манипуляторами.

Эльф поплыл – щека наехала на глаз, а губы растянулись, словно два дождевых червя. Бывший ухажёр выпалил: «Мама дорогая!» – и отключился.

– М-да… – скупо прокомментировала инцидент подруга, убирая планшет обратно в сумку. – Нужен нормальный проектор, с поддержкой движения. У меня сестра такой в спальне повесила, хахаль полгода ничего не замечал. Правда, он только на ночь приезжал…

«Везде кидалово», – подумал Глеб и принялся пробираться вместе с толпой пассажиров к выходу из вагона. За окном разматывалась серая лента перрона, вырастал из сумрака старый вокзал.

Царское СИЛО встретило гостя карканьем ворон и шквалистым ветром, раскачивающим безлистные ветви деревьев. Это был один из немногих районов Петербурга, не считая центра, где росло что-то живое. Когда бывшая жена ещё носила громоздкую фамилию Пёстельбергер, они вдвоём любили приезжать сюда в мае, чтобы погулять по парку и полюбоваться на цветущую сирень. Днём, разумеется. Ночью в Александровском парке преобладали другие пейзажи.

Ветер хлестнул по телу, выбивая из-под кофты остатки тепла. Пёстельбергер съёжился, поплотней обхватив себя руками. Оделся он явно не по погоде. Но пальто осталось в «Вастуме», а покупать что-то взамен было рискованно. Да и денег оставалось в обрез.

Дом Марины Фархатовой стоял на пересечении двух улиц, Магазейной и Леонтьевской. Кажется, раньше здесь находился музей. Вычурный особняк с шестигранной башней выглядел покинутым, ни одно окно не светилось. И всё же Глеб решил какое-то время за ним понаблюдать, а заодно прикинуть, каким образом пробраться внутрь. Здание являлось частью культурного наследия, даже дочь Фархатова не могла превратить его в крепость, наплевав на исторический фасад. По крайней мере, деревянную дверь, ведущую на цокольный этаж, явно не меняли.

Через дорогу работало круглосуточное бистро. Внутри играла восточная музыка, из открытых дверей за версту несло шавермой. Возле крыльца толкались голуби, с сердитым курлыканьем воюя за крошки от лаваша. В этом бистро Глеб и забазировался, выбрав место с хорошим обзором.

Посетителей было немного – в углу сидел одинокий старик, рядом спорили над развёрнутой картой трое китайских туристов. Судя по диковатому виду и отсутствию еды, они склонялись к тому, чтобы вызвать такси и свалить из СИЛО, пока не прилетело. Правильно делали. Похоже, им достался устаревший путеводитель, с лицейскими годами Александра Сергеевича и Камероновой галереей. Про ублюдков, ищущих, у кого отжать часы с кредиткой, чтобы обменять их на патч для выжженных мозгов, там ничего не говорилось. Живучий монстр, едва не прикончивший Глеба, наверняка откуда-то отсюда и приполз.

Меню разнообразием не поражало. Имелось пять видов шавермы и картошка фри на гарнир. Из напитков – паршивый кофе, двойной паршивый кофе и паршивый кофе со сливками. За прилавком молодой парень с клочковатой бородой срезал мясо с вертела, вполголоса подпевая музыке из колонок. Ему помогала женщина в тёмном платке, она же принесла детективу заказ. Глеб отпил кофе из бумажного стаканчика, поморщился и поспешил зажевать его картошкой. Возле дверей кто-то ойкнул.

Молоденькая девушка, не старше шестнадцати, поскользнулась на плитке и плюхнулась на попу. Складчатая юбка раскинулась веером и задралась, обнажив худые ноги в белых кружевных гольфах. В последний раз Пёстельбергер видел похожий наряд, когда первого сентября заезжал вместе с Борисом за его дочкой в школу.

Глеб сидел ближе всех, а потому помог девушке подняться.

– Вы не ушиблись?

– Мне больно, но вы здесь ни при чём, – невпопад ответила та, цепляясь за протянутую руку. Голос звучал тихо и жалобно, как у голодного котёнка.

Детектив потянул на себя холодную, почти ледяную ладонь. Сквозь сладкий запах духов пробивался алкогольный душок, что объясняло странный ответ и неуклюжесть. К тому же полголовы девушки закрывали массивные горнолыжные очки, в которых ночью наверняка было ни черта не разобрать. Глеб огляделся в поисках оброненной сумочки или куртки, но ничего не нашёл. Незнакомка гуляла налегке, позабыв, как и он сам, что на дворе, вообще-то, конец октября.

Пёстельбергер подвёл девушку к столику и помог присесть.

– Принести что-нибудь? Может, кофе?

Предлагать здешний кофе было жестоко. Но девушке требовалось согреться и прийти в себя, иначе её путешествие по СИЛО могло закончиться очень грустно.

– Да, будьте любезны.

«Будьте любезны, – повторил про себя Глеб. – Подсадить её, что ли, к китайцам в такси? А то порежут с таким лексиконом на первом углу».

Он заплатил за кофе, отнёс его странной посетительнице и вернулся на своё место. Посмотрел на дом Марины Фархатовой, где ничего не изменилось. Можно разбить ближайший фонарь, тогда вход под башней погрузится в темноту. Полицейские патрули в СИЛО не дежурят, по вызовам приезжает специальная группа ОМОНа, способная тягаться с очередным аугментированным психом. Замок на двери…

Глеб заметил, что девушка смотрела в ту же сторону, что и он. Смотрела взволнованно, приоткрыв по-детски пухлогубый рот. Из-под очков выскользнула слеза, покатилась по щеке, зависла на подбородке. Да и очки были вовсе не очки. Скорее, открытый шлем дополненной реальности. В таких совсем недавно любила разгуливать молодёжь. До тех пор, пока компания балбесов, засмотревшихся на дракона, не сунулась на шоссе и не попала под грузовик. Балбесов похоронили, ношение шлемов на улице запретили.

Бледные губы незнакомки беззвучно шевелились. Пальцы теребили манжет. Внезапно девушка вскочила, едва не опрокинув стул, и выбежала на улицу. В окно Глеб увидел, как она несётся через дорогу, неуклюже выбрасывая голенастые ноги. А вот и шанс попасть в дом…

Вышло даже лучше, чем он предполагал: девушка попросту не закрыла за собой дверь. Глеб скользнул следом и прислушался. Незнакомка бродила по соседней комнате, рыдая в голос. Свет оставался выключенным, что детектива полностью устраивало. Где тут лестница? Пока подруга Марины Фархатовой предаётся скорби на первом этаже, можно по-тихому осмотреть второй. Почему подруга? Потому что у неё был ключ и потому что по чужому человеку так не убиваются. А из родственников у Марины Фархатовой остался только отец. Но прежде, чем Глеб успел нашарить в темноте перила, раздался тонкий голосок:

– Я вас слышу, идите сюда.

Дьявол! Разговаривать с незнакомкой в его планы не входило. Это посторонние люди посмотрели на Глебов портрет в новостях, да и выкинули его из головы. У близких Марины Фархатовой лицо предполагаемого убийцы, поди, до сих пор стояло перед глазами. Чудо, что она не узнала его в бистро.

– Идите сюда! – Голос стал настойчивым. – Я хочу кое-что спросить.

Глеб покосился на входную дверь. Поговорить или убежать?

Ладно, убежать всегда успеется. Может, он и не в лучшей форме, но пьяную девушку с ножками-прутиками точно опередит.

Пробираясь через холл, Глеб запнулся о разбросанную обувь и громко чертыхнулся.

– Зажгите свет, вы же так не видите.

Странная фраза. А вы, получается, видите? Люстру в центре зала включать не пришлось, Глеб вовремя заметил торшер с плафоном из жёлтого стекла. Почему-то детектив ожидал, что жильё Марины Фархатовой будет походить на номер в «Вастуме». Но комната оказалась чистой и уютной. Стены выкрашены светлой краской, на полу сохранился старый паркет. Мебель явно набирали по антикварным лавкам. На овальном обеденном столе, отполированном до блеска, стояла ваза с букетом увядших орхидей. О странных увлечениях владелицы напоминала разве что картина на стене. Даже не картина, кусок загрунтованного холста в загогулистой раме, где маркером накорябали строки каких-то депрессивных стихов:

Глеб пересёк комнату и опустился в кресло с мягкими подушками. Девушка осталась стоять, пошатываясь и комкая пальцами подол юбки. Из-за громоздких очков голова её казалась слишком большой, словно шар одуванчика на стебельке шеи.

– Ну, вот он я. Спрашивайте, чего хотели.

– Я не могла уснуть, зная, что больше никогда не увижу Марину. Пришла сюда. Плохо переношу одиночество. Вы ведь её друг? Вы тоже смотрели на её дом.

– Не друг, но очень сожалею о её смерти, – выбрал наиболее честный ответ детектив.

– Снимите, пожалуйста, капюшон.

Поколебавшись, Глеб откинул на плечи чёрную ткань.

– А вы симпатичный. Вы мне нравитесь. Только лицо у вас странное, не могу понять, в чём дело.

Глеб внутренне напрягся. Сейчас как поймёт…

– Знаете, что это? – Она дотронулась указательным пальцем до непроницаемого стекла очков. – Это мои глаза. Их сделала для меня Марина.

«Так вот почему она меня не узнала! Видит через зрительные импланты, – сообразил Глеб. – Сработал хайд-хед. На сколько хватит заряда? Чёрт, пока не снимешь, не узнаешь».

– Когда я услышала, что Марина… – Девушка сбилась, сглотнула и прикусила пухлую губу. Сделала вдох, продолжила: – …что Марина умерла, я приехала в СИЛО, зашла в первую попавшуюся мастерскую и велела убрать из моих глаз все цвета, оставить только чёрный и белый. Я погрузила мир в траур. Навсегда.

«Неудивительно, что она спотыкается, – подумал Пёстельбергер. – Хоть бы мозги не задели, хирурги хреновы. Впрочем, с такими рассуждениями там всё уже задето».

– Вы были близкими подругами? – осторожно поинтересовался детектив.

– Не просто подругами. Марина меня спасла. Моя мать была наркоманкой. Я родилась с огромным количеством патологий. Марина собрала меня заново, вернула к жизни. – Девушка подняла руку, отогнула манжет и полюбовалась на свою кисть.

Только сейчас Глеб заметил, что кожа на её руках была неестественно гладкой и белой, как у фарфоровой куклы. В голове пронеслась неприятная мысль: «Дожили. Обманываю пьяную девушку-инвалида…»

– Она называла меня Паучок. Угадайте почему?

– Не знаю. Потому что вы маленькая и милая? – ввернул детектив неуклюжий комплимент.

– Нет. – Паучок слабо улыбнулась. – Вот поэтому.

Она запрокинула голову и раскрыла бледно-розовые губы. Изо рта хлынули полчища насекомых, чёрной волной прокатились по шее и подбородку и спрятались под воротником блузки.

Глеб выругался от неожиданности. Паучок рассмеялась, но тут же сбилась на рыдания. С десяток насекомых выскочили из-под манжет, пробежали по сжатым в кулачки ладоням и исчезли. Понятно. Анимированная татуировка на синтетической коже – одна из популярных услуг Царского Села, на этот раз вполне легальная. Если человеку пересаживали кожу, из-за болезни или ожога, он мог выбрать синтетическое покрытие с мерцающим пигментом, складывающимся в любой узор. Хватало и желающих ради яркого эффекта в буквальном смысле срезать с себя пласт кожи. Когда Глеб служил в полиции, их группа накрыла работавший без документов тату-салон. В числе посетителей замели одну такую жертву моды. Накладка на лице когда-то симпатичной блондинки не прижилась, из воспалённых швов вытекал гной, а на бугристой щеке извивались кляксы, похожие на тест Роршаха.

– Она мне сделала идеальное тело, правда?

Паучок потянула кверху подол блузки, прежде заправленной в юбку, и показала впадину пупка и выпирающие рёбра.

– Без сомнения, – покривил душой Пёстельбергер. Девушка все больше напоминала ожившую шарнирную куклу, искусно разукрашенную и наряженную в праздничный костюм. Если таким и был замысел Фархатовой, то в голове её бродили тараканы размером с кабана. – Марина работала с тобой здесь, у себя дома, или в мастерской «Роботеха»?

– Ни там, ни тут. – Паучок не остановилась на рёбрах. Попыталась стянуть блузку через голову, но застряла в горловине. Покрутившись так и сяк, опустила её на место и принялась расстёгивать маленькие пуговицы в виде жемчужин, пока не открылся белый полупрозрачный лиф. – У меня всё идеальное. Хотите, покажу?

Глеб поморщился. Девчонка-то совсем поехала. Из-за операции или и раньше была такой? Да к тому же напилась.

– Не надо, я верю, Марина была талантливой. А где она сделала тебя такой идеальной?

– Как вы считаете, я ещё человек?

– Разумеется, протез руки не делает человека машиной. – Детектив недовольно нахмурил брови: вытянуть что-то осмысленное будет сложно. Паучок не слушала собеседника, а лишь хотела обратить мучившие её мысли в слова. Хоть блузку перестала расстёгивать, и на том спасибо.

– А если обеих рук и обеих ног? и сердца? и глаз? Когда, на каком проценте человек перестаёт быть человеком и становится машиной? Вы можете провести эту черту?

– Нет, ну, я, конечно, не могу… – сразу сдался Глеб, не желая уводить разговор в философскую степь.

– И никто не может! Парадокс корабля Тесея – если постепенно заменить все части объекта на идентичные аналоги, останется ли объект самим собой?

– Ладно. – Пёстельбергер демонстративно поднял обе ладони. Второй псих за вечер, какой-то сраный Тесей с кораблём, да при его состоянии – это уже перебор. – Вы с Мариной, возможно, шагнули на новую ступень эволюции. У неё была своя лаборатория? Она вела эксперименты втайне от компании?

– Марина заботилась о нас с Бэном! – Паучок принялась раскачиваться на месте, щёки блестели от слёз. – Он… Он её застрелил. Он всё уничтожил! Если бы я добралась до него раньше полиции…

– И что бы вы сделали? – с понятным любопытством уточнил Глеб, догадываясь, о ком велась речь. О детективе Пёстельбергере, о ком же ещё.

– Я бы его разорвала! – Бледные губы злобно скривились. – Переломала ему кости. Разрезала брюхо и выдернула кишки, пока он живой! Я бы отрезала ему веки, чтобы он не смел закрыть глаза!

Глеб приоткрыл рот. Вот тебе и кукла гимназистки. На виске что-то легонько завибрировало.

– Может, не надо так сурово? История сложная, неоднозначная… А кто такой Бэн?

– Я знаю, я бы смогла. Вот здесь, – Паучок снова его не слушала. Девушка положила ладонь на еле заметную грудь, – спрятан источник. Его подарила Марина. Она любила меня и хотела, чтобы я была сильной и долго жила. Что с вашим лицом? Оно меняется.

Пёстельбергер снова ощутил дрожь на виске. Он чувствовал её и раньше, но был слишком поглощён описанием предполагаемой казни. Вибрация означала, что у хайд-хеда кончился заряд. Двое собеседников встретились взглядом. По позвоночнику детектива пробежал холодок. На кукольном лице Паучка отразилось недоумение, затем – узнавание и, наконец, жадный восторг.

– Здравствуйте, Глеб Александрович!

Детектив бросился к дверям. Паучок в один прыжок перегородила дорогу. Глеб попытался увернуться и проскользнуть вдоль стены, но Паучок оказалась быстрей. Толкать больную подружку Фархатовой не хотелось. Пришлось отскочить назад, чтобы не попасть в объятия длинных и цепких рук. Слишком уж цепких для юной девушки.

– Знаете, а ведь меня называют Паучком не только из-за татуировки.

На рукавах её блузки, там, где находилась внутренняя сторона локтя, проступили пятна крови. Белая ткань начала расходиться по шву. Какого чёрта?! С Паучком что-то происходило. Лицо словно превратилось в восковую маску, зато руки и плечи ходили ходуном. Спазмы, припадок? Но даже в этом состоянии она оставалась невероятно резвой. И сильной – вибрирующая от дрожи рука дёрнулась, задела торшер. Пальцы схватили фигурную стойку и сжались, переломив её пополам. Лампочка погасла. Комната погрузилась во мрак, разбавленный проникавшим с улицы светом фонаря. Что за…

Ошалевший Глеб отступил за обеденный стол. Оглянулся. Первый этаж, но окна закрыты и наверняка поставлены на сигнализацию. Черт с ней, с сигнализацией, но пока он будет возиться с ручкой и карабкаться на подоконник, Паучок успеет его схватить. Конечности девушки вытянулись и с хрустом переломились в суставах. Едрить! Упали на пол оторванные рукава, следом шмякнулись о паркет мокрые пласты синтетической кожи. Запахло так, будто открылся багажник старой «тойоты», на которой мать в детстве возила его на дачу. Паучок с грохотом бухнулась на четвереньки. Ноги и руки удлинились и выгнулись под острым углом. Получившееся существо и вправду походило на паука. От прежней девушки остались голова, торс и развернувшаяся куполом школьная юбка. На деформированных щиколотках белели прилипшие ошмётки кружевных гольфов.

Радостно рассмеявшись, Паучок прыгнула на стол. Не удержалась на лакированной древесине и проехалась вперёд, сшибив вазу с орхидеями. Зазвенело разбитое стекло, под ноги брызнула тухлая вода с подгнившими стеблями. Паучок сделала выпад тем, что недавно было рукой. Глеб присел, по затылку мазнул манжет, зацепившийся за какую-то зазубрину. Выпрямившись, Глеб схватил стул и прикрылся от атаки, а затем наотмашь ударил в ответ. Барьеры рухнули, больше он не видел в новой знакомой пьяную девочку на грани истерики. Паучок легко перехватила стул за ножки, дёрнула на себя, с треком разломила на части. И снова прыгнула.

Не рассчитала траекторию и пролетела мимо, уронив столик с медным подсвечником, который Глеб, в свою очередь, метким пинком отправил ей в грудь. Паучок прикрылась протезом, но детектив успел обежать стол с другой стороны. Двигалась она быстро, но неуклюже. Видимо, умельцы из СИЛО что-то напортачили, пока копались в настройках искусственных глаз. За что Глеб впервые был им искренне благодарен.

Детектив заметался по комнате, следя, чтобы между ним и существом оставалось что-то из мебели, и постепенно приближаясь к выходу. Ещё рывок, и можно будет выскочить в коридор, а оттуда сразу на улицу, дверь не заперта. Стрелять не хотелось. Если он убьёт подружку Фархатовой в её же доме, то окончательно закопает себя. Да и в голову хрен попадёшь из-за всех этих метаний. А стрелять надо туда.

Паучок разгадала план. Взвизгнула, оттолкнулась суставчатыми ногами и враз перемахнула половину комнаты. Взметнулись пряди тёмных волос, куполом раскрылась складчатая юбка. С шумом приземлившись у дверного проёма, Паучок выдернула конечности из пробитой в паркете дыры и спросила:

– Куда же вы? Я не люблю одиночество!

Никогда в жизни Глеб не испытывал такого ужаса. Никогда. Даже драка с уродом теперь казалась детской вознёй. Надетая под кофту рубашка взмокла от пота и прилипла к спине. Паучок медленно двинулась вперёд, цокая металлическими штырями.

Но тут из темноты коридора вышла маленькая девочка в клетчатой куртке, с шапкой кудрявых волос. Откуда взялась? Сумасшедший дом!

– Беги отсюда! – заорал Пёстельбергер.

Но девочка будто ничего не услышала. Паучок принялась разворачиваться, заслышав чужие шаги. Не успела. Девочка взмыла вверх и по-звериному ловко приземлилась на существо, сдавив коленями торчащие в разрывах блузки рёбра. Телескопические ноги подломились, не выдержав нагрузки. Паучок принялась кататься по полу, пытаясь сбросить вцепившуюся в неё девчонку, брыкаясь и пронзительно визжа. Полетела на пол заставленная книгами этажерка, настольная лампа, фоторамка с чьим-то улыбающимся лицом. Острая конечность, очертив дугу, едва не распорола Глебу плечо.

Девочка ухватила голову за нижнюю челюсть и рывком свернула тонкую шею. Длинные конечности дёрнулись и обмякли, только нога с прилипшим гольфом продолжала судорожно мотаться, царапая паркет. Юбка задралась, открыв тощий зад и белые трусики, из которых торчали измазанные кровью и непонятной слизью трубки. Глеб почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Во рту скопилась слюна, пришлось изо всех сил стиснуть зубы.

Но это был не конец. Кудрявая девочка перевернула Паучка вверх животом. Убрала остатки блузки, положила ладони между рёбер. Нажала, вдавливая пальцы в белую кожу. И вдруг одним рывком вскрыла грудную клетку. Дёрнула сильней, расширяя края, раздвигая рёбра, словно дверцы распашного шкафа. Хлынула кровь, в нос ударил запах мясных рядов. Среди багрового месива с белыми зубцами костей мерно сокращалось что-то розовое, распухшее, влажное. Девочка подцепила сгусток ладонью, вытащила и отшвырнула в сторону. А затем принялась рыться в разорванном теле, не обращая внимания на детектива.

У Глеба потемнело в глазах. Последним, что он смог отчётливо разглядеть, была белая пуговица-жемчужина, плавающая в луже крови. Детектив перемахнул через дёргающуюся в конвульсиях конечность и бросился к выходу, зажав рот рукой, удерживая рвоту из последних сил. Все мысли слились в одну – надо отбежать как можно дальше. Нельзя оставлять в доме биологический материал. Выскочив на улицу, Пёстельбергер помчался вдоль Леонтьевской. Когда запас выдержки иссяк, он резко свернул с тротуара и ломанулся в кусты, где его вырвало желчью и недопереваренной картошкой.

Господи… Глеб распрямился и глубоко втянул промозглый ночной воздух. Запах сырости наконец-то вытеснил вонь крови и потрохов, но во рту всё ещё было гадко. Он повертел головой, пытаясь сообразить, куда прибежал. Кажется, миновал Дворец творчества, в темноте белели пришпиленные к фасаду полуколонны. Его трясло, то ли от холода, то ли от адреналина, стучали зубы. Сердце никак не желало успокоиться и бешено колотилось в груди. Он вспомнил, как в изувеченном теле Паучка сокращался багровый сгусток. Горло скрутил новый спазм, но в этот раз его не вырвало – в желудке ничего не осталось. Детектив снял бесполезный хайд-хед, сунул в карман. Натянул поглубже капюшон, прячась от ветра, и, пошатываясь, выбрался из кустов.

Больше всего хотелось сесть в маршрутку, вернуться в квартиру Фуры, схватить документы и оставшиеся деньги и рвануть от этого безумия прочь, неважно куда.

– Братуха! Эй, погодь! Хошь эпл, последний? За сто пийсят отдам, без зарядки.

Навстречу ковылял кто-то тощий, с синими ввалившимися щеками. Не в силах сказать ни слова, Глеб помотал головой и вытер губы рукавом.

– Да вижу уже, не слепой. Накрыло тя капитально. На-ка.

Неизвестный вытащил из кармана пластмассовую флягу, протянул Глебу. Пёстельбергер на автомате приложился к горлышку, с безумным видом таращась в пустоту. Клацающие зубы до хруста прикусили ободок, в горло потекла обжигающая бормотуха. Немного отпустило. Торчок потопал куда-то дальше, а Глеб опустошил флягу за три глотка и подумал: «Нельзя бежать. Мне тридцать семь, я не хочу второй раз начинать жизнь заново. Нельзя».

По дороге промчался кортеж полицейских машин. Ветер подхватил завывание сирен и принялся мотать его над СИЛО, заставив притихнуть местную нечисть. Ночь только началась.