Глава 7

Пока ехали в расположение батальона, немного успокоился и выпил полбутылки «Нарзана» прямо из горлышка. Что же, «Нарзан» как «Нарзан», послепамять молчала, да и сравнивать было не с чем, давно я его не пил. Часовой на воротах службу нес исправно и пропустил нас только после осмотра. Въехав на территорию бывшей фабрики, машина подкатила к старому корпусу и остановилась около входа. Открыл дверцу и попросил водителя:

— Павел Васильевич, возьмите мою сумку и занесите в канцелярию. Там на столе лежит пачка бумаги, поэтому сразу же садитесь и записывайте песню-инструкцию. Если кто будет, скажите что это мой приказ. А я сначала пройду в санслужбу.

— Хорошо, командир. А можно я с вами, все-таки Иоанович мне не чужой?

— Потом, Павел Васильевич. Вы же понимаете, что мне надо дела военные обсудить.

С этими словами я вылез из верного «Газончика» и быстрым шагом прошел к отдельно стоящему домику, выкрашенному в легкомысленный розовый цвет. На пороге я тщательно вытер сапоги об уложенную здесь влажную тряпку и решительно открыл дверь. Лучше бы я с голыми руками на немецкий танк пошел… Меня встретила фурия. Не успел я закрыть дверь, как наслушался обвинений практически во всех бедах. Меня последовательно обвинили: в том, что я бросаю своих бойцов на произвол судьбы, в том, что из-за меня командир перенапрягается, в том, что этот хитрый еврей привез совсем мало стерилизованных бинтов, а ту дерюгу, что он пытался выдать за бинты… Я стоял и молчал. Пускай покричит, видно же, что девочка перепугана. Вскоре крик сменился всхлипываниями, и тут я сдался. Резко придавив в себе, хм, отцовские чувства, я прибегнул к своему коронному номеру, то есть командирскому рыку:

— Старший сержант Коробочко! Немедленно прекратить! Что с комбатом?

— Не знаю, — шмыгнула своим носиком товарищ начальник медслужбы, — Нужно госпитализировать. Очень похоже на язву желудка.

Пройдя к столу, сел, и поставил на стол бутылку минералки. Надо же, я так с ней и ходил.

— Стакан есть?

Девушка вскочила и, быстро открыв шкаф, достала стакан. Придирчиво осмотрела его и только потом поставила на стол:

— Вот, товарищ старший лейтенант.

— Алексей Юрьевич, — поправил я, смотря на лопающиеся пузырьки, поднимающиеся со дна стакана, — Пейте. Будем серьезно разговаривать, Эстер Шлемовна.

Подождав пока она допила «Нарзан», я неторопливо стал объяснять:

— Наш комбат должен был ложиться на операцию в Гомеле. Этого не произошло. По-моему в Калинковичах есть военный госпиталь. Он переживет транспортировку на машине?

— Я не знаю, — повторила Эстер, — нас учили совсем не этому.

— Плохо, это плохо. Но поправимо. Время у нас еще есть, поэтому Абрамзон получит приказ достать нужную литературу. И вы будете ее читать. Очень внимательно. Экзамены будет принимать война. Помните об этом, Эстер Шлемовна, и постарайтесь, чтобы ваши подчиненные тоже это запомнили.

Я встал:

— К комбату сейчас можно?

— Нет! Я дала ему обезболивающее и он спит.

— Нет, так нет. Приготовьте комбата к перевозке. И еще, завтра отправите одного фельдшера на дежурство к автомобильному мосту. Там много гражданских людей, и возможно все. В том числе, и работа по специальности.

Последние слова я сказал уже на пороге и, не давая время на возражения, закрыл дверь. Казарма встретила меня многоголосым шумом, который тут же стих, после зычного крика дневального:

— Рота, смирно! Дежурный по роте, на выход!

— Вольно! — А у дежурного спросил: — Где политрук?

— С сержантом Абрамзоном в оружейной комнате.

— Вызовите обоих ко мне. Через, — я достал часы, — десять минут.

Заскочив в канцелярию, махнул рукой Зубрицкому, начавшему было вставать из-за стола, продолжай, мол, заниматься своим делом, и открыл массивный шкаф, возвышающейся в углу кабинета. С гимнастеркой, галифе и портянками я разобрался быстро, хорошо что была смена. А вот сапоги… Натянув галифе, я надел удачно попавшиеся шлепанцы, и захватив принадлежности и сапоги, пошел на улицу.

— Денщик нужен, — посоветовал Васильевич, на миг отрываясь от писанины.

— Не нужен слуга красным командирам, сами с усами — отреагировал я, выходя из канцелярии. Увидев меня в шлепанцах, и с сапогами в руках, дневальный начал мучительно вспоминать статьи наспех выученного устава. Но проходя мимо, шепнул, что сейчас кричать при моем входе не надо, я же не по форме. Вслед за мной, демонстративно доставая кисеты, направились несколько любопытных. Ну-ну, любуйтесь, усмехнулся я про себя. Наш сержант в учебке, совсем озверев от доставшихся ему дополнительных новобранцев, когда он уже совсем домой собрался, две недели гонял нас, как роту почетного караула. Строевая, опять строевая, и еще раз строевая! «Сапоги надо чистить с вечера, чтобы утром надеть на свежую голову!» И, спаси тебя министр обороны, если в начищенном сапоге сержант не увидел свой дембель! До утра драить будешь всё, что захочется дежурному по учебной роте. В казарму вошел в надраенных сапогах, освещая их сиянием окружающий пейзаж. Уже в канцелярии, надевая гимнастерку я удостоился похвалы Зубрицкого, все-таки вышедшего из-за стола:

— Так быстро, и так мастерски! Ну, командир, удивил! Я тут как раз закончил писанину.

— Это хорошо. Давайте так, идите на ужин. Если не накормят, скажите поварам, что я их самих голодными оставлю. Потом подойдите к старшине роты, получите постель, и, если хотите, можете отдыхать.

Зубрицкий пошел на выход, но я его окликнул:

— Подождите! Простите меня, Павел Васильевич, у вас семья есть в городе?

— Да нет. Сын в армии, а дочь с внучкой в Брянске живет.

— Значит, в город вам не надо возвращаться? Можете у нас остаться? И еще комбат сейчас спит, а вот завтра с утра его надо в Калинковичи отвезти.

— Так что же ты молчал?! — Вскинулся Зубрицкий. — Надо же машину готовить! Дай людей в помощь!

— Сначала на ужин. — Мягко приказал я. — Потом людей в помощь дам. Самого Абрамзона озадачу.

В одиночестве я оставался недолго, вскоре вошли политрук и Абрамзон. Правда, за это время успел заметить на столе газету «Социалистическое земледелие» за восемнадцатое июля и даже прочитать на первой полосе обведенные красным карандашом заметки. С сержантом я был краток:

— Завтра приезжает комиссия из обкома. Должен быть порядок. И еще, завтра утром отвезете комбата в госпиталь, а сегодня выделите людей в помощь водителю!

Когда за Абрамзоном закрылась дверь, я достал папиросы, закурил и печально спросил:

— Что делать-то будем, политрук?

— Не знаю. — Честно ответил Запейвода, прикуривая папиросу из подвинутой ему коробки. — Был бы трактор, я бы сразу сказал, а то же человек.

— Ага, можно подумать, партийцы только тракторами руководили. Газету-то зачем подсунул? Я это знаю.

— Не я. Опять, что ли кимовец постарался? Чем бы его занять, чтобы под ногами не мешался?

— Ты меня спрашиваешь? — удивился я

Илья Григорич поморщился:

— Давай начистоту, старлей. Ты у нас сейчас самый большой военный. Я-то чего знал, давно забыл. А младшой вообще ничего не знает. Молодой ещё, слишком привык на наружность смотреть, а воевать-то нам придётся. Так что принимай командование. На приказах твоих, военных, подпись свою поставлю.

Я машинально сунул потухшую папиросу в пепельницу и предложил:

— Слушай комиссар. А давай твоего помощника к пулеметчикам определим. Я-то инструктора им подобрал, а младшему скажем, что в ответственном месте нужна его помощь. Да и в самом деле, пусть парень полезному делу поучиться.

— Коми-и-иссар, — задумчиво протянул Запейвода, — придется становиться легендой. Согласен, Ященко в пулеметчики, ну и пока пусть «Боевой листок» выпускает. Я заберу газету, командир?

Политрук вышел, а я, покачав головой, потянулся за сумкой. Я теперь один остался, у ротных своих дел выше головы! Вытаскивая бутылку, наткнулся на что-то продолговатое. Это еще что такое?

Вытащив коробку конфет, я мрачно на неё уставился. И что мне теперь с ними делать? Положив конфеты на стол, прикрыл их сверху листом бумаги, и достал консервы. В ящиках стола нашлись пачка галет и старая вилка. А чем открывать? Пошарив в столе и став обладателем многих бесполезных вещей, искомого не обнаружил. Самая главная ценность — граненый стакан — был бережно укутан в папиросную бумагу, но закусывал прежний директор явно не консервами. Подбодрив себя классическим выражением о крепостях, я поднялся и вышел из канцелярии. Окна были уже закрыты плотными шторами, и поэтому горел свет. Немного подумав, я направился к оружейной. По пути заметил красноармейцев, собравшихся в кружок и, подойдя ближе, услышал довольный голос Васильевича:

— Так учиться надо. Вот у нас в Гражданскую стишок такой ходил:

Если ранят тебя больно — отделенному скажи,

Отползи чуток в сторонку, сам себя перевяжи,

Если есть запас патронов их товарищу отдай,

Но винтовки трехлинейной никогда не покидай!

— Видишь, как просто, и заучить легко. Командир у вас молодец, слушает внимательно. Я вот написал, что вспомнил, вы ребятки, это заучите. Пулемёт это машина. А машина знающих любит.

— Васильевич, но ты же не писарчук, каждому бумажку написать. А по одной, много ли научишься, или как у попа в церкви, вслух читать и повторять всем.

— А между рядами сержанта с линейкой пустить, чтобы не спали — под общий хохот предложил коренастый мужик, с роскошным чубом.

— Тьфу на тебя, Замулко. — разозлился говорящий. — Я же сурьезно говорю, а тебе все хиханьки.

— Все правильно, товарищ..? — под хохот я подошел вплотную, и сейчас стоял за спинами спорящих.

Все подскочили и стали лихорадочно застегиваться. Даже Павел Васильевич встал с кровати.

— Вольно, вольно, — я махнул рукой, — Отдыхайте, товарищи. А вы, — я повернулся к рассудительному красноармейцу.

— Красноармеец Щукин, товарищ замкомбат!

— Давно видно служили, товарищ Щукин. Сейчас уже и званий таких нет. Но это неважно. — Вновь махнул я рукой, на было вытянувшегося Щукина, — Вы совершенно правы, и завтра наш старшина эти вопросом займется. А то ведь придется предложением товарища Замулко воспользоваться.

Бойцы засмеялись над немудреной шуточкой, а я, поманив Зубрицкого, отошел в сторону:

— Машина готова?

— Да, командир. Завтра отвезем Иваныча, как на перине. Я заднюю седушку снял, и тент тоже. Если дождя не будет, так мы сетку от койки закрепим, и все будет мягонько.

— Отлично. Можете сходить в санчасть, если комбат не спит, то поговорите. Заодно с начальником медицины поговорите, может еще что надо. И кстати, зайдите в канцелярию, там на столе лежат конфеты. Возьмите, отдайте их девчатам.

Я развернулся и пошел обратно, водитель устремился за мной. Но тут я так резко остановился, что он наткнулся на меня.

— Вот голова садовая, — негромко пожаловался я, — Я же искал, чем банку открыть.

— Так у меня нож есть, заграничный, — и, к моему изумлению, Васильевич достал из кармана швейцарский нож. — Возил я одного знатного товарища, из самой Москвы. Так он в машине забыл, а я сразу и не заметил. Так что ношу всегда при себе, может, случайно столкнемся.

Мы вернулись в мой кабинет, и любезно одолженным ножом я открыл банку. Сунув конфеты, я грозно запретил отвечать на вопросы об их происхождении, и закрыл за Зубрицким дверь. Все, я ужинаю.

Ага, поужинал. Не успел я вскрыть галеты, как заявился политрук, и с порога пожелал мне приятного аппетита. Проверив его творчество, я высказал похвалу, и посоветовал найти художника и вообще нам пора обзаводиться штабом.

— Займитесь этим вопросом, товарищ политрук. Посоветуйтесь с сержантом Абрамзоном, он тут всех знает. Вы, кстати, где устроились?

— В будущей ленинской комнате, есть небольшая каморка, кровать туда влезла. — Усмехнулся политрук.

— Возможно вы правы, считая что у красноармейцев к вам всегда должен быть свободный доступ. — Задумчиво ответил я. — Благодарю за своевременный выпуск «Боевого листка».

Политический руководитель ушел, и я наконец-то добрался до еды. Потом, потушив свет, открыл окно и закурил, бездумно смотря в ночь. Устал, ничего не хочется делать, и даже думать неохота. Все, ложусь спать, лучше завтра встать пораньше.

Загрузка...