Шеф с системой. Крепость

Глава 17

Оболенский вернулся в резидентуру затемно.

Он спешился у ворот, бросил поводья подбежавшему конюху и прошёл через двор, не глядя по сторонам. Гвардейцы расступались, пропуская его. Никто не посмел заговорить. По лицу Ревизора невозможно было прочитать ничего, но люди чувствовали — сейчас лучше держаться подальше.

Оболенский поднялся по лестнице в свой кабинет. Закрыл за собой дверь. Задвинул засов.

И расхохотался.

Смех вырвался из груди сам собой. Оболенский привалился спиной к двери и смеялся так, как не смеялся уже много лет. Плечи его тряслись, на глазах выступили слёзы.

Он прошёл к столу, всё ещё давясь смехом, и налил себе медовухи из глиняного кувшина. Выпил залпом, утёр рот тыльной стороной ладони. Налил ещё.

Сел в кресло и откинулся на спинку, глядя в потолок.

Церковь. Владычный полк. Ктиторская грамота.

Он прокручивал в голове сцену у Шуваловых. Двери, вылетающие с петель. Здоровенный поп в броне, который швырял его гвардейцев как щенков. Пергамент с печатью Ставропигии, впечатанный в стол перед его носом.

И Веверин. Мальчишка стоял посреди этого хаоса с таким спокойным лицом, будто всё шло по плану.

Шло ли?

Оболенский отпил медовухи и задумался.

Знал ли повар, что приедет Панкрат? Тянул ли время специально, пока варил своё зелье? Или это было слепое везение, случайность, которая спасла ему жизнь?

Ревизор не знал ответа и это его восхищало.

Если Веверин знал — значит, у него есть связи с Церковью, о которых Тайный Приказ даже не подозревал. Если не знал — значит, сама судьба хранит этого наглеца.

В любом случае, результат был один. Великий Князь хотел алхимика в цепях и приказал забрать его силой, а ещё топнул ногой и потребовал немедленного исполнения.

И вот теперь княжеский приказ с размаху влетел в стену, которую не пробить ни мечами, ни золотом.

Оболенский снова рассмеялся, на этот раз с мстительной злостью.

Он предупреждал. С самого начала предупреждал, что ломать через колено такого человека в Вольном городе — ошибка. Писал в донесениии, что нужно действовать тоньше. Предлагал оставить Веверина на месте под негласным контролем, качать серебро с его Ярмарки и ждать удобного момента.

Но Князь не послушал. Князь хотел личного алхимика прямо сейчас, словно ребенок новую игрушку.

И вот результат.

Оболенский допил медовуху и поставил кубок на стол. Злорадство — грех, но он позволил себе насладиться этим чувством. Профессионал, который оказался прав. Исполнитель, чьи предупреждения проигнорировали. Теперь начальство само сидело по уши в дерьме, и это было… приятно.

Он посмотрел в окно. За стеклом темнел город, падал снег. А ведь можно было обойтись малой кровью. Можно было договориться.

Князь хотел войны с Церковью? Пусть получает.

Отсмеявшись, Оболенский придвинул к себе чистый лист пергамента.

Перо. Чернильница. Он провёл столько лет на службе, что мог писать донесения даже во сне.

Но сначала — подумать.

Оболенский откинулся в кресле и уставился в потолок.

Александр Веверин. Кто ты такой, парень?

За двадцать лет службы Ревизор видел всякое. Самородков, которые поднимались из грязи и сгорали за год. Хитрецов, что плели интриги и попадались на мелочах. Гениев, которые не понимали, в какие игры ввязываются.

Веверин не был похож ни на кого из них.

Мальчишка стоял у очага и варил зелье, пока за его спиной гвардейцы Тайного Приказа готовились его вязать. Словно ему плевать, что его сейчас заберут. Он даже голос не повысил. Просто сказал — подожди, Оболенский, человек умирает.

И Оболенский ждал. Почему?

Потому что увидел в его глазах спокойствие человека, который знает себе цену, понимает, что делает, и готов отвечать за последствия.

Такие люди опасны, но они же и полезны.

Оболенский встал и прошёлся по кабинету.

Город сейчас представляет из себя котёл, который вот-вот закипит. Белозёров у власти, но его власть шаткая. Старый посадник смещён, но у него остались сторонники. Гильдия грызётся между собой, бояре точат ножи друг на друга.

И посреди всего этого — Веверин. Строит Ярмарку, работу даёт нищим, лечит больных. Собирает вокруг себя людей. Угрюмый с его слободскими, Щука с портовыми, теперь ещё Вяземские и Шуваловы. Церковь его прикрыла, дала грамоту и охрану.

За несколько месяцев мальчишка из ниоткуда стал силой, с которой приходится считаться.

Как?

Оболенский налил себе ещё медовухи и отпил.

Дело не только в его умениях. Алхимик — это ценно, но одними зельями такое влияние не заработаешь. Всё дело в том, как он себя ведёт. Он не прячется и не пытается угодить всем сразу. Делает своё дело и прямо смотрит людям в глаза.

Теперь вот еще лечебницу церковную строит на свои деньги.

Оболенский усмехнулся. Интересный расклад. Князь хочет забрать Веверина в столицу, посадить в подвал и заставить варить зелья по приказу. Да только такого человека в подвале не удержишь. Он точно отравит всех к чертям.

А вот на свободе, под правильным присмотром…

Ревизор покачал головой. Не его дело думать о таких вещах. Его дело — выполнять приказы.

Оболенский сел за стол и обмакнул перо в чернила.

'Государю Великому Князю Всеволоду Ярославичу. Срочное донесение.

Операция по изъятию объекта провалена.

При попытке задержания объект получил защиту Северной епархии. Ктиторская грамота, подписанная казначеем Иларионом. Пятнадцать храмовников Владычного полка выделены на его охрану.

Местные бояре обнажили мечи в защиту объекта.

Силовой захват невозможен. Это война с Церковью.

Жду указаний'.

Коротко и по существу.

Оболенский перечитал написанное и добавил ещё одну строчку:

«Остаюсь в городе. Продолжаю наблюдение».

Вот так. Пусть Князь решает, что делать дальше, а он пока присмотрит за Вевериным.

Интересно ведь, что этот парень выкинет дальше?

Ревизор свернул пергамент, запечатал сургучом и вышел в коридор.

— Кречета пошли в Княжеград.

Гвардеец кивнул и исчез.

Оболенский вернулся в кабинет. Постоял у окна, глядя на тёмный город.

Где-то там, в Слободке, Веверин сейчас кормит своих церковных защитников. Наверняка чем-то невероятно вкусным. Этот человек умел располагать к себе людей — и едой, и словом, и просто взглядом.

Опасный дар. Опаснее любого яда.

Оболенский допил медовуху и лёг спать. Завтра будет длинный день.

Всеволод сидел в палатах и разбирал донесения с западных рубежей, когда вошёл Демьян. По лицу главы Тайного Приказа ничего нельзя было прочитать, но Князь знал его слишком хорошо. Что-то случилось.

— От Оболенского, — сказал Демьян, протягивая свёрнутый пергамент. — Срочное.

Всеволод взял донесение и сломал печать и начал читать. Лицо его каменело с каждой строчкой.

Операция провалена. Ктиторская грамота. Владычный полк. Бояре обнажили мечи. Силовой захват невозможен.

Он дочитал до конца. Медленно положил пергамент на стол. Потом схватил кубок с недопитым сбитнем и швырнул его в стену.

Глина разлетелась на куски, сбитень потёк по бревенчатой стене бурыми ручьями.

— Церковь, — процедил Всеволод. — Церковь!

Он вскочил из-за стола и прошёлся по палате. Старая рана в боку, память о вражьей стреле, заныла от резкого движения. Князь поморщился и прижал ладонь к рёбрам.

— Иларион. Старый паук. Как он узнал? Откуда?

Демьян стоял неподвижно, ожидая, пока гнев Князя перегорит.

— Мы проверяли связи объекта с Церковью, государь. Ничего существенного. Видимо, Иларион действовал через своих людей, минуя обычные каналы.

— Минуя обычные каналы, — повторил Всеволод с горькой усмешкой. — Пока мой Ревизор возился с купцами и посадниками, церковный казначей тихо подобрал моего алхимика под себя и теперь этот повар — попечитель Церкви. Неподсуден светскому суду.

Он остановился у окна и упёрся кулаком в раму. Какая-то северная епархия посмела встать у него на пути.

— Они думают, что могут забирать моих людей? — голос Всеволода упал до тихого рычания. — Думают, что грамота с печатью остановит Великого Князя?

— Ктиторская грамота — это серьёзно, государь, — осторожно заметил Демьян. — Если мы тронем Веверина сейчас, Архиепископ поднимет шум. Другие епархии поддержат. Это может перерасти в открытый конфликт.

— Я знаю, что это может перерасти в конфликт! — рявкнул Всеволод. — Думаешь, я этого не понимаю?

Он отвернулся от окна и опустился в кресло. Рана в боку наливалась тупой болью. В такие минуты он особенно остро чувствовал, как нужен ему человек, способный варить зелья. Мази от этой проклятой раны, которая ноет каждую зиму. Снадобья для воинов перед походом. Яды для врагов. Противоядия для друзей.

Алхимик — это стратегическое оружие, которое нельзя купить за золото и нельзя выковать в кузнице.

И это оружие только что ушло из рук.

— Оболенский предупреждал, — сказал Всеволод глухо. — Писал, что нужно действовать тоньше. Я не послушал.

Демьян промолчал. Он знал, что в такие моменты лучше не говорить ничего.

— Этот повар, — продолжал Князь. — За несколько месяцев он собрал вокруг себя очень большую силу. Теперь ещё и Церковь. Как? Откуда он взялся? Кто за ним стоит?

— Мы проверяли, государь. Он появился в городе около полугода назад. До этого точно жил у Соколовых. Он из опального рода Вевериных. За какие-то заслуги Святозар вернул ему боярство.

— Теперь понятно за какие, — Всеволод усмехнулся. — А тем временем этот человек строит в моём Вольном городе свою маленькую державу. Все готовы за него драться.

Он помолчал, глядя на донесение Оболенского.

— Бояре обнажили мечи, — прочитал он вслух. — Вяземский и Шувалов. Старые роды, уважаемые семьи. Они встали против моего Ревизора. Ради повара из Слободки.

— Веверин лечил мать Екатерины Вяземской, — сказал Демьян. — Спас ей жизнь, судя по донесению. Это объясняет их лояльность.

— Это объясняет многое, — Всеволод кивнул. — Он умеет располагать к себе людей. Делает им добро, и они за него в огонь. Опасный человек.

Князь встал и снова подошёл к окну. Рана ныла, но он не обращал внимания.

Он думал.

Силой не взять. Это ясно. Церковь встала стеной, бояре обнажили мечи, город того и гляди полыхнёт. Оболенский был прав с самого начала — ломать через колено не следовало.

Но и отступить нельзя. Если Великий Князь отступит перед какой-то северной епархией, завтра об этом узнают все. Бояре, воеводы, соседние державы. Слабость власти — как кровь в воде. Хищники чуют её мгновенно.

Значит, нужен другой ход.

Всеволод смотрел на заснеженный город и думал о человеке, которого никогда не видел. Мальчишка, который за несколько месяцев собрал вокруг себя половину города, заставил Церковь выдать Ктиторскую грамоту.

Такого человека в подвал не посадишь, но и на свободе его оставлять нельзя.

Всеволод усмехнулся.

— Демьян.

— Да, государь?

— Позови тысяцкого и канцеляриста. Живо.

Фёдор Никитич явился через четверть часа.

Тысяцкий был из тех людей, которых природа словно вылепила для войны. Широкий в плечах, кряжистый, с обветренным лицом и руками, покрытыми старыми шрамами. Ему было за пятьдесят, но двигался он легко, без старческой скованности. Тридцать лет на службе, десятки походов, сотни битв. Человек, которому Всеволод доверял свою жизнь.

— Звали, государь?

— Звал. Садись.

Фёдор Никитич сел на лавку у стены. Он не любил кресла — говорил, что в них спина расслабляется.

Канцелярист, молодой дьяк по имени Прохор, устроился у маленького столика с письменными принадлежностями. Перо наготове, чернильница открыта.

Всеволод помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил.

— Я еду в Вольный город.

Фёдор Никитич не дрогнул, только чуть приподнял бровь.

— Когда, государь?

— Через три дня. Готовь обоз и личную сотню. Поедем без спешки, но и без задержек.

— Будет исполнено. Могу ли узнать цель поездки?

Всеволод посмотрел на тысяцкого внимательным взглядом.

— Хочу посмотреть на одного человека.

Фёдор Никитич кивнул. Он служил Князю достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов.

Всеволод повернулся к канцеляристу.

— Прохор. Пиши грамоту Ревизору Оболенскому.

Перо заскрипело по пергаменту.

— «Дмитрию Васильевичу. Срочно. Выезжаю в Вольный город лично. Буду через седьмицу или раньше. Готовь встречу. За объектом следить в оба глаза, но не трогать. Жди моего прибытия».

Прохор дописал последние слова и поднял голову.

— Всё, государь?

— Всё.

Канцелярист кивнул и закончил писать. Посыпал пергамент песком, свернул, запечатал.

— Кречетом, государь?

— Кречетом. Немедленно.

Прохор поклонился и вышел.

Фёдор Никитич остался сидеть на лавке, глядя на Князя.

— Шесть дней пути зимой, государь. Дорога тяжёлая. Могу ли спросить — кто этот человек, ради которого Великий Князь покидает столицу?

Всеволод рассмеялся без веселья.

— Повар. Трактирщик из Слободки.

Тысяцкий не ответил, но по его лицу было видно — он не верит, что дело только в поваре.

— Этот повар, Фёдор Никитич, заставил мою гвардию отступить. Церковь выдать ему охранную грамоту. Заставил боярские роды встать за него с мечами в руках. И всё это — за несколько месяцев.

Всеволод подошёл к окну и посмотрел на город.

— Такого человека нельзя сломать. Такого человека можно только купить. Или убедить. Или…

Он замолчал.

— Или что, государь? — спросил Фёдор Никитич.

— Или понять, чего он хочет и дать ему это так, чтобы он был мне благодарен.

Тысяцкий кивнул медленно.

— Мудро, государь. Силой такие люди не берутся.

— Вот именно. Собирай обоз. Выезжаем через три дня.

Фёдор Никитич поднялся и поклонился.

— Будет исполнено.

Он вышел, и Всеволод остался один.

Князь стоял у окна, глядя на падающий снег. Где-то там, за сотни вёрст отсюда, молодой повар даже не подозревал, что скоро к нему приедет сам Великий Князь.

Интересная будет встреча, подумал Всеволод. Очень интересная.

Посмотрим, что ты за человек, Александр Веверин. Посмотрим, чего ты стоишь.