СМЕРШ – 1943. Книга вторая

Глава 4

Я смотрел на старлея. Он — на меня. Я — ждал. Он — тоже. Наверное, собирался с мыслями.

Потом вообще вытащил папиросы и закурил. С остервенением, жадно затягиваясь. Словно хотел надышаться табачным дымом на всю оставшуюся жизнь.

Наконец, щелчком отбросил окурок за борт.

— Слышь, лейтенант… — начал Карась, глядя не в глаза, а куда-то в район моей переносицы. — А ведь ты ушлый.

— В смысле?

Я сделал вид, что поправляю гимнастёрку, хотя необходимости в этом не было. Лучше, чем есть, она уже не станет.

— В прямом, — Карась скривился, словно от зубной боли. — Слишком хитрожопый для простого шифровальщика из особого отдела. Я таких стоумовых много повидал. Раньше. Когда другой жизнью жил. Другими интересами. Насмотрелся досыта.

Старлей прищурился и резко подался вперед, ближе ко мне. Оперся рукой о колено. Наклонился.

— Знаешь, кого ты мне напомнил? Там, в оперативной комнате? — спросил он свистящим шёпотом.

Карась вдруг понизил голос. Будто опасался, что наш разговор могут услышать Сидорчук и Котов.

Я оторвался от гимнастерки, поднял взгляд, спокойно посмотрел старлею в глаза.

— Кого?

— Каталу. Был у нас в Одессе, еще до войны, один такой деятель. Сеня-Артист звали. Руки — золото, язык — помело. Кручу-верчу, обмануть хочу. Не дай боже́ тебе с ним за карточный стол сесть. Все. Без штанов уйдешь. У этого шуллера всегда было по пять тузов в рукаве.

Карась усмехнулся, но глаза его при этом оставались холодными.

— Вот и ты так же. Показываешь одно, говоришь другое, а в уме держишь третье. Я же видел, как ты их… — Старлей поднял руку, крутанул указательным пальцем. — Вот так. И Котова, и Назарова.

Я изобразил удивление:

— О чем ты? Не понимаю. Просто доложил обстановку. Рассказал все, что произошло.

— Не заливай, — перебил Карась жестко. — Знаешь, что самое удивительное? Майор с капитаном думают, что с тебя спрос чинили. А я со стороны наблюдал. Видел. Ты не отчитывался, лейтенант. Не звезди. Ты их проверял. Аккуратно так, вежливо, по уставу. Но проверял. Прощупывал. Разложил на составные части, как пацанов несмышлёных.

Ах ты ж… Я мысленно отвесил себе подзатыльник. Осторожнее надо быть, Волков. Осторожнее.

Карась — не просто балагур и весельчак. У него звериное чутье на людей. Уличная школа выживания, помноженная на опыт оперативника. Он нутром чует фальшь, даже если не может ее логически обосновать.

— Тебе показалось, Миша, — ответил спокойно, даже небрежно. Типа меня совсем не парит тема разговора. — Просто ситуация критическая. Нервы на пределе. Вот и мерещится всё подряд.

— Показалось… — усмехнулся старлей, — Когда кажется –крестятся. Я факты сопоставляю. Смотрю и выводы делаю. Ты чего-то своё крутил. С капитаном вообще разговаривал, будто он босяк с Привоза, а ты легавый, который его на чистую воду вывести хочет. Реакции проверял. И с майором так же. Потом брехня твоя… Зачем меня прикрыл? Я тебя просил об этом?

В голосе Карася вдруг прорезалась обида. Настоящая, жгучая мужская обида.

— Ты думаешь, она мне была нужна? Твоя помощь? — продолжал он, зло сузив глаза. — «Карасев обеспечивал охрану»… Тьфу! Красиво соврал. Благородно. Только в подачках не нуждаемся, Соколов.

— Это не подачка!

Наш разговор начал меня раздражать. Как и неуместная внимательность старлея к деталям. Без того задница подгорает с чертовым Крестовским. Того и гляди, эта гнида Курскую битву сорвет. Теперь еще с Карасевым надо быть настороже. Каждое слово, каждый жест взвешивать.

— Это работа в команде. Знаешь такое? Когда есть понимание, что рядом надежное плечо.

— Команда… — фыркнул Карасев. — В команде правду говорят. И друг к другу со всей душой. А ты меня выставил… убогим. Мол, Мишаня дурачок, погулял в коридоре, пока взрослый дядя дела делал. Чего правду не сказал? Что меня, как идиота последнего, по башке отоварили? Пожалел? Не надо жалеть. Я сам за свои промахи отвечу. По всей строгости.

— Если бы Назаров узнал, что Лесника убили в твоем присутствии. Если бы выяснилось, что ты с ним в комнате был, когда его грохнули… — Я, как и Мишка, наклонился вперед, уставился ему прямо в глаза, — Тебя, дурака, под трибунал подвести могли. Не понятно, что ли? Пособничество, сговор, саботаж своих обязанностей — вариантов до хрена. Жить надоело? Не вопрос. В следующий раз не стану мешать самоубиваться.

Карась насупился, отвернулся. Несколько секунд помолчал. Потом снова посмотрел на меня и с обидой спросил:

— Ты считаешь, я мог бы? Мог бы с врагом заодно?

Он не стал оправдываться или возмущаться. Ему реально был важен ответ только на этот вопрос.

— Не считаю. Иначе не лез бы со своей помощью. Я товарища выручить хотел.

— Товарища? — Карасев покачал головой. — Может и так. Только мутный ты, лейтенант. Ой, мутный. Не тянешь на штабную крысу, которая бумажки перекладывала. Взгляд у тебя… тяжелый. Видавший. Как у того, кто уже… перешагнул.

— Через что?

— Через всё, — он махнул рукой. — Ладно. Поглядим. Но учти, Соколов. Я за тобой смотрю. И если ты какую игру свою ведешь, супротив наших… Я первый тебя кончу. Без обид.

— Без обид, — кивнул я.

Мы замолчали. Машина подпрыгнула на колдобине, лязгнув рессорами.

Впереди, сквозь редеющий туман, начали проступать очертания окраины Свободы. Река Тускарь, извилистая, с пологими, заросшими ивняком берегами, блестела свинцовой лентой.

Место для спецобъекта выбрали соответствующее. Это была не просто дача, а бывшая купеческая усадьба, стоявшая на возвышенности, в излучине реки. С одной стороны — вода, с другой — густой старый парк, переходящий в лес. Идеально для отдыха. И для обороны, если понадобится.

Высокий забор из добротного, потемневшего от времени дубового теса тянулся метров на сто. Поверху — колючая проволока в три ряда.

Дорога упиралась в массивные ворота с коваными петлями. Рядом — кирпичная будка КПП, шлагбаум, опущенный вниз.

Серьезно охраняют тыловое начальство. Лучше, чем иные штабы армий.

— Приехали, — крикнул из кабины Котов.

Машина остановилась, не доезжая до шлагбаума метров пять.

Мы выпрыгнули из кузова. Ноги скользили по мокрой траве. Воздух здесь был другим — влажным, пахнущим рекой, тиной и дымком от банной печи. Мирный запах. Обманчивый.

Из будки КПП вышел военный.

Я сразу оценил уровень. Не обычный дядька с винтовкой-трехлинейкой. Боец войск НКВД по охране тыла. Сержант. Форма с иголочки, на груди — ППС-43. Сапоги начищены так, что в них отражалось хмурое утреннее небо.

Он шел к нам неспешно, уверенно. В его походке читалось превосходство. Этот боец знал, кого охраняет, и знал, что здесь, на этой земле, он — закон.

Котов повернулся к нему, поправил портупею. Лицо его стало жестким, непроницаемым.

— Кто такие? — спросил красноармеец, остановившись в трех шагах. Палец — на скобе. Не целился, но готовность полная. — Проезд закрыт. Спецобъект.

Никакого «здравия желаю», никакого уважения к званию капитана.

— Управление контрразведки СМЕРШ, — Котов достал удостоверение, раскрыл его, но не передал в руки, а лишь показал издали. — Открывай. У нас дело к генералу Потапову.

Боец даже бровью не повел. Взглянул на красную книжечку равнодушно, как на трамвайный билет.

— Не положено, — отрезал он. — У генерала отдых. Приказ начальника охраны — никого не пускать. Машины, людей, посыльных — всех разворачивать.

— Ты не понял, сержант, — голос Котова стал тише, опаснее. — Это не визит вежливости. Это оперативная необходимость. Открывай, пока я не вызвал наряд и не разоружил твой пост за препятствие следствию.

Сержант ухмыльнулся. Нагло, едва заметно, уголком рта.

— Вызывайте, — спокойно сказал он. — Хоть наряд, хоть самого маршала. У меня инструкция. Без личного распоряжения генерала или начальника охраны пропуск запрещен. Хотите войти — звоните дежурному по гарнизону, пусть он связывается с объектом. Будет команда — пропущу. Нет — извиняйте.

Я наблюдал за происходящим с интересом. С любопытством даже. В будущем бытовало мнение, что СМЕРШ — имел огромные полномочия. Его якобы боялись все без разбора. Стоило крикнуть заветную аббревиатуру и народ впадал в панический ужас. А тут выходит — ничего подобного.

Сейчас, рядом с этим КПП, вся ситуация была как на ладони. Настоящая. Правдивая. Ситуация, которая показывала, как на самом деле нелегко работалось контрразведчикам.

И главное — часовому предъявить нечего за такое поведение. Он подчиняется только разводящему, начальнику караула и своему прямому командиру. Никакой капитан, даже из СМЕРШа, формально не имеет права снять его или велеть открыть ворота, если имеется приказ «никого не пускать».

Я изучал этого парня, который свысока смотрел на капитана, и понимал — не блефует. Ему плевать на СМЕРШ, на угрозы. У него за спиной, на территории охраняемого объекта — генерал-интендант. Который кормит, поит и одевает половину фронта.

Вот так развееваются мифы.

Карась тихо выматерился. У старлея явно чесались руки двинуть этому лощеному сержанту в челюсть.

— Слышь, ты, тыловая… — начал было Мишка, делая шаг вперед.

— Отставить! — рявкнул Котов, не оборачиваясь.

Капитан понимал, нахрапом тут не возьмешь. Если начнем быковать — сержант поднимет тревогу. Набежит охрана, будет неразволошная. Пока разберемся, Рыков услышит шум и подготовится к встрече. Или еще хуже — сбежит.

Котов сделал шаг к бойцу. Вплотную. Нарушая личное пространство.

— Значит так, сержант, — произнес он очень тихо, глядя ему прямо в глаза. — Инструкция — это хорошо. Но у меня есть кое-что посерьезнее. Информация. Прямо сейчас, на территории объекта, находится немецкий диверсант.

Глаза сержанта чуть расширились. Как ни крути, но слово «диверсант» пробивало любую броню.

— Вы что… шутите? — его уверенность дала трещину.

— Я похож на шута? — Котов сверлил физиономию бойца взглядом. Не моргнул ни разу. — У нас ориентировка. Человек из окружения генерала. Если ты сейчас меня не пустишь, а с генералом в это время что-то случится… Не просто пойдешь под трибунал. Я лично прослежу, чтобы тебя расстреляли как пособника.

Это был блеф, смешанный с правдой. Но он сработал. Сержант побледнел. Его уставная логика дала сбой. Одно дело — не пускать незванных гостей, другое — взять на себя ответственность за жизнь охраняемого лица.

— Я… мне нужно доложить начальнику караула, — пробормотал он

— Нет времени на доклады! — отрезал Котов. — Каждая секунда дорога. Если что-то случится — ты будешь виноват. Открывай!

Сержант колебался еще секунду. Потом махнул рукой напарнику, сидевшему в будке.

— Поднимай! — крикнул он. Затем добавил, глядя на нас с ненавистью: — Но если это пустобрёх… Я на вас рапорт напишу.

— Пиши, пиши… — тихо буркнул Карась, — Пока «писалки» на месте. А то ведь и оторвать их можно…

Котов зыркнул на старлея раздражённым взглядом. Без слов советовал Мишке заткнуться.

Шлагбаум пополз вверх.

— В машину! — скомандовал капитан.

Мы запрыгнули в кузов. Сидорчук дал газу, и «полуторка» въехала на территорию усадьбы. Метров через двести, машина притормозила у раскидистого дерева.

— Выходим и двигаемся к бане. Аккуратно. Тихо. Без суеты, — распорядился Котов через окошко, — Чтоб никто ничего не заподозрил раньше времени, — Посмотрел на Карасева, потом на меня. Скривился, — Хотя вас с таким мордами за контрразведку никто и не примет. На бродяжек похожи. Вернёмся — чтоб вот этого всего, — Он ткнул пальцем в нас обоих,– Чтоб этого всего не было. Рожи отмыть, побриться и форму в порядок привести. Не опергруппа, а цирк-шапито какой-то.

Мы выбрались из кузова. Огляделись.

Здесь, в этом спецобъекте царила совершенно другая жизнь. Словно пересекли невидимую границу и оказались в глубоком, сытом тылу, где война была лишь картинкой в газете.

Дорожки, посыпанные желтым песком, были аккуратно выровнены. Клумбы с цветами ухожены. Трава подстрижена.

Сам дом — двухэтажный купеческий особняк с резным крыльцом и мезонином — выглядел как игрушка. Окна чисто вымыты, на карнизах — занавески.

— Красиво живут, — процедил Карась, сплюнув на землю. — Сволочи. Мы там вшей кормим и сухари грызем, а тут… Курорт, мать их растак.

— Это штабной уровень, Миша, — отозвался я, разглядывая территорию. — У них свои законы.

В глубине двора, ближе к спуску к реке, стоял сруб. Баня. Добротная, из толстых бревен, потемневших от времени. Из трубы валил густой, ароматный дым — топили березой. Рядом с баней — беседка, увитая плющом.

— Тихо, — предупредил Котов. — Не спугните.

Мы двинулись к бане.

На широком, чисто выструганном крыльце сидел человек.

Это был сам генерал-майор Потапов.

Я сразу узнал его типаж. «Барыга». Даже в генеральских погонах, даже на войне, такие люди есть. Особенно на войне. Не зря говорят:«Кому война, а кому — мать родная». Это про них. Про таких вот Потаповых.

Он развалился в плетеном кресле, широко расставив босые ноги. Из одежды — форменные галифе с лампасами, расстегнутая рубаха. Сапоги стояли рядом. Генерал одной рукой лениво почёсывал волосатую грудь, а второй поглаживал пузо. Обожрался, видимо.

Лицо у Потапова было красное, лоснящееся от пота и жира. Маленькие глазки, утопающие в щеках, смотрели на мир с довольным, сытым превосходством.

На столике виднелась запотевшая бутыль самогона, миска с солеными огурцами и тарелка с горой вареных раков.

Раки. В июне 1943 года. В прифронтовой полосе. Когда еще Ленинград в блокаде.

Меня передернуло. Это было настолько отталкивающе и мерзко, что казалось декорацией к плохому фильму.

Потапов увидел нас, как только мы подошли к крыльцу. Не испугался, не удивился. Нахмурился, как барин, к которому в усадьбу забрели чужие крестьяне.

— Это еще что? Кто такие? — прогудел он басом. Протянул руку, схватил рака и принялся его ковырять, добираясь до вкусного «мясца», — Кто пустил⁈

Котов шагнул вперед. Капитан чисто внешне казался спокойным, но я видел, как у него на шее вздулась жила. Ему, боевому офицеру, видеть этот пир во время чумы было физически больно.

— Управление контрразведки СМЕРШ, — представился Андрей Петрович, но честь не отдал. — Капитан Котов. Виделись с вами вечером прошлого дня. Помните? Вы машину свою искали.

Генерал рыгнул. Вытер губы тыльной стороной ладони. Судя по мутному взгляду, он неплохо уже употребил самогона. По-русски говоря, был пьян и само собой, ничего не помнил.

— СМЕРШ? — его взгляд лениво скользнул с Котова на меня, с меня на Карасева. Сидорчука не было. Тот остался возле машины. — И что? СМЕРШ теперь по баням шастает?

Я опустил голову, чтоб спрятать злую ухмылку. Потапов не просто пьян. Он сейчас краев совсем не видит. Но очень хорошо помнит, кем является. Вот уж действительно гнида.

— Нам нужен лейтенант Рыков, — спокойно сообщил Котов, игнорируя грубость генерала. — Где он?

Потапов рассмеялся. Смех у него был булькающий, неприятный.

— Рыков? Лешка? — он махнул раком в сторону банной двери. — Там. Пар поддает. А вам он зачем?

— Имеются к нему вопросы, — процедил Котов. — Государственной важности.

— Вопросы… — генерал налил себе самогона, выпил, крякнул. Закусил огурцом. — Какие могут быть вопросы к моему порученцу? Он парень проверенный. Свой. Вы, смершевцы, вечно ищете черную кошку в темной комнате. Делать вам нечего. Лучше бы на передовой порядки наводили, а не по тылам шныряли.

Ну вот. Еще один развеянный миф. Будто СМЕРШ всех подряд арестовывал и к стенке ставил. Поставишь тут. Как же. Задолбаешься ставить.

Конкретно сейчас капитан был в очень невыгодной позиции. Ему приходилось бодаться с генерал-майором. То, что Котов имеет прямое отношение к контрразведке — совершенно ничего не меняет.

В армейской иерархии между их званиями — пропасть. Для генерала капитан — «пыль», младший офицер, который, по мнению Потапова, обязан стоять по стойке смирно и преданно «есть» глазами начальство.

Высший комсостав в 1943 — это новая «элита». После возвращения погон, после ужесточения дисциплины дистанция между генералом и офицером стала огромной. Потапов привык, что перед ним трепещут полковники, а тут является какой-то капитан и что-то хочет.

От него! От интенданта высокого уровня! От человека, который контролирует колоссальные ресурсы. Едк, спирт, обмундирование, технику.

Потапов такой охреневший, потому что чувствует себя незаменимым, ощущает собственную власть. Вот причина его наглой развязанности.

Чего уж скрывать, тыловики всегда имели нужные связи. Этот не исключение. Генерал наверняка «кормит» и «поит» не только себя, но и, возможно, правильных людей. Он искренне верит, что у него есть крыша.

А еще он явно недолюбливает особистов. Считает их бездельниками, которые ищут компромат там, где его нет. Для пьяного генерала Котов — это просто наглый «мент», который лезет не в свое дело. Потапов просто-напросто не верит, что капитан может реально ему навредить здесь и сейчас.

Я почувствовал, как во мне закипает холодная ярость. Мишкины порывы набить морду сержанту на въезде стали очень даже понятными.

Потапов перевел взгляд на нас с Карасевым. Скривился.

— А чего это у тебя, капитан, люди такие грязные? Как свиньи. Их кто учил в таком виде перед генералом являться?

Он вдруг побагровел, налился дурной кровью.

— Пошли вон отсюда! Оба! Трое! Чтобы духу вашего здесь не было! Я сейчас коменданту позвоню, он вас в порошок сотрёт! Или самому Абакумову. И тебя, капитан, разжалуют! Будешь портянки стирать в штрафбате!

Котов молча смотрел на Потапова. Я видел, как ему хочется подойти и врезать этому ожиревшему борову по лоснящейся морде. Разбить в кровь его сытую, самодовольную рожу.

— Втащить бы…— очень тихо, еле слышно, только для нас с капитаном, шепнул Карась. — Хоть разок. Сил нет смотреть…

— Отставить, — сквозь зубы процедил Котов.

Он сместился в сторону, прикрывая Карася от Потапова. Или Потапова от Карася. Так наверное, точнее. На всякий случай.

Уже понятно, Мишка субординацию чтит, но может и забить на нее.

— Товарищ генерал, я повторяю. — Голос Котова оставался все таким же спокойным. Фантастическая выдержка, — Нам нужен Рыков. И мы его заберем. С вашего разрешения или без него.

— Ах ты щенок! — взревел Потапов, пытаясь встать. Кресло под ним затрещало. — Ты мне угрожать вздумал⁈

В этот момент дверь бани скрипнула.

На пороге появился молодой парень, лет двадцати трех.

Он был в одних галифе и майке. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Лицо раскраснелось.

В руках держал таз. Медный, начищенный до блеска, полный воды. Видимо, нес генералу для ополаскивания.

Увидел нас. Замер. Глаза расширились. Лицо, распаренное жарой, мгновенно побелело. Таз в его руках дрогнул.

Судя по всему, это и был нужный нам Рыков. А еще, судя по всему, он сразу понял, кто и зачем явился.