Шеф с системой. Крепость

Глава 14

Гвардейцы попытались меня остановить у кареты.

— Куда направляетесь? — старший шагнул наперерез, положив руку на меч.

Я посмотрел на него спокойно. Молодой, лет двадцать пять, с цепким взглядом и квадратной челюстью. Хороший солдат, исполнительный, но сейчас он стоял между мной и умирающей женщиной.

— В особняк Шуваловых. Там больная, которой нужна моя помощь.

— Мы должны сопровождать…

— Тогда садитесь в карету или бегите следом. Мне всё равно.

Я обошёл его и забрался внутрь, пристроив сундук на сиденье рядом. Катерина Андреевна и Глеб Дмитриевич уже сидели напротив. Кучер ждал знака.

— Трогай, — сказал Глеб Дмитриевич.

Карета дёрнулась и покатилась по заснеженной улице. Я обернулся к заднему окну. Гвардейцы стояли у крыльца и смотрели нам вслед. Один что-то говорил другому, размахивая руками. Потом оба сорвались с места и побежали в сторону центра города.

Доложат Оболенскому. Ну и пусть докладывают.

— Они приведут Ревизора, — сказала Катерина Андреевна, проследив мой взгляд.

— Вероятно.

— И вас это не беспокоит?

Я повернулся к ней.

— Екатерина Андреевна, ваша мать умирает прямо сейчас. Оболенский может подождать.

Она замолчала и отвернулась к окну. Глеб Дмитриевич смотрел на меня с интересом, но тоже молчал. Умный старик. Понимал, что сейчас не время для разговоров.

Карета катилась через город, подпрыгивая на ухабах. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, что меня ждало.

Особняк Шуваловых встретил нас запахом болезни.

Я почувствовал его сразу, едва переступив порог. Так пахнет тело, которое отравляет само себя.

Слуга провёл нас наверх, в спальню хозяйки. Шувалов ждал у двери, бледный и осунувшийся. При виде меня он вздрогнул, но ничего не сказал. Просто отступил в сторону, пропуская внутрь.

Комната была большой и светлой, с высокими окнами, задёрнутыми шторами. У кровати горели свечи, хотя за окном стоял день. Рядом с больной топтался старик в чёрном — местный лекарь, судя по саквояжу с инструментами.

— Кто это? — спросил он, увидев меня.

— Человек, который попробует сделать то, что вы не смогли, — ответил Глеб Дмитриевич. — Отойдите, Фёдоров.

Лекарь открыл рот, чтобы возразить, но что-то увидел в глазах старого воеводы и передумал, поэтому поспешно отступил к стене, прижимая к груди саквояж.

Я подошёл к кровати.

Евдокия Андреевна лежала на спине, укрытая до подбородка. Лицо её было осунувшееся, с запавшими щеками и заострившимся носом. Кожа отливала нездоровой желтизной, будто её вымазали воском. Я осторожно приподнял веко. Даже белки глаз были жёлтыми.

Дышала она часто и поверхностно. Живот под одеялом был вздут.

Плохо. Очень плохо.

Я откинул одеяло и положил руку ей на живот. Кожа горячая, натянутая как барабан. При лёгком нажатии справа, под рёбрами, больная застонала, не приходя в сознание.

— Давно она без сознания? — спросил я, не оборачиваясь.

— С ночи, — ответил Шувалов. — Вечером ещё говорила, жаловалась на боль, а к полуночи затихла и больше не просыпалась.

Я достал из сундука тонкую иглу и чистый белый платок. Обеззаразил иглу над свечой и протер настойкой, а потом уколол палец больной и выдавил каплю крови на ткань.

Кровь была густой и тёмной.

Анализ ингредиентов.

Система отозвалась мгновенно, разворачивая перед внутренним взором строки диагноза.

Объект: человек.

Состояние: критическое.

Первичный фактор: Острый мышечный спазм желчных путей. Полная закупорка протока скоплением мелких камней и желчного песка. Желчь поступает в кровь.

Вторичный фактор: Хроническая интоксикация солями ртути. Фильтрация печени нарушена.

Прогноз: Разрыв желчного пузыря и обширный сепсис через 6–8 часов.

Я свернул платок и передал служанке, чтобы выбросила. Повернулся к остальным.

Катерина Андреевна стояла у двери, сжимая руки. Глеб Дмитриевич замер рядом с ней, не сводя с меня глаз. Шувалов переминался с ноги на ногу, ожидая приговора. Лекарь Фёдоров жался к стене.

— Вы, — я указал на лекаря. — Чем вы её лечили?

Старик заморгал.

— Я… стандартное лечение при желчной болезни. Кровопускание для отвода дурной крови. Пиявки на область печени и пилюли для очищения…

— Пилюли, — я повторил эти слова медленно, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Те, что с ртутью?

— Ртуть очищает тело от…

— Ртуть её убивает. Вы травили её своими пилюлями, и теперь её печень еле работает.

Лекарь побледнел.

— Я действовал по канонам! Все лучшие врачи…

— Вон.

— Что?

— Вон отсюда. Сейчас же.

Фёдоров посмотрел на Шувалова, ища поддержки. Тот отвёл взгляд.

— Пётр Андреевич, я…

— Уходите, Фёдоров, — сказал Шувалов тихо. — Просто уходите.

Лекарь подхватил саквояж и выскользнул за дверь, бросив на меня ненавидящий взгляд. Мне было плевать. Я повернулся к остальным.

— У нее проток забит мелким камнем и песком. От боли начался спазм, проток сжался намертво. Желчь не уходит в кишку, а впитывается в кровь, отравляя её заживо. А лекари своими ртутными пилюлями добили и без того барахлящую печень. Если спазм не снять, через несколько часов пузырь лопнет, и всё — конец.

Катерина Андреевна прижала ладонь ко рту.

— Можно что-то сделать?

— Камени за день не растворить. Это работа на месяцы. Но я могу снять спазм протока. Если получится, желчь уйдёт в кишечник, давление спадёт, и мы выиграем время.

— А если не получится? — спросил Глеб Дмитриевич.

Я посмотрел ему в глаза.

— Тогда к утру она умрёт. Желчный пузырь лопнет, начнётся воспаление брюшины. Я смогу только облегчить её уход.

В комнате повисла тишина. Катерина Андреевна смотрела на мать, и по её щекам текли слёзы. Шувалов стоял как каменный.

— Делайте, — сказал Глеб Дмитриевич. — Что вам нужно?

Я начал перечислять.

— Медвежья желчь. Свежая или сушёная, без разницы. Корень красавки или на крайний случай дикая мята. И алкоголь, самый крепкий, какой найдёте.

Шувалов кивнул.

— Медвежья желчь есть в охотничьих запасах. Алкоголь тоже найдём. А вот красавка…

— Пошлите к аптекарям или травникам. Скажите, что нужен свежий корень. Пусть не жалеет денег и не торгуется. Время дороже.

Шувалов выскочил за дверь, крикнув слугам.

Я снова повернулся к больной. Положил руку ей на лоб, чувствуя жар воспалённого тела. Потом наклонился к её уху.

— Держись, боярыня. Я тебя вытащу.

Она не ответила. Только застонала тихо, не приходя в сознание.

Слуги Шувалова оказались расторопными.

Не прошло и четверти часа, как в комнату принесли всё, что я просил. Медвежья желчь в глиняном горшочке, запечатанном воском. Бутыль крепкого хлебного полугара и свежий корень красавки, завёрнутый в тряпицу, — видно, гонец нашёл аптекаря и не поскупился на серебро.

— Мне нужен очаг, — сказал я Шувалову. — Здесь слишком жарко натоплено, температуру не удержу. Есть в доме место, где огонь послабее?

— В малой гостиной внизу. Там камин, можно подбросить углей сколько нужно.

— Ведите.

Мы спустились на первый этаж. Малая гостиная оказалась уютной комнатой с низким потолком и широким камином, в котором тлели угли. То, что надо.

Я разложил припасы на столе у окна и принялся за работу. Нарезал корень красавки на тонкие ломтики, ссыпал их в медную плошку и залил спиртом. Потом пристроил плошку на железную треногу над углями и начал следить за нагревом.

Глеб Дмитриевич подошёл ближе, наблюдая за моими руками.

— Объясните мне, Александр Владимирович. Что именно вы собираетесь делать?

Я не стал отмахиваться. Старый воевода имел право знать, чем я буду поить его сестру.

— У Евдокии Андреевны желчный проток забит песком и мелкими камнями. Сам по себе это ещё не смертельно, люди годами живут с такой напастью, но сейчас проток схватил спазм и желчь перестала выходить. Она копится внутри, давит на стенки пузыря и просачивается в кровь. Отсюда желтизна.

Я взял корень красавки и начал очищать его.

— Красавка расслабляет гладкие мышцы. Если я правильно рассчитаю дозу, спазм отпустит, проток расширится, и желчь хлынет в кишечник. Давление упадёт, угроза разрыва исчезнет.

— А камни? — спросила Катерина.

— Камни, скорее всего, мелкие. Во всяком случае я на это надеюсь. Когда проток расслабится, часть из них выйдет сама вместе с желчью. Остальные будем растворять постепенно, медвежьей желчью и диетой. Это работа на месяцы, но она посильная.

Глеб Дмитриевич кивнул. Катерина Андреевна подошла ко мне.

— Чем я могу помочь?

— Запоминайте, что я буду говорить. Когда ваша мать очнётся, её нужно будет кормить особым образом. Никакого жирного мяса, сливок и сладкой каши. Только постная еда и еще нужно будет добавлять горькое. Редька, полынные отвары, одуванчик, цикорий. Горечь заставляет печень работать, гонит желчь и не даёт ей застаиваться.

— Я запомню.

— И ещё. Никаких пилюль с ртутью. Вообще никаких лекарств с ртутью, серой или свинцом. Ваш лекарь по незнанию травил её и теперь печень еле справляется. Ей нужен отдых и чистая еда, а не новые яды.

Катерина Андреевна сжала губы.

— Я прослежу.

Я кивнул и вернулся к плошке. Полугар менял цвет, вытягивая из корня алкалоиды. Светло-жёлтый, потом янтарный. Ещё немного, и можно будет снимать.

Ментальная выносливость помогала держать концентрацию. Я чувствовал жар углей, видел, как поднимаются пузырьки в спирте. Главное — не перегреть. Слишком горячо, и алкалоиды разрушатся. Слишком холодно, и экстракция займёт часы, которых у нас нет.

Снизу донёсся шум.

Сначала я не обратил внимания. Мало ли что происходит в большом доме, но шум нарастал. Грохот распахнувшейся двери, лязг металла, чьи-то голоса. Потом тяжёлые шаги в коридоре, много шагов.

Дверь гостиной распахнулась, и на пороге вырос Оболенский.

За его спиной маячили гвардейцы в полном доспехе. Десять человек, может больше. Ревизор окинул комнату быстрым взглядом. Увидел меня у очага, Глеба Дмитриевича у стены, Шувалова у окна. Его глаза сузились.

— Ты оставил моих людей у крыльца, Веверин, — голос его прозвучал ровно, но за этим спокойствием чувствовалась угроза. — Они приставлены к тебе не для украшения.

Я не обернулся. Спирт в плошке как раз достиг нужного цвета.

— Они могли поехать со мной. Я предлагал. Они предпочли бежать к вам с докладом.

— Не юродствуй.

Оболенский шагнул в комнату. Гвардейцы двинулись за ним, заполняя пространство у двери.

— Великий Князь желает видеть тебя при дворе. Немедленно. Собирайся.

Я помешал варево деревянной лопаткой, проверяя густоту.

— Наверху умирает женщина. Мне нужно закончить лекарство.

— Это не обсуждается.

— Сядь и жди, Оболенский, — сказал я, продолжая помешивать варево. — У меня человек умирает наверху. Доварю лекарство — поговорим.

Оболенский сделал знак гвардейцам.

— Взять его.

Гвардейцы шагнули вперёд.

И тогда Глеб Дмитриевич и Шувалов молча встали между ними и мной. Сталь вышла из ножен с тихим шелестом.

Два старых воеводы против десятка имперских псов.

— Дмитрий Васильевич, — голос Глеба Дмитриевича прозвучал спокойно. — Этот человек лечит мою сестру. Пока он не закончит, никто его не тронет.

Оболенский остановился.

Я видел краем глаза — как он оценивает расстановку сил, просчитывает варианты. Умный человек, опытный. Он понимал, что сейчас произойдёт, если его люди двинутся дальше.

Глеб Дмитриевич стоял расслабленно, но я заметил, как он чуть сместил вес на переднюю ногу. Такие бойцы в первое же мгновение уходят с линии атаки и бьют в ответ, пока противник не успел опомниться.

Шувалов держался более открыто. Он вытащил шестопер и шагнул вперед ближе к двери, чтобы если что не дать вломиться всему отряду.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил Оболенский. Голос его оставался бесстрастным. — Это сопротивление Тайному Приказу. За такое вешают.

— Мы защищаем гостя в собственном доме, — ответил Глеб Дмитриевич. — По законам Вольного города хозяин отвечает за безопасность того, кого принял под свой кров. Или Тайный Приказ отменил древнее право гостеприимства?

Оболенский промолчал. Он знал этот закон. Если нарушить его открыто — значит поднять против себя весь город.

Я снял плошку с треноги и поставил остывать на каменную плиту у очага. Времени оставалось мало. Ещё несколько минут, и можно будет процеживать.

— Ревизор, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты пришёл в чужой дом с оружием. Напугал слуг, устроил переполох. Ради чего? Чтобы забрать меня на полчаса раньше?

— Великий Князь не любит ждать.

— Великий Князь в Княжеграде. Ему всё равно, приеду я сегодня вечером или завтра утром, а вот боярыне Шуваловой не всё равно. Она умрёт, если я не закончу.

Я повернулся к нему.

Оболенский смотрел на меня своими мёртвыми глазами. Он мог приказать атаковать. Его люди смяли бы стариков за минуту, но в этом случае кровь прольётся с обеих сторон, будет шум. Но самое главное — он рисковал получить труп вместо живого алхимика.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил он наконец.

— Полчаса. Может меньше.

Ревизор помолчал.

— Полчаса, — повторил он. — Ни минутой больше.

Он отступил к стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Гвардейцы остались стоять у двери, не убирая рук с оружия.

Глеб Дмитриевич и Шувалов переглянулись, но оружие не опустили.

Я вернулся к плошке. Вытяжка уже достаточно остыла. Я процедил её через чистую ткань в стеклянный флакон, добавил несколько капель медвежьей желчи и взболтал.

Эликсир получился мутным, с резким горьким запахом. Красавка и желчь. Два яда, которые в правильной пропорции становились лекарством.

— Катерина Андреевна, — сказал я. — Идёмте наверх.

Она кивнула и двинулась к двери. Гвардейцы расступились, пропуская её. Я пошёл следом, держа флакон в руке.

На пороге я остановился и посмотрел на Оболенского.

— Когда закончу — поговорим. О Князе, о твоих планах, обо всём. Но сначала я сделаю свою работу.

Ревизор ничего не ответил. Только кивнул гвардейцам и отправился следом.

Мне было плевать. Наверху умирала женщина, и это сейчас было важнее всего остального.

Я поднялся по лестнице в спальню.

Евдокия Андреевна лежала так же, как я её оставил. Дышала она часто и поверхностно.

Времени оставалось мало. Я чувствовал это по тому, как она постанывала при каждом вдохе. Желчный пузырь был на пределе.

— Помогите мне приподнять её, — сказал я Катерине.

Она подошла к кровати и осторожно приподняла мать за плечи. Голова больной откинулась назад, рот приоткрылся. Хорошо. Так легче будет влить лекарство.

Я поднёс флакон к её губам и начал вливать эликсир по капле, следя, чтобы она глотала. Горло дёрнулось, больная закашлялась, но продолжала глотать. Я влил половину флакона и остановился.

— Укладывайте.

Катерина Андреевна опустила мать на подушки и отступила, прижав руки к груди и смотрела на меня с надеждой и страхом одновременно.

— Теперь ждём.

Минуты тянулись медленно. Я стоял у окна, глядя на заснеженный двор и прислушиваясь к дыханию больной. Снизу доносились приглушённые голоса — люди Оболенского ждали в гостиной.

Сам он стоял здесь и сверлил меня взглядом.

Прошло пять минут. Ничего не изменилось. Евдокия Андреевна лежала неподвижно, только грудь мерно вздымалась.

Катерина Андреевна посмотрела на меня с немым вопросом. Я покачал головой. Рано. Красавке нужно время, чтобы добраться до желчных протоков и расслабить мышцы.

На десятой минуте больная застонала.

Её тело дёрнулось, спина выгнулась, и она вдруг согнулась пополам, схватившись за живот обеими руками. Катерина Андреевна вскрикнула и бросилась к ней, но я перехватил её за плечо.

— Не мешайте. Лекарство работает.

Евдокия Андреевна стонала и корчилась на постели. Со стороны это выглядело неприятно, но я видел то, чего не видела её дочь. Вздутый живот опадал на глазах, теряя ту страшную натянутость, которая грозила разрывом. Желчь пошла. Спазм отпустил. Если бы не Дар, которым я зарядил зелье, то так быстро бы не получилось.

Через минуту всё кончилось. Больная обмякла на подушках и затихла. Дыхание её стало ровным и глубоким.

Я подошёл к кровати и положил руку ей на живот.

— Кризис миновал.

Екатерина прижала ладонь ко рту. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

— Она будет жить?

— Будет, если станете соблюдать диету и давать ей остаток эликсира по три капли утром и вечером. Через неделю желтизна начнёт спадать. Через месяц она сможет вставать.

Я протянул ей флакон с остатками лекарства.

— Берегите это. Второй раз я приготовить не успею.

Она взяла флакон обеими руками и прижала к груди.

— Александр… Я даже не знаю, как…

— Потом, — я направился к двери. — Сейчас мне нужно поговорить с Оболенским. Идем Дмитрий Васильевич. Ты увидел достаточно.

Мы спустились в гостиную.

— Теперь можем обсудить твоё предложение, — бросил я ему.

Ревизор открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент с улицы донёсся шум. Лязг железа, крики.

Один из гвардейцев Оболенского, шагнув к окну, выглянул во двор и тут же отшатнулся. Его рука, только что уверенно лежавшая на эфесе меча, дрогнула и безвольно опустилась.

— Ваше Сиятельство… — голос закованного в броню волкодава сорвался на сип. — Двор… оцеплен.

Оболенский раздраженно отдвинул его плечом и выглянул сам.

Я увидел, как дернулся его кадык. Впервые за всё время нашего знакомства ледяная маска Ревизора Тайного Приказа дала трещину. В его мертвых глазах мелькнул ужас.

— Какого дьявола… — прошептал Оболенский, отступая от окна.

Дверь гостинной распахнулась и в нее ввалился слуга Шувалова. Он не устоял на ногах, и рухнул на колени, цепляясь за косяк трясущимися руками. Лицо старика было цвета пепла, а глаза выкатились от страха.

— Петр Андреевич… Ваше Сиятельство… — заикаясь и судорожно глотая воздух, засипел слуга. — Там… серебряные кресты…

Шувалов побледнел так же резко, как и слуга.

— Кто там⁈ Говори внятно! — рявкнул он, но голос его прозвучал надломленно.

Слуга поднял безумный взгляд и выдохнул:

— Церковники. Владычный полк.