СМЕРШ – 1943. Книга вторая

Глава 15

Я мысленно выдохнул. Лицо сделал абсолютно уверенное. Затем посмотрел на Котова взглядом человека, который устал от чужого идиотизма. Не то, чтоб намекал на идиотизм самого капитана. Ни в коем случае. Просто будто я чуть-чуть умнее остальных, но Котов тоже молодец.

— Товарищ майор, при всем уважении, мой немецкий нам сейчас только мешать будет, — произнес ровным, спокойным голосом.

Котов нахмурился.

— Это еще почему? Ты отказываешься выполнять приказ, лейтенант? Что за новые кренделя и выкрутасы? Ты мне это брось!

Капитан резко вскинул руку и несколько раз махнул прямо перед моим носом указательным пальцем.

— Ишь ты! Погляди-ка!

— Да вы не торопитесь делать выводы. Тем более, они неправильные. Просто я предлагаю рассмотреть другой вариант. Кого мы взяли в лесу? Обычных пехотинцев Гансов? Заблудившихся танкистов? Нет. Мы взяли глубинную разведку Абвера. Они действовали в нашем тылу. Не где-нибудь, а возле Ставки Центрального фронта.

Я сделал паузу, давая Котову переварить эту мысль, потом продолжил:

— У нас в руках «Бранденбург-800» или его аналог. Штучный товар. Такие кадры готовятся годами. И первое, чему их учат — это идеальное владение русским языком. Без акцента. С матом, жаргоном и местными диалектами. Они сейчас ломают комедию, притворяясь тупыми немцами, чтобы потянуть время и послушать, о чем переговариваемся при них. А мы, товарищ капитан идем на поводу у фрицев. Делаем именно то, чего они от нас хотят.

Котов прищурился. В его глазах мелькнуло понимание. Профессионал оценил логику моего мышления.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю не играть по их правилам, — я криво усмехнулся, — Предлагаю выбить фрицев из состояния уверенности. Вывести из себя. Никакого немецкого. Зайду туда и буду говорить с ними по-русски. Ломать их психику. Если броня, нарощенная в Абвере, даст трещину, мы расколем фашистов на раз. Не нужно переводить их слова, товарищ майор. В данном случае слова — ничто. Сами говорите, они один черт молчат и тычут конвенцией нам в лицо. Нужно смотреть на их микромимику, зрачки, дыхание. Переводчик пусть сидит в углу для протокола. А я буду бить по больным точкам. Если они не ответят, что мало вероятно, — начну ломать им пальцы. Но это не совсем желательный вариант. К боли они готовы. К физической боли. Их натаскивали на нее как породистых бойцовских псов. А вот крепкие нервишки, внутренний стержень, уверенность, что погибнут за важное дело — это нам надо разбить в пух и прах. Поверьте, если у меня получится, они заговорят чисто, как дикторы московского радио. Выложат все, что знают.

Котов хмыкнул, покачал головой:

— А они заговорят?

Я уверенно посмотрел капитану в глаза. От того, насколько он сейчас проникнется моим настроем, зависит вообще все.

— Заговорят. Это могу гарантировать.

— Хм… — Котов указательным пальцем почесал бровь. — Ну добро. Давай попробуем, как ты говоришь. В конце концов, до этого твои странные методы срабатывали.

Андрей Петрович потянул на себя тяжелую железную дверь, переступил порог и двинулся по лестнице вниз. В подвал где находятся допросные.

Я мысленно выдохнул. Ну… Пока что вывернулся. Прямо по краешку лезвия прошел. Теперь главное — чтоб фашисты заговорили. Надеюсь, они на ментальном уровне подкованы слабее, чем на физическом.

Мы спустились по крутым ступеням. В подвале Управления пахло специфически — въедливой хлоркой, застарелым потом, сыростью и тем самым металлическим, ржавым душком запекшейся крови, который ни с чем не спутает ни один оперуполномоченный. Запах чужого страха и боли.

Честно говоря, я, конечно, об этом времени читал много. Слышал тоже. В частности — о жестких методах работы чекистов. Оправданно ли это? Затрудняюсь ответить.

Когда работал в ментовке, много раз бывало такое, что сидишь, сжав кулаки, смотришь на тварь, которая перед тобой юродствует, и очень сильно хочешь выбить ему все зубы к чертовой матери. А нельзя. Иначе он побежит строчить кляузу, как злые полицейские его, бедного, несчастного, мордой об стену приложили. Потом еще сам виноват останешься.

Здесь, конечно, такого нет. Если ситуация требует жёстких мер — действуй.

Ясное дело, бывают перекосы. Человеческий фактор никто не отменял. Некоторые наслаждаются властью и вседозволенностью. Но это — специфика личности.

По крайней мере, за время своего пребывания в 1943 году я пока не видел никаких ужасов. Чтоб прям пытки, кровища ручьем и сцены из триллера. Впрочем, мое недолгое знакомство с Котовым, Карасевым и остальными позволяет думать, что они нормальные парни. С честью и совестью.

Да, где надо — могут и силу применить. Особенно Карась. У того своя шкала правильности и неправильности. Но в большинстве случаев они постараются сделать все четко, без фанатизма. Главное, чтоб был результат. Может, конечно, я многого пока не знаю. Спорить не буду. Поглядим.

Тяжелая дверь одной из трех допросных была приоткрыта. Котов толкнул ее плечом, пропуская меня вперед.

Я вошел в этот классический каменный мешок. Голые серые стены, под потолком — тусклая лампочка в проволочной сетке. Комната точь-в-точь дублировала ту, где мне пришлось беседовать с интендантом Рыковым.

В углу за хлипким столиком сидел бледный, щуплый лейтенант в очках — штабной переводчик. Он нервно крутил в руке карандаш.

У противоположной стены, скрестив руки на груди, замер Карась. Лицо красное, по лбу стекают капельки пота, гимнастёрка расстегнута на верхние пуговицы. Мишка зло и тяжело дышал. Видимо, уже пытался проводить «экспресс-допрос» классическими методами. Безуспешно.

Старлей пребывал в крайней степени бешенства и, если бы не присутствие начальства, думаю уже открутил бы голову диверсантам.

В центре стоял еще один стол. Более солидный, основательный. Там расположился Назаров. Он выглядел мрачным, как грозовая туча.

Майор молча кивнул нам с Котовым, когда мы вошли. При этом взгляд его, как только он увидел меня, прояснился. Пожалуй, я бы сказал, что в нем, в этом взгляде, промелькнуло нечто, похожее на надежду.

А в центре комнаты, намертво прикрученные солдатскими ремнями к тяжелым, привинченным к полу стульям, сидели они. Фрицы.

Я остановился в паре метров от фашистов. Принялся их внимательно изучать. Пока только визуально. Ночью, в лесу было не до этого. Там я просто видел врага и все.

Слева — тот здоровяк, который в грязи месил Мишку. На лице кровоподтеки, левый глаз заплыл полностью. Но правый смотрит холодно, цепко, с открытой ненавистью.

Командир группы. Сто процентов. Альфа. Физическая боль для него — просто фоновый шум. Он натренирован ее терпеть. Держится прямо, мышцы шеи напряжены. Выстроил внутри себя глухую стену, мысленно читает мантры о верности фюреру и Фатерлянду. Таких бить бесполезно. Хоть все кости переломай — он сдохнет, но не заговорит.

Справа — второй. Тот, которого в лесу подстрелили первым. Ему повезло меньше. Фрица наскоро перебинтовали. Но, видимо, не особо успешно. Повязка пропиталась свежей кровью.

Он был бледен до синевы, лицо покрылось крупной испариной. Дыхание частое, поверхностное. Зрачки расширены от болевого шока и адреналина. Он то и дело бросал затравленные, короткие взгляды на своего командира. Искал поддержки.

Вот оно, слабое звено. Точка входа.

— Ну что, Соколов,— сухо произнес Назаров, барабаня пальцами по столу. — Вовремя ты вернулся. Давай. Твоя очередь. Они кроме «Нихт ферштейн» и «Их бин зольдат» ничего не выдают.

— Как же, ничего, товарищ майор, — подал голос злой, как чертяка, Карасев, — Еще про конвенцию талдычат. Умные, суки. Мол, Женевскую мы не признали, но Гаагскую обязались соблюдать.

— Погоди, старший лейтенант, — одернул Мишку Назаров. — Сейчас наш одаренный лейтенант на их языке все пояснит.

Он снова посмотрел на меня. С ожиданием.

Я сделал умное лицо.

— Их язык нам не нужен, товарищ майор, — ответил уверенно, четко. — Мы будем разговаривать на великом и могучем.

Брови Назарова удивлённо поползли вверх. Он перевёл вопросительный взгляд на Котова. Смысл этого взгляда был приблизительно следующим — что наш контуженный опять затеял?

Капитан молча, едва заметно, кивнул майору. Мол, все нормально. Все под контролем.

Я подошел к столу, за которым сидел Назаров, взял свободный табурет. Поставил его прямо напротив немцев. На расстоянии вытянутой руки. Сел. Ничто так не напрягает человека, как частичное вторжение в личное пространство. Когда твои границы уже нарушили, но еще не нападают.

Немцы насторожились. Особенно раненый.

Надо признать, в данной ситуации мой внешний вид смотрелся выигрышно. Весь в болотной грязи, физиономия в саже от пожара. На форме запекшаяся кровь. Глаза краснищие. Под глазами тени на половину лица.

Ну и взгляд. Его я тоже сделал максимально «рабочим». Смотрел на фрицев не как офицер, а как мясник, который пытается выбрать кусок свинины посочнее.

— Guten Abend, meine Herren, — произнес я с издевательским рязанским акцентом.

Это почти весь объём моего немецкого, а наигранный «прононс» не такой уж на самом деле наигранный. Но кто об этом знает. Назаров и Котов решат, что таким образом я раскачиваю фрицев.

Тут же перешел на русский. Говорил медленно, четко артикулируя каждое слово.

— Цирк окончен, господа диверсанты. Маски сброшены. Мы все знаем, кто вы такие. «Бранденбург-800»? Верно? Ну или что-то около того. Выпускники диверсионных школ. Русский язык вы знаете лучше, чем этот лейтенант-переводчик, который сидит в углу. Могу дать руку на отсечение.

Усмехнулся, кивнул в сторону раненого фашиста.

— Его руку. Свою — жалко.

Здоровяк-командир даже не моргнул. Уставился в стену за моей спиной, изображая полное непонимание.

— Was wollen Sie von uns? Wir sind reguläre Soldaten! Wir fordern die Einhaltung der Haager Konvention! Die Sowjetunion hat sich verpflichtet, sie zu beachten! (Чего вы от нас хотите? Мы регулярные солдаты! Мы требуем соблюдения Гаагской конвенции! Советский Союз обязался ее соблюдать!) — хрипло, заученно каркнул он.

Я проигнорировал его речь. Во-первых, ни черта не понял. Кроме парочки слов. Но виду, конечно, не показал. Во-вторых, в работе профайлера главное — не слушать, что говорит подозреваемый. Главное — смотреть, как реагирует его тело на акустический раздражитель.

Конкретно в данный момент мне был интересен второй фриц. Раненный. Поэтому смотрел только на него.

— Тебе больно, — тихо, почти ласково сказал я, глядя в его расширенные, полные страдания глаза. — Пуля от ТТ — неприятная штука. Кость, наверное, раздроблена? Или она просто засела в твоем нежном тельце. Такой чувство, будто мышцы рвутся при каждом вдохе. Я прав?

Раненый судорожно сглотнул. Кадык дернулся. Базовая линия поведения нарушилась.

Он прекрасно понял меня. Каждую букву. Когнитивная нагрузка от необходимости делать вид, что не знает русскую речь, заставила его моргнуть трижды подряд. Мозг обрабатывал информацию быстрее, чем фриц успевал фильтровать свои реакции.

— Ich verstehe das nicht. Doktor, bitte. Ich bin ein deutscher Soldat. (Я не понимаю. Доктора пожалуйста. Позовите доктора. Я немецкий солдат), — промямлил подстреленный, а потом на очень хреновом, ломанном русском добавил, — Доктор. Моя лечить доктор.

Я молча пялился на фашиста. Анализировал.

Продолжает придерживаться выбранной тактики. Но уже не так уверено. В нескольких предложениях его голос трижды сбивался на более высокие нотки.

Ссыт Фриц. Очень сильно. Если командир группы непробиваемый тип. Этакий терминатор. То этот бедолага не до конца проникся готовностью отдать жизнь ради фюрера.

Да и потом — большой вопрос, как именно закончится эта жизнь. Можно сдохнуть быстро. А можно долго мучаться. И вот к мучениям раненный не готов.

Пуля в лоб — это ладно. Боль, которая не прекращается — помогите люди добрые!

— Доктора здесь нет, — я мысленно перекрестился, что фашист использовал несколько русских слов.

Подался вперед. Поставил локти на колени и слегка наклонился. Расстояние между нашими лицами сократилось до полуметра.

— Здесь есть только я. И мне решать, будешь ты жить или сгниешь в этом подвале.

Медленно поднял руку с грязными, обожженными пальцами и почти невесомо коснулся пропитанного кровью бинта на его плече. Не давил. Просто обозначил контакт.

Раненый инстинктивно вжался в спинку стула. Дыхание сбилось. Мышцы лица, особенно массетер — жевательная мышца — рефлекторно напряглись.

— У тебя начинается сепсис, парень, — мой голос звучал ровно, монотонно.

Я использовал классическую технику нейролингвистического программирования — навязывание физических ощущений. Нужно внушить фрицу, что он сдохнет, если не получит помощь.

— Ты уже чувствуешь этот жар. Он ползет от плеча к шее. Пульсирующая, тупая боль. Под бинтом ткани чернеют. Газовая гангрена, знаешь такое слово? Она пахнет гнилыми сладкими яблоками. Если через два часа хирург не отрежет тебе руку по самую ключицу, ты начнешь сходить с ума от высоченной температуры. Лихорадка — неприятная штука. Будешь орать, метаться в бреду, пока не надорвёшь связки. А потом захлебнешься собственной кровью.

На лбу диверсанта выступили крупные капли пота. Он задышал так часто, словно пробежал стометровку. Правый глаз начал мелко, нервно дергаться.

Гнида фашисткая. Прекрасно понимает каждое мое слово. Потому что эти слова рисуют сейчас в его мозгу картину неминуемой, мучительной смерти. Долгой смерти.

— Was sagen Sie ihm⁈ Lassen Sie ihn in Ruhe! (Что вы ему говорите⁈ Оставьте его в покое!) — рявкнул здоровяк-командир, пытаясь переключить мое внимание на себя.

Он почувствовал, что его подчиненный плывет. Увидел, как ломается психологическая защита.

Я медленно повернул голову к командиру. Встретился с ним взглядом.

— А ты заткнись, — бросил по-русски, без крика, но с ледяной тяжестью. — Твоя очередь еще не пришла. Хотя… раз уж ты влез… Давай поговорим о тебе.

Я встал с табурета. Обошел командира по кругу, как покупатель обходит лошадь на ярмарке. Встал у него за спиной. Вне поля зрения. Это лишает объект контроля над ситуацией и вызывает бессознательную тревогу.

— Ты ведь умный мужик. Профи, — заговорил, стоя у него за левым плечом. — Понимаешь, что задание провалено. Вся ваша группа в лесу — трупы. Вы двое — в подвалах СМЕРШ. Одеты в форму диверсантов. А значит, никакая Женевская или Гаагская конвенция на вас не распространяется. Вы не военнопленные. Вы — шпионы.

Я наклонился к самому его уху.

— Тебя даже судить не будут. И расстреливать как героя, красиво, не будут. Мы вывезем вас в лес, поставим на колени и пустим пулю в затылок. А потом закопаем, как бешеных собак. Твоя семья в Германии никогда не узнает, где ты сдох. Никакого Железного креста. Никаких почестей. Просто безымянная гниющая падаль в курской грязи.

Мой голос звучал абсолютно безэмоционально. Шепот, в котором нет окраса. Только констатация фактов.

Здоровяк молчал, но я видел, как вздулась толстая вена у него на шее. Пульс подскочил ударов до ста тридцати. Страх забвения и бесчестной смерти для кадрового, идеологически накачанного офицера страшнее физической пытки. Это ломает фундамент его личности. Одно дело умереть героем. Другое — превратиться в удобрение для земельки русской, будто ты не человек, а куча дерьма.

Я снова вышел вперед. Приблизился к раненому. Он начал трястись мелкой дрожью.

Оба фашиста не понимали, что происходит. Их готовили к пыткам. Вдалбливали в мозг «святую» истину — даже со сломанными руками и выбитыми зубами надо кричать «Хайль Гитлер!». Но пыток нет. Есть какой-то странный, похожий на психа, лейтенант. Непонятно. Неизвестно. Именно поэтому выглядит слишком пугающе.

— Твой командир списал тебя в расход, парень. Ты ведь это понимаешь сам, — я резко сменил тему разговора.

Решил, пора вбить клин между фрицами. Самый подходящий момент. Изоляция — лучший способ разрушить круговую поруку. И зародить сомнения в душе раненного. Слабое звено — он. Через него и надо давить.

— Там, в лесу, если бы вам удалось уйти, он бы сам тебя пристрелил. Ты знаешь инструкции. Раненый диверсант в советском тылу — обуза. Ты уже мертвец. Он тебя заранее похоронил. Зачем тебе умирать за него?

— Nein… (Нет…) — жалко выдохнул раненый, мотая головой.

А теперь — конкретный удар. Нужно сменить темп. Убрать монотонность гипнотизера. Заменить ее агрессией и скоростью.

Я схватил табурет, ударил им об пол так, что переводчик в углу подпрыгнул, а Карась выронил свою обожаемую монету, которую он уже привычно начал крутить в пальцах.

— Жить хочешь, сука⁈ — Рявкнул я в лицо раненому. Фразы бросал короткие, рубленные. Орал так, что слюна летела во все стороны, — Спрашиваю, жить хочешь⁈ Хирург в соседнем здании! Скажешь, куда вы шли, какая была цель — вколю тебе лошадиную дозу морфия! Потом отправлю в операционную! Будешь жить! Будешь жрать советскую кашу в лагере! После войны вернешься к своей Гретхен! Продолжишь молчать — прямо сейчас сломаю тебе ключицу. Это вообще не сложно. Не пальцы на руках, не ноги. Просто ключицу. Ты сдохнешь здесь от шока через три минуты! Отвечай, гнида фашистская! Да или нет⁈ Кивни, если понял меня!

Я занес кулак над его прострелянным плечом. На лице раненого отразился животный ужас. Сработал древний, животный инстинкт самосохранения. А он, этот инстинкт, сметает все инструкции Абвера.

Фриц зажмурился, вжал голову в плечи и… судорожно, отчаянно кивнул!

— Halt’s Maul! Kein Wort! (Заткнись! Ни слова!) — рявкнул здоровяк.

— Ты готов говорить? — спросил я раненного. — Ну? Готов? А⁈ Давай! Ответ! Сейчас!

Фриц уже плохо соображал от боли и от страха. Вся программа, которую ему заложили в диверсионной школе, летела к чертям.

Говорили — будут пытки. Их нет. Говорили — смерть во имя победы Рейха будет героической. Хрен там.

А еще говорили, что советские солдаты — тупые, деревенские дурачки, которых можно обвести вокруг пальца. Но раненный фашист видел перед собой кого-то очень непонятного. А непонятное пугает людей до одури. Если бы я его бил — эффект был бы гораздо слабее.

— Да! Да! Да! — заорал раненый на чистом русском, — Все скажу!

Здоровяк, услышав ответ своего товарища, взревел и дернулся на стуле так, что затрещали кожаные ремни.

Крепыш сорвался. Понял, что его подчиненный сейчас сдаст всё, и допустил фатальную ошибку. Забыл легенду. Забыл роль «тупого пехотинца».

— Только открой пасть, Курт, я сам тебе глотку перегрызу, предатель! — заорал командир.

Это было сказано на безупречном русском языке. Без малейшего намека на акцент. С правильной фонетикой и интонацией коренного москвича.

В подвале повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание немцев.

Переводчик в углу выронил карандаш. Карась медленно, удивленно выдохнул и плотоядно оскалился. Назаров за столом удовлетворенно крякнул, откинулся на спинку стула, с уважением глядя на меня. Котов, стоявший у дверей, только покачал головой, пряча ухмылку.

Я медленно опустил занесенный кулак. Выпрямился. Расправил плечи, хрустнул шейными позвонками. Вся моя агрессия испарилась, сменившись холодной, деловой прагматичностью опера, который только что расколол фигуранта.

Я подошел к командиру группы. Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. В его глазах плескалось осознание полного, сокрушительного провала. Вернее, в одном глазу. В правом. С левым-то — беда.

Я переиграл его вчистую. Вскрыл «непробиваемую» защиту за десять минут без единого удара.

— Ну вот, — теперь мой голос звучал спокойно, по-домашнему. — Совсем другое дело. А то «Нихт ферштейн», «Их бин зольдат»… Детский сад, честное слово. Ну что, господа офицеры. Доброй ночи. Меня зовут лейтенант Соколов. А теперь давайте поговорим серьезно. Кто такие, откуда прибыли, и самое главное… Какого хрена вы забыли около штаба Центрального фронта? Я слушаю. Внимательно. И все по-русски, будьте добры. Поехали.