СМЕРШ – 1943. Книга вторая

Глава 10

Карась повернулся ко мне. Выражение лица у него было максимально решительное. Я бы даже сказал — с такой физиономией только на баррикады лезть. Сразу стало понятно, Мишка не готов сдаваться перед свалившимися на нашу голову обстоятельствами.

— Лейтенант, есть два варианта. И оба они — полный алес, — Карась говорил быстро, но четко. Глаза его лихорадочно блестели. — Вариант первый — действуем по уставу. Остаемся. Предъявляем патрулю документы. Но в темноте, в дыму, да еще когда мы выглядим как черти из пекла, этого мало. Нам на слово никто не поверит. Документам тоже. Патруль возьмет под охрану, как пить дать. Отведут в штаб. Если Котов на месте — считай нам повезло. Если нет ни его, ни Назарова, будем ждать, пока их найдут. Потом — бюрократия и разбор полетов от капитана или майора. Итог — потеряем минимум два-три часа. Если ты не ошибся с расшифровкой, — Мишка ткнул грязным пальцем в мою руку, которой я сжимал спасенный из печи листок, — То за это время вражина успеет и в Золотухино доехать, и ликвидировать половину всего медсостава. При желании — хоть весь. Ерунда выйдет.

Карась смачно сплюнул черную, смешанную с копотью слюну, нервно оглянулся на забор. Топот сапог и заливистые трели свистков звучали уже близко.

— Вариант второй. Побег. Мы просто прыгаем в машину и мчим в Золотухино. Итог — патруль открывает огонь по уезжающей «полуторке» изо всех стволов. Они же не знают, кто там. Если даже чудом не попадут и не продырявят кабину, через пять минут по всем постам передадут экстренный приказ задержать грузовик с тремя неизвестными, которые подозреваются в диверсии. Мы снова ни хрена не успеем. Но уже по другой причине. В лучшем случае остановят и тогда снова бюрократия. В худшем — пулю схлопотать можно. Вот такой расклад.

Мишка замолчал. Уставился на меня, ожидая, что скажу.

Я быстро прикинул шансы на удачный исход дела. Они были, мягко говоря, небольшими.

Поселок Свобода — это не просто деревня. Это Ставка Рокоссовского. Сердце Центрального фронта. Уровень секретности и паранойи здесь запредельный, а любое ЧП ночью — повод для тотальной блокировки района.

Карась абсолютно прав. Варианта два. Либо разбирательства, которые займут половину ночи. Либо идиотская смерть от шальной пули. Очень даже реально. Для постов и патрульных мы — неизвестные граждане, скрывшиеся с места преступления. То есть — диверсанты.

И даже если вся наша троица хором будет орать из «полуторки» волшебное сочетание букв СМЕРШ, никто в это не поверит, пока не убедятся. Мишка разложил ситуацию, как по нотам. Он полностью прав.

Совершенно не понятно, куда рванул этот гад на мотоцикле. Может, не в госпиталь вовсе. Может, срочная ликвидация отложена на завтра. Или, к примеру, это старая запись и в ней имелся ввиду Лесник, которого уже нет. Но мы обязаны добраться до Золотухино максимально быстро. Проверить, все ли нормально. Поговорить с Лизой. Со Скворцовой тоже.

— Есть третий вариант, — сказал я. — Бюрократию исключаем, побег тоже. Нам это не надо. Делаем вот что. Ждем бойцов, а потом действуем. Мы их задавим.

— Кого? — опешил Карась от категоричности моего заявления.

— Патруль.

— Я никого давить не буду! — рядом тут же нарисовался возмущенный Сидорчук, с лопаткой под мышкой. — Ты, лейтенант, контуженный, тебя, может, и простят. А меня за такое под трибунал отправят! Ишь что удумал. Задавим, говорит. Да моя ласточка…

— Ильич! — я перебил старшину. — Морально задавим. Не по-настоящему. Авторитетом.

— А-а-а-а-а… — выдохнул Сидорчук, заметно расслабившись. — Ну, тогда ладно. Это сколько угодно. Давите, товарищи оперуполномоченные.

— Миша, — я кивнул старлею на ворох бумаги и документов, которые нам удалось вытащить, — Заворачивай это все в рогожу. Берём с собой. Потом разберёмся, что к чему.

Карась без лишних споров кинулся сгребать добытые улики.

Очень вовремя. В калитку влетели двое бойцов. Еще трое перемахнули через забор и, ломая ветки кустарника, бросились к нам. Впереди бежал дюжий, широкоплечий сержант с ППШ на груди. Остальные — за ним.

Бойцы увидели нас, стоящих на фоне горящего сруба, и мгновенно среагировали.

— Стой! Оружие на землю! Руки вверх! — истошно заорал сержант, вскидывая автомат. Четверо солдат позади него синхронно лязгнули затворами. Взяли на прицел.

Я быстро просканировал прибывших. Стандартная полевая форма, пехотные погоны, каски СШ-40. На рукаве у сержанта красная повязка.

Комендантский взвод Управления штаба фронта. Обычные красноармейцы, выделенные для охраны периметра и проверки документов.

Нам повезло. Адски повезло. Первыми могли примчаться спецчасти войск НКВД по охране тыла. Те, что натасканны специально на ловлю диверсантов. Вот с ними мой фокус не прошел бы. Они на «этом деле» видали любые удостоверения до прибытия своего начальника караула.

Но для обычного комендантского патруля офицеры СМЕРШ — это весомо, важно и значимо. На чем и сыграем.

Я шагнул вперед. Прямо на вороненые стволы. Не сгибаясь, не поднимая рук. Грудь колесом, взгляд тяжелый, давящий.

— Отставить!

Рявкнул таким командирским, властным басом, что даже Карась за моей спиной впечатлился. Издал странный, сдавленный звук, похожий на удивленный «хрюк». Сидорчук тоже что-то буркнул. По-моему — «во дает…»

Левой рукой я выхватил из кармана бумагу, выданную Котовым. Ткнул в нос сержанту. Надо у него уже удостоверение вытребовать. А то ношусь с какой-то справкой, как дурачок.

— СМЕРШ! Какого ляда ползете, будто беременные черепахи⁈ У вас под носом диверсия!

Сержант замер, таращась на меня круглыми глазами. Ствол его автомата дрогнул. Потом вообще опустился. Магия контрразведки и моей абсолютной, наглой уверенности сработала. Произошел когнитивный сбой.

Патрульные ожидали увидеть врагов, а напоролись на разъяренных оперов из СМЕРШа, которые еще и отчитывают их за медлительность.

— Виноват, товарищ… — начал сержант, пытаясь в свете пожара определить наши звания.

— Слушай мою команду! — я не дал ему опомниться. Пёр, как асфальтоукладчик. — Диверсант только что бросил гранату и ушел огородами! Особо опасен! Передвигается на мотоцикле! Дом оцепить в радиусе пятидесяти метров! Баб с ведрами отогнать, пусть поливают соседние крыши, внутрь ни ногой! Никого не пускать, ничего не трогать! Ждать прибытия следователей Управления! Мы уходим в преследование по горячим следам! Немедленно доложить дежурному коменданту! Выполнять!

— Есть оцепить! — на автомате гаркнул сержант, вытягиваясь во фрунт.

Солдаты за его спиной тоже опустили винтовки.

— А… Пожарная бригада? Их тоже не пускать? — неуверенно спросил один из бойцов.

— Что за дурацкие вопросы⁈ — рявкнул я. Отвечать не стал. Сами разберутся. Повернулся к Карасеву и Сидорчуку, — За мной!

Вся наша дружная троица сорвалась с места и побежала к «полуторке». Впереди мчался Сидорчук, чтоб быстрее прыгнуть за руль и завести машину. Следом — я и Карась, придимавший к груди свёрнутую рогожу.

В этот момент раздался пронзительный, завывающий вой ручной сирены.

Я оглянулся на бегу. С центральной улицы, раскачиваясь на ухабах и разбрызгивая грязь, к горящему участку летела красная пожарная машина на базе такой же, как у нас, «полуторки». Следом за ней, громыхая колесами, несслась телега с огромной бочкой воды и ручной помпой.

Пожарная охрана НКВД.

Бойцы в широких брезентовых робах-боевках и блестящих металлических касках спрыгнули на землю еще до того, как машина полностью остановилась. На их широких ремнях угрожающе покачивались топоры и карабины.

Брандмейстер что-то истошно орал матом, размахивая руками. Воодушевлял остальных.

Парни начали действовать. Сурово прагматично. Никто из пожарных даже не пытался лить драгоценную воду, которой в цистерне было от силы литров четыреста, в центр пылающего сруба. Старое сухое дерево, щедро сдобренное зажигательной смесью изнутри, спасти невозможно.

Их тактика была иной — жесткая локализация. Несколько крепких бойцов подхватили длинные железные багры с крюками и с остервенением начали цеплять пылающие стропила крыши. Они пытались обрушить дом внутрь себя, сломать конструкцию, чтобы сбить высокий столб пламени.

Тут все достаточно просто и понятно. Если этот «костер» будет светить в небо, немецы воспримут его как идеальную мишень для бомбометания по штабу фронта.

Двое других пожарных спешно размотали брезентовые «рукава». Слабую, пульсирующую струю воды они направляли исключительно на крыши соседних сараев и изб, чтобы огонь не пошел гулять по поселку.

Сержант комендантского взвода, которого я только что «построил», уже рьяно исполнял приказ. Его бойцы прикладами оттесняли взволнованных местных жителей, формируя кольцо оцепления.

Я сходу запрыгнул на подножку грузовика. Карась рыбкой занырнул в кузов. Сидорчук уже сидел за рулем, мотор тихо урчал.

— Ну лейтенант! Ну чертяка! — крикнул старлей, перегнувшись через борт. — Взял нахрапом!

— Газуй, Ильич! — скомандовал я, захлопывая дверцу, — Уходим.

Помимо того, что нам реально надо торопиться, есть еще суровая логика дальнейших действий патруля.

Мы вырвали себе окно возможностей ровно в десять минут. Мой агрессивный блеф сработал идеально, но сержант — не дурак. Сейчас он выставит периметр, пошлет бойца к дежурному коменданту. Тот свяжется с Управлением СМЕРШ. Назаров и Котов узнают о случившемся.

Сначала майор придет в бешенство. Будет орать так, что всем чертям станет тошно. Мы должны были тихо обыскивать тайник под половицами, а не устраивать локальный Армагеддон с гранатами и гоняться за мотоциклистами без доклада. Майор решит, что два опера окончательно слетели с катушек или того хуже — переметнулись.

Но потом вмешается Котов. Капитан мужик умный, с холодным рассудком. Он выслушает рапорт коменданта и поймет главное — предатели так себя не ведут. Диверсанты, заметающие следы, застрелили бы патруль в темноте или ушли молча, огородами. А такого не было. Я сунул сержанту в лицо документ, отдал грамотные приказы по оцеплению. Котов сообразит, что мы спугнули крупную рыбу и пошли в преследование.

Отдаст ли Назаров приказ нас арестовать?

Не думаю. Майор поступит хитрее. Минут через пятнадцать по всем постам Свободы и Золотухино полетит приказ остановить машину. Соколова и Карасева немедленно доставить к ближайшему аппарату для связи и доклада.

В общем — хрен редьки не слаще. Любая остановка — это промедление.

— Ну… С господцем… — Тихо высказался Сидорчук и плавно тронул машину с места.

Грузовик выкатился из тени деревьев. Однако вместо того, чтобы повернуть налево, к выезду на широкую центральную улицу, старшина крутанул баранку вправо.

Мы нырнули в кромешную тьму узкого, заросшего бурьяном проулка, между кривыми заборами. Фары старшина так и не включил.

— Ильич, ты куда прешь⁈ Дорога в другой стороне! — возмутился из кузова Карась, едва не вывалившись за борт от резкого крена машины.

— Сиди, товарищ старший лейтенант. Держись крепче, — мрачно, но с абсолютной уверенностью ответил Сидорчук, напряженно вглядываясь в темноту за грязным лобовым стеклом.

Он ловко перегазнул, перевел машину на пониженную передачу, чтобы мотор не ревел на всю округу.

— Вы сейчас патрулю зубы заговорили. Молодцы. Форсу много, — продолжал Сидорчук, мастерски объезжая старую воронку от авиабомбы. — Только сержант тот не идиот. Периметр выставит и пошлет бойца к дежурному. Доложит по форме. Комендант свяжется с нашим управлением. Товарищ майор, я извиняюсь, охренеет. Велит нас тормознуть. Если мы сейчас на центральную улицу выпремся — нас там тепленькими на шлагбауме и примут.

Я покосился на Сидорчка. Он озвучил тютелька в тютельку мои мысли. Совпадение?

Паранойя снова уверенно вскинула голову и подала голос. Хорошее прикрытие для предателя — простой как две копейки водила-старшина. На Крестовского он, конечно, не тянет. А вот насчёт остального… Не знаю, не знаю…

С другой стороны, рассчитать дальнейшее развитие событий совсем не сложно. Записывать Ильича в предатели только из-за того, что башка варит?

— И как поедем? — спросил я, всматриваясь в темноту.

Ориентироваться можно было только по бледному лунному свету, изредка пробивающемуся сквозь рваные тучи, да по черным силуэтам деревьев.

— Огородами. По темным задворкам, глухим переулкам, — усмехнулся Сидорчук, уверенно выкручивая руль. — Выскочим на старый тракт за пределами гарнизонных кордонов. Там крюк приличный, километров семь лишних по лесу и балкам намотаем, зато без всяких препонов. Ни один патруль нас не срисует. Дорога дрянь, танками мешана, но прорвемся. Поняли, товарищ лейтенант?

— Понял. Гони, Ильич, — ответил я.

Машина, натужно скрипя рессорами, перевалилась через глубокую рытвину и нырнула в плотную стену леса. Стало темно, хоть глаз выколи. Сидорчук щелкнул тумблером. Включил малый свет на левой фаре.

Светомаскировочная насадка с металлическим козырьком сработала как надо. Крошечная щелочка света била строго вниз, ровно на метр-полтора вперед. Она выхватывала из кромешного мрака лишь куски разъезженной, чавкающей колеи и мокрую, высоченную траву.

В голову как назло полезли нерадостные мысли. Вдруг все-таки неизвестный тип на мотоцикле погнал в госпиталь. Вдруг мы не успеем.

Я механически отсоединил магазин ТТ. Посмотрел сквозь контрольные отверстия. Пять патронов. Сунул его в карман галифе — пригодится. Достал из специального кармашка на кобуре свежий, с щелчком вогнал его в рукоятку. Передергивать затвор не стал — после стрельбы у дома патрон и так был в патроннике. Восемь плюс один. Максимальный боекомплект. Черт его знает, что нас ждет в Золотухино. Закончил с пистолетом и уставился в окно.

Езда по ночному лесу, конечно, удовольствие ниже среднего. Ветки царапали дверцы, как когти огромных зверей. Подвеска, казалось, вот-вот разлетится на куски от бесконечных ударов о корни и скрытые в грязи валуны. Старый тракт, о котором говорил Сидорчук, оказался заброшенной, заросшей просекой, которая, была изрезана глубокими промоинами.

Но даже в таких условиях я ухитрился задремать минут на двадцать. Настолько удолбался за последние дни, что было по фигу на колдобины, на ветки и на тихие матюки Сидорчука. Правда, каждые пять минут резко открывал глаза, проверял все ли в порядке. Потом снова выключался.

Впереди показался просвет. Лес расступился, открыв небольшую заболоченную низину, поросшую густым камышом и мелким кустарником. Дорога уходила вниз. Она упиралась в хлипкий бревенчатый настил, брошенный через топь, затем снова терялась в чаще на противоположном, более крутом холме.

Сидорчук громко выматерился сквозь зубы, с хрустом переключился на вторую передачу. Грузовик, натужно воя двигателем, начал спускаться в низину. Колеса скользили по влажной глине.

Тут я уже окончательно проснулся. Сел ровно, напряженно всматриваясь в темноту. Местечко это показалось мне каким-то тревожным.

Вдруг мотор «полуторки» чихнул. Раз. Другой. Обороты резко упали, машина дернулась, словно наткнулась на невидимое препятствие.

— Твою мать… — от души высказался Сидорчук.

Грузовик продвинулся еще метров на десять, перекатился через бревенчатый настил и заглох прямо в низине. Наступила внезапная, оглушительная тишина, которую нарушало только шипение закипающего радиатора да громкое кваканье лягушек.

— Заводи, Ильич! — крикнул из кузова Карась. — Что за внеплановая остановка⁈

— Да не заводится она! — Сидорчук с остервенением ударил ногой по напольной гашетке стартера. Ничего. Только сухой, мертвый щелчок реле. — Приехали. Карбюратор хапнул дряни, или трамблер залило. Нужно под капот лезть.

Карась спрыгнул с кузова в высокую траву. Сапоги смачно чавкнули в грязи.

— Ильич, убить тебя мало! — Старлей подошел к кабине. Его лицо в свете луны казалось бледным пятном. — Ты же говорил, следишь за своей ласточкой, как за любимой женщиной! Какого черта мы встали посреди леса⁈

— Открой капот, Миша. Не ори, — мрачно вздохнул Сидорчук, доставая из-под сиденья фонарик с красным светофильтром. — Мигом гляну. Пять минут дай.

Я тоже открыл дверь и бесшумно спустился на землю. Размял затекшие ноги. Огляделся по сторонам.

Низина, хоть убей, мне категорично не нравилось. Воздух здесь был влажным, холодным,. Пах болотной гнилью, прелыми листьями и тиной. Тишина казалась плотной, давящей. Слишком мертвой для летнего леса. Если бы не лягушки, вообще подумал бы, что это не лес, а какая-то мертвая зона.

Карась с металлическим лязгом откинул створку капота. Сидорчук склонился над раскаленным мотором, подсвечивая себе тусклым красным лучиком.

Я сделал несколько шагов в сторону, подальше от машины. Оглянулся по сторонам. Нужно было решить вполне обычные, человеческие дела. Сходить «по-маленькому».

В итоге — протопал вперед еще метров десять-пятнадцать, к зарослям высокого камыша у болотца. Мои шаги скрадывал влажный мох, от этого было немного не по себе. Иду — а звука ноль.

Опорожнился. Заправился. Прошел немного вперёд. Хотел посмотреть, что находится рядом. Ничего интересного не увидел. Собрался уже двигать обратно.

И тут я услышал это.

Звук был неестественным. Чужеродным. Не хруст сухой ветки под лапой зверя, не крик ночной птицы и не плеск воды.

Тихий, сухой металлический лязг. Как будто кто-то очень аккуратно, стараясь не шуметь, примкнул магазин или снял оружие с предохранителя.

И звук этот донесся не со стороны нашей «полуторки». Он шел из густого ельника, возвышающегося над низиной метрах в десяти от меня.

Я быстро, как тень, переместился к ближайшим кустам, упал на землю. Постарался полностью раствориться в высокой траве. Рука легла на рукоять пистолета. Дыхание замедлилось.

Замер, весь превратившись в слух.

Ветер чуть изменился, потянул со стороны холма вниз, в лощину. Он принес едва уловимый, но совершенно отчетливый запах ружейной смазки.

А затем, сквозь монотонное кваканье лягушек, услышал шепот. Очень тихий, гортанный, отрывистый.

— Halt. Da ist jemand…(Погоди, там кто-то есть)

Сердце ухнуло вниз. Пропустило удар.

Да ладно! Быть того не может! Немцы⁈ Здесь⁈ В тридцати километрах от линии фронта? В тылу, буквально под носом у штаба Рокоссовского?

Мозг лихорадочно начал сопоставлять факты, выдавая сухую, ледяную аналитику.

Июнь сорок третьего. Подготовка к Курской битве идет полным ходом. Абвер и фронтовая разведка вермахта массово забрасывают в советский тыл десятки диверсионных отрядов. Элита вроде «Бранденбург-800». Их задача — захват «языков», наблюдение за перемещением войск, выявление ключевых станций.

Золотухино — крупнейший железнодорожный узел сектора. Вот тебе и вся логика. Почему же «да ладно»? Очень логично.

Разведгруппа. Идут к станции. Скрытно, ночью, избегая дорог. Двигаются по тем же самым глухим балкам и непролазным дебрям, по которым Сидорчук решил объехать патрули.

Мы просто столкнулись лбами на узкой лесной тропинке.

Случайность. Проклятая, смертельная случайность войны, ломающая любые планы.