СМЕРШ – 1943. Книга вторая

Глава 12

Лес закончился внезапно. Деревья просто резко расступились, и я оказался рядом с узкой, изрытой колеями грунтовкой, которая вела к задворкам станционного поселка Золотухино.

Остановился. Уперся грязными руками в колени, тяжело, со свистом втягивая влажный ночной воздух. В боку кололо так, словно туда вогнали ржавый гвоздь и теперь методично его проворачивали. Всю дорогу я бежал. Отсюда такие ощущения.

Ноги, отяжелевшие от налипшей грязи гудели. Обожженные об горящую печки пальцы неприятно саднило. Похоже, будут волдыри.

Представляю, как я сейчас выгляжу. Черти в аду поприличнее будут. Если в таком виде тормознет патруль — до утра придется сидеть в комендатуре. Хрен докажу, что являюсь офицером контрразведки, а не диверсантом, вылезшим из болота.

Выпрямился, размял шею, огляделся. Сидорчук оказался прав. Его указания вывели меня с точностью до метра. Вот они, длинные, приземистые силуэты складов, окруженные забором из колючей проволоки. До госпиталя отсюда — рукой подать. Буквально пересечь пару улиц.

Буквально… Я тихо хохотнул себе под нос. В таком виде — это прям серьезная задача.

Перевёл дух и быстрым шагом двинулся вперед. Старался держаться в густой тени деревьев, растущих вдоль обочины.

Как назло чертова контузия решила напомнить о себе. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон, а мир перед глазами периодически кренился куда-то влево.

Склады в Золотухино охранялись серьезно. В тусклом свете редких фонарей по периметру мерно расхаживали часовые с винтовками наперевес. Со стороны путей доносился лязг буферов и тяжелое, натужное дыхание маневрового паровоза. Узловая станция работала круглосуточно.

Мне нужно обогнуть территорию складов, выйти на нужную улицу. Еще немножко — и буду на месте.

Впереди послышались голоса и чеканный топот сапог.

Патруль. Трое бойцов. Они вывернули из-за угла и шли прямо в мою сторону.

Я мгновенно отпрянул назад, втиснулся в узкую щель между забором и сараем, заросшую травой. Замер, стараясь не дышать.

— … а он мне и говорит, мол, спирта нет, старшина выдал только сухой паек, — донесся басовитый, недовольный голос одного из патрульных.

— Да врет каптенармус этот. Зажал, гнида тыловая, — ответил второй.

Луч фонарика скользнул по забору буквально в полуметре от моего лица. Я вжался в гнилые доски сарая так, что, казалось, еще немного и оставлю в них вмятину.

Патруль прошел мимо, не сбавляя шага. Бойцы были увлечены обсуждением насущных проблем. Топот их сапог начал стихать.

Я выждал еще пару минут, убедился, что улица чиста, и снова двинулся вперед. Перебежками, от дерева к дереву.

Наконец, в полумраке вырисовалась темная, массивная громада бывшей земской школы. Госпиталь.

Голова работала на удивление четко. Эмоции выгорели там, в лесу, во время бойни с немцами. Я пытался мыслить как следователь, а не как удолбаный в усмерть человек.

Кого именно диверсанты собрались ликвидировать в госпитале Золотухино?

Первая и самая очевидная мысль — Лиза Петрова. Она колола импортный инсулин ребенку Селиванова, видела странные ампулы. Но мой внутренний голос настойчиво зудел — здесь что-то категорически не сходится. Не бьется по логике работы профессионального диверсанта.

Убийца не полезет в охраняемый, набитый людьми военный госпиталь, рискуя засветиться или получить пулю, просто чтобы убрать глупую, наивную медсестру. Можно, конечно, предположить, что Лизавета связана с диверсантами, но это прям с очень большой натяжкой.

Сама по себе Петрова не опасна. Она не знает Пророка, не знает связных. Убивать ее только ради того, чтобы не сболтнула кому-нибудь про «странные флакончики» — это слишком мелко, нерационально и шумно.

Думаю, главная цель чистильщика — не люди, а сами флаконы. Лиза просто идет в довесок. Прицепом. И то, если другого варианта не будет.

Если стекляшки попадут в руки официального следствия СМЕРШ или аналитикам из Москвы — всё. Начнется масштабное расследование. Вся многоходовая операция Крестовского рухнет. Чего бы там не напридумывал этот шизик.

Система НКВД может быть неповоротливой и бюрократичной, но когда в дело вступают подобные аномалии — они землю носом выроют.

Диверсанту нужно забрать или уничтожить улики. И, соответственно, если не будет другого варианта, ликвидировать того, у кого они находятся. А я даже не уверен, что флаконы до сих пор у Лизы.

Подобрался к кирпичному забору, окружавшему территорию школы. Перемахнул через него, мягко приземлился на клумбу.

Двор госпиталя, в отличие от спящего поселка, жил суетливой, тревожной жизнью. Прифронтовая полоса. Постоянный конвейер.

К главному входу то и дело подъезжали заляпанные грязью «полуторки», суетились санитары с носилками, слышалась ругань, стоны и короткие, отрывистые команды врачей.

Соваться через парадное крыльцо в таком виде — затея не очень. Тем более, вдруг диверсант ошивается где-то рядом. Он уехал от дома Лесника раньше нас.

Я двинулся вдоль стены к чёрному входу. К тому, через который мы попали в госпиталь в первый раз. Дернул тяжелую железную ручку. Заперто. Изнутри массивную дверь надежно держал засов.

Ожидаемо. После взрыва и пожара к охране стали относиться еще бдительнее. Думаю, с изолятором — та же история.

Снова двинулся вдоль глухой кирпичной стены. Искал другой путь. Прошёл немного вперед. Окна первого этажа, где располагались операционные, перевязочные, палаты легкораненых и подсобки, были плотно заложены мешками с песком. Выше — второй этаж, туда без лестницы не забраться.

Взгляд зацепился за небольшое, практически неприметное окошко. Если бы не пялился на стену со все глаза, проскочил бы мимо.

Полуподвальное помещение. Скорее всего, котельная или вентиляционная. Стекло было закрашено синей краской, но решетка отсутствовала. Видимо, не успели поставить.

Я подобрался ближе. Внимательно изучил оконце. В принципе, с трудом, но пройду. Прислушался. Внутри гудел какой-то механизм.

Внезапно дверь черного входа, находящаяся метрах в десяти от меня, со скрипом приоткрылась. Я мгновенно вжался в кирпичную кладку, сливаясь с темнотой.

На крыльцо вышли двое. Санитар в перепачканном фартуке и боец с автоматом на плече.

— Дай прикурить, браток, — глухо попросил санитар, хлопая себя по карманам. — Спасу нет. Третьи сутки на ногах.

— Держи, — Боец чиркнул спичкой. В воздухе поплыл едкий запах махорки. — Наши под Понырями крепко стоят. Немчура прет дуром, вот и везут.

Они закурили, неспешно переговариваясь. А время уходило. Если диверсант уже здесь, он не будет ждать, пока граждане накурятся.

Наконец, санитар и солдат скрылись за дверью. Лязгнул засов.

Я опустился на корточки. Достал из кобуры пустой ТТ. Бить стальной рукояткой по голому стеклу— верный способ поднять тревогу. Стекло звякнет слишком громко. Нужен глушитель.

Снял с головы пропотевшую, грязную пилотку, свернул ее в плотный валик и крепко прижал к нижнему углу закрашенного стекла. Ухватил пистолет за ствол, нанес сильный, короткий удар тяжелой рукояткой прямо через сукно.

Сработало идеально. Благодаря плотной ткани пилотки и толстому слою старой синей краски, стекло не брызнуло со звоном. Раздался лишь глухой, утробный хруст.

Я нажал пальцами через пилотку, аккуратно выдавливая крупные, склеенные краской осколки внутрь, чтобы они не упали на пол подвала, а остались лежать на внутреннем подоконнике.

Образовалась щель. Просунул руку, нашарил изнутри шпингалет. Отодвинул. Старая рама с тихим скрипом открылась.

Развернулся, протиснулся ногами в узкое окно. Лез и думал — только бы никого сейчас не понесло на улицу. Сложно будет объяснить свои действия. Наконец, полностью забрался внутрь, срыгнул на пол.

Котельная. Отлично. Главное, чтоб не была закрыта на замок. Мне тогда придется карячится обратно.

Нашёл лестницу, ведущую наверх. Поднялся к двери. Она оказалась не заперта. Осторожно приоткрыл створку.

В коридоре, как и на улице, кипела жизнь. Двое санитаров прошли с носилками, на которых лежал раненный. Следом пробежала медсестра. Хорошо. Конкретно эта суета будет мне на руку. Смогу проскочить незамеченным.

Выбрался в коридор и очень шустро рванул на поиски Лизы. Лицо при этом сделал максимально уверенное. Типа, нет ничего странного в человеке, по уши угвазданном в грязи. Идет себе, торопится. Значит, что-то важное.

Заглянул в перевязочную — пусто. Задержался возле операционных. Аккуратно приоткрыл дверь сначала в одну, потом во вторую. Там активно шёл рабочий процесс. Но Петровой я не увидел. Значит, дежурит там, где палаты. Мне нужен сестринский пост на втором этаже.

Бегом рванул к лестнице, поднялся. Так и есть. Вот она, родная.

Девчонка клевала носом, подперев щеку кулачком. Спала прямо на посту. Уморилась.

Я подошел вплотную. Бесшумно. Оперся обеими руками о край стола, наклонился совсем близко.

— Петрова, — тихо позвал медсестру.

Она вздрогнула так, что едва не слетела с табуретки. Открыла заспанные глаза, попыталась вскочить.

Я положил ладонь ей на плечо, с силой усаживая обратно.

— Не суетись. Тихо.

Сон с девчонки слетел мгновенно. Она уставилась на меня округлившимися глазами. Я сейчас больше походил на восставшего из могилы упыря, чем на советского контрразведчика. Лицо в грязи, в саже. Форма перепачкана.

— Товарищ лейтенант… — Петрова меня узнала, — Я не сплю… Просто отключилась на минуточку… Честное слово! А вы… Чего здесь? Откуда? А… старший лейтенант с вами?

Лиза вытянула шею и выглянула из-за меня. Искала Карасева.

— Слушай очень внимательно, Петрова, — сходу начал я, нависая над ней. Романтичные порывы девичьей души и вопросы про старлея проигнорировал, — От того, насколько честно ты сейчас ответишь, зависит твоя жизнь. Жизнь, понимаешь? Петр Селиванов. Завскладом трофейного имущества. Твой родственник. Ты колола его дочери инсулин. Не наш. Импортный. Не вздумай врать, мне все известно.

Лизавета пискнула, вжала голову в плечи. Глаза подозрительно заблестели. Классическая, хрестоматийная реакция человека, которого неожиданно поймали «на горячем».

— Я… я… Машенька же болеет! Плохо ей было, — зашептала девчонка, срываясь на всхлипы. — У нее сахарная болезнь. Ситуация сложная. Дядя Петя принес лекарство… Сказал, трофейное… Просил никому не говорить. Я только помочь хотела!

Мой внутренний радар работал на автомате. Расширенные зрачки, симметричное сокращение лицевых мышц, частое поверхностное дыхание. Искренний испуг. Она не врет. Лиза реально не при делах. Просто наивная, жалостливая девчонка, которая по доброте душевной влезла в опасную игру.

— Селиванов арестован. За диверсию и измену Родине, — я сразу рубанул правду-матку, чтобы сходу выбить из Лизаветы любые попытки юлить. — Лекарство было не трофейным. Он получил его от врагов. Меня интересуют пустые флаконы. Где они?

Ключевой, жизненно важный вопрос. Если Петрова их уничтожила — хрен с ним. Если оставила в больнице — заберу прямо сейчас и дело с концом.

Лиза быстро отвела взгляд, побледнела так, что веснушки стали казаться темными пятнышками.

— Я… я их…

— Где. Флаконы. — Мои пальцы сжали плечо девчонки чуть сильнее.

— У Елены Сергеевны! — выдохнула Петрова, глядя на меня полными отчаяния глазами. — Я делала Машеньке два укола. Два дня подряд. В первый раз — выкинула в выгребную яму, а второй… Торопилась, ампулу машинально сунула в карман. А Елена Сергеевна меня в коридоре остановила, заметила, как я что-то прячу. Вывернула карманы. Увидела этот пузырек… Отругала страшно!

— И ты ей всё рассказала? Про Селиванова и укол?

— Нет! Что ж я по вашему, совсем сумасшедшая, товарищ лейтенант? — Лиза с вызовом посмотрела на меня. — За неучтенные препараты под трибунал отдать могут. Я соврала. Сказала, что нашла пузырек на улице, во дворе у поленницы. Что он там просто валялся. Кому от правды было бы хорошо? Никому. Ничего ведь такого не сделала. А дядя Петя…

Петрова шмыгнула носом и удрученно покачала головой,

— Он Машеньку больше жизни любит. Может, на самом деле с врагами… — девчонка замолчала. Не хотела говорить вслух неприятную правду. Но потом добавила, — Честное комсомольское, думала, он их со склада взял.

Я принялся лихорадочно обдумывать новые обстоятельства.

Значит, Скворцова не знает ничего. У Лизы сработал инстинкт самосохранения. В принципе, если Котов или Назаров не станут докапываться к деталям — кто делал уколы, то конкретно эта ниточка будет обрезана. Тем более, она все равно никуда не ведет. Мой опыт однозначно говорит о том, что медсестра не при делах. А Елена Сергеевна, получается, тем более.

— Товарищ лейтенант поверила?

— Да. — Кивнула Петрова, — Она сказала, что наказывать меня не будет, раз я просто нашла. Но отругала, чтоб всякую дрянь с земли не поднимала. Сказала, это может быть немецкая отрава или зараза какая-то. Забрала флакон. Собиралась закрыть в сейфе у себя в кабинете. Ну и, конечно, доложить, куда следует.

— Давно это было? — спросил я, мысленно пытаясь выстраить хронологию.

— Так дня четыре назад…

Я снова завис, анализируя данные.

Скворцова сделала ровно то, что должен был сделать ответственный военврач. Изъяла подозрительную находку и решила дать ей официальный ход. Но… Времени прошло уже предостаточно, чтоб была какая-то реакция со стороны особистов. А ее, как бы, нет.

— Кто-то приезжал в госпиталь из-за этого флакона? Тебя в любом случае допросили бы. Ты должна знать.

— Нет, — Лиза качнула головой, потом схватила мою руку заглянула в глаза, — Товарищ лейтенант, меня… расстреляют?

— Что за глупости! — Я погладил девчонку по голове, как ребенка, — Ты ерунду сделала, конечно. Но из добрых побуждений. Давай так… Об уколах и дочери Селиванова не говори никому ни слова. Пока не услышишь прямое распоряжение от меня. Поняла?

— Поняла, товарищ лейтенант! Ой, как поняла!

— Вот и чу́дно. Где сейчас может быть Скворцова?

Лиза посмотрела на часы, которые висели на стене.

— Дык у себя в кабинете. У нее передых сейчас. Скоро операции. До конца коридора идите. Там увидите.

— Понял, — Я двинулся в указанную сторону. Сделал пару шагов, крутанулся на месте, быстро вернулся к посту, — И смотри, Петрова, меня тут не было. Ясно? А ты, если вдруг начнет происходить что-нибудь странное… Например, непонятные люди будут задавать вопросы о флаконах… Да впрочем даже если понятные, майоры всякие, сразу говори Елене Сергеевне.

Девчонка несколько раз кивнула. На том и разошлись.

Кабинет Скворцовой я нашёл быстро. Дверь была приоткрыта. Полоска желтого света падала на крашеный пол. Осторожно толкнул створку и просочился внутрь.

Елена Сергеевна сидела за письменным столом, склонившись над кипой бумаг. На ней был всё тот же халат, под глазами залегли резкие тени. Интересно, она вообще отдыхает?

Услышав шаги, доктор подняла голову. Естественно, сразу увидела меня.

В ее синих глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось холодным, откровенным презрением. В прошлый раз мы расстались на том, что она обвинила меня и Карася в убийстве прооперированного Лесника. То есть, прямо скажем, далеко не друзьями.

— Соколов? — Скворцова отложила какие-то бумажки, выпрямила спину. — Вы решили окончательно превратить госпиталь в проходной двор? Что на этот раз? Простреленная нога? Оторванная рука? Очередное проткнутое легкое?

Оправдываться я не собирался. Времени на лирику нет. Хочется ей считать меня чудовищем — на здоровье.

— Елена Сергеевна, умерьте пыл, — мой голос звучал достаточно спокойно, нейтрально. — Мне нужен флакон, которые вы изъяли у медсестры Петровой четыре дня назад. И рапорт, который составили.

Скворцова нахмурилась.

— Этот флакон — неучтенный препарат неизвестного происхождения, — ледяным тоном ответила она. — Я его изъяла согласно инструкции.

— Вы не понимаете…

— Это вы не понимаете, лейтенант, — перебила Синеглазка, скрестив руки на груди. — Я составила акт изъятия и доложила. Сразу же.

Я замер.

— И что вам ответили?

— Сначала сказали, что пришлют специальную группу. Но через пару часов перезвонил следователь. Майор госбезопасности. Вроде бы из московской комиссии. Представился… майор Мельников. Он сказал, что препарат может быть новейшим бактериологическим оружием противника. Строго приказал запереть флакон в сейф, никого к нему не подпускать, не поднимать панику и ждать. Сказал, что приедет, заберет всё лично.

Майор… Ну вот. Картина маслом.

Сроки сходятся идеально. Четыре дня назад Скворцова звонит дежурному. Майор перехватывает доклад. Узнает, что ампула лежит в сейфе начальника хирургии, и та ждет следственную группу. Он отменяет выезд обычных оперов, берет дело «под личный контроль», чтобы никто не увидел пузырёк.

Но почему гнида не приехал за эти четыре дня?

Черт… Да потому что у него всё начало рушиться! Радиоигра с абвером, арест Федотова и Селиванова. Майору пришлось срочно латать дыры. Ему банально было не до госпиталя.

Прошлая ночь… Лесник! Мы притащили раненого диверсанта именно сюда, к Скворцовой. И Федотова сразу убили. А я все думал, как? Почему так быстро? Тем более, никто не знал, что мы привезли его сюда, в Золотухино.

Так вот она, разгадка. Майор переоделся в пехоту и рванул за пузырьком. Сразу. Но не официально. На хрена ему эти сложности. Вдруг Скворцова потом ляпнет кому-то. Мол, был товарищ майор, все изъял. Возникнут вопросы. Если изъял, так куда оно делось. Это сволочь просто хотел по-тихому скомуниздить ампулы. Хоть сейф вскрыть, хоть вместе с сейфом. А может, раздобыл бы отмычку.

Но когда приехал, увидел, услышал, узнал о Леснике. Может, сидел в засаде как раз. Ждал подходящего момента. Тот факт, что Федотов жив его напряг гораздо сильнее флаконов. Он изменил свой план. Грохнул Лесника и смылся. Решил, что вернётся за ампулами позже. Вот и все. Поэтому задержка.

Все сходится. Федотова сто процентов грохнул майор. Просто это вышло по сути случайно. А теперь, когда Лесник мёртв, можно снова приехать ха ампулами. И опять же, он постарается их забрать тайком.

Потом уже явится официально. Начнет требовать пузырёк. Скворцова сообщит, что пузырек исчез. Все. Изымать нечего.

— Елена Сергеевна, — я оперся кулаками о стол, посмотрел Скворцовой прямо в глаза. — Откройте сейф. Прямо сейчас.

— Вы меня не слышали? Я жду следователя из…

— Человек, которого вы ждете — не следователь. Он враг, — отчеканил я. — Это тот самый человек, который прошлой ночью пустил пулю в висок раненому в вашем изоляторе. У него форма госбезопасности и настоящие документы, но он работает на абвер. Эти флаконы — не бактериологическое оружие. Это улика, из-за которой он готов убивать. Он знает, что флакон здесь. Угадайте, какими будут его дальнейшие действия? Он приедет забрать стекло тайком, но если не получится сделать это тихо, уберет всех, кто ему помешает. Все — это вы.

В кабинете повисла тяжелая, плотная тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы.

Скворцова, к моему искреннему удивлению и уважению, не впала в истерику, не стала охать или хвататься за сердце. Ум хирурга, привыкшего к экстренным, кровавым ситуациям, быстро анализировал мои слова. Она смотрела на мое грязное, уставшее лицо, на абсолютную серьезность в глазах и, видимо, понимала, что я не разыгрываю спектакль.

Синеглазка молча достала из кармана халата связку ключей, подошла к массивному металлическому сейфу в углу. Звякнул замок, тяжелая дверца со скрипом отворилась.

Елена Сергеевна взяла с полки пустой флакончик, положила его на стол передо мной.

Идеально прозрачное, тонкое стекло, какого в 43-м году просто не делали, гладкая этикетка с черным квадратом QR-кода и срок годности «EXP 08/2025». Привет из будущего.

Я взял ампулу, спрятал ее в глубокий карман галифе.

— Акт изъятия. Бумага где?

— В сейфе, под журналами, — Скворцова кивнула на открытую дверцу.

Я вытащил исписанный листок, сунул в карман следом за ампулой. Нет тела — нет дела. Нет бумаги — нет официального расследования. Главные улики у меня.

— Что теперь? — Поинтересовалась Скворцова, — Мне прятаться?

— Прятаться? Нет, — я покачал головой. — Это госпиталь, он найдет вас везде.

— У меня через пятнадцать минут плановая операция.

— Идеально. — Я выпрямился. — Идите в операционную. Работайте.

Она недоуменно подняла брови.

— Вы предлагаете мне пойти оперировать, когда по вашим же заверениям сюда едет убийца?

— Именно. Это самое безопасное место для вас сейчас. Он профессионал. Не тронет при свидетелях в ярко освещенной операционной, где полно врачей и ассистентов. Ему нужно сделать все тихо. Сначала сунется сюда. Чтоб вскрыть сейф.

Скворцова посмотрела на меня в упор.

— А вы? Что будете делать вы, Соколов?

— А я останусь здесь. В вашем кабинете. Приготовлю встречу вашему майору.