Шеф с системой. Крепость

Глава 19

Палаты новоиспеченного посадника Белозёрова утопали в удушливой роскоши. Захватив власть, он первым делом перестроил Управу под себя, желая пустить пыль в глаза. В массивных дубовых креслах с бархатными подушками сидели те, кто привык решать судьбы Вольного города. Владельцы лучших заведений, владельцы рынков, хозяева богатых постоялых дворов. Люди, чьи слова обычно подкреплялись звонким серебром и острыми ножами наемников.

Сейчас они напоминали стаю растерянных, огрызающихся псов, которых загнали в угол.

— Две седмицы, — голос толстосума Фомы Лукича, державшего главные трактиры в средних районах, срывался на сиплый хрип. — Всего две седмицы, как эти мелкие щенки с коробами выбежали на улицы, а мои залы уже пустуют! Вчера в обед сидели трое местных пьяниц и цедили одну кружку браги на всех. Купцы, стража, приказные дьяки — всех как ветром сдуло!

— Да потому что Веверин не останавливается! — мрачно прогудел грузный купец с пунцовым, обрюзгшим лицом. — Ладно бы только эта его… открытая лепешка с сыром. Так нет! Мои люди донесли: из окон в Слободке начали горячие мясные пироги продавать. А вчера вообще бесовщину выдумали!

Купец перевел дух, вытирая испарину со лба.

— Разрезают мягкую, пышную булку пополам, — с содроганием продолжил он, — и суют туда толстую, сочную рубленую котлету, прямо с огня! И сыром сверху! А ещё огурчик солёный и соус какой-то. Мужики берут это в одну руку и едят прямо на ходу. Сок мясной по бороде течет, пар валит, а они только нахваливают! Работяге теперь не нужно ко мне в трактир идти, штаны просиживать да полтины тратить. Он эту булку взял — и сыт на полдня!

Белозёров слушал эту истерику молча, постукивая тяжелым перстнем по подлокотнику.

— А мы что? Мы сложа руки сидели? — взвился третий купец, худой и желчный. — Мы наняли сани! Укутали чугунки с нашей лучшей кашей в три слоя овчины! Думали, прямо по городу возить будем, перебьем торговлю. И что? Пока по сугробам провезли — всё в ледяной ком превратилось. А у Сашки эти короба… колдовство, не иначе! Пацан через весь город по морозу бежит, крышку откидывает, а оттуда жар бьет, будто лепешку только с углей сняли!

— Колдовство, — с презрением выплюнул Белозёров. Он ударил ладонью по столу так, что серебряные кубки жалобно звякнули и подпрыгнули. — Может, еще скажете, что он на метле летает, убогие? У вас лучшие каменные печи в городе! У вас сотни поваров! Если народ хочет эту булку с мясом — так скопируйте её! И продавайте дешевле!

Толстосумы хмуро переглянулись, пряча глаза.

— Пробовали, — неохотно, сквозь зубы признался грузный купец. — Послали мальчишку, купили мы эту его булку с котлетой. Разобрали на столе по кусочкам. Мука как мука, мясо как мясо — всё понятное. Мои лучшие мастера, что самим боярам готовят, взялись за дело. А на выходе… Тьфу!

Он в сердцах махнул рукой.

— Подошва! Котлета сухая, как старый сапог, из неё ни капли сока не выдавишь. Булка крошится, в горло не лезет, сыра у нас такого нет, рассольный кидали. Народ плюется и смеется нам в лицо прямо на пороге! Говорят, у Веверина еда душу греет, а у нас от неё — одна изжога да тяжесть.

— Руки у ваших поваров из задницы растут, — процедил Белозёров, чувствуя, как в виске начинает пульсировать горячая кровь.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Его авторитет, с таким трудом добытый, трещал по швам.

— Это всё цветочки, — тихо сказал худой купец, впиваясь взглядом в посадника. — Вы видели, что он строит в Слободке? Ярмарку. Огромные торговые ряды. Печи складывают размером с дом. Если мы за две недели от его курьеров такие убытки терпим и даже котлету вшивую скопировать не можем, то что будет весной, когда он её откроет? Он же туда всех ремесленников перетянет. Он нас пустит по миру. С сумой пойдем.

Белозёров медленно откинулся в кресле. Голова раскалывалась. Он хотел было вскочить, опрокинуть стол и гаркнуть, что пошлет ночью стражу с факелами, чтобы сжечь эту проклятую Ярмарку к лешему… но тут же вспомнил, что Слободка — это теперь белая земля, а сам Веверин — не просто повар.

И тут из дальнего, темного угла кабинета раздался сухой смешок.

Оболенский наблюдал за этим балаганом с презрением. Ревизор сидел в глубоком кресле, сливаясь с тенями, закинув ногу на ногу. Серебряный кубок с вином легко покачивался в его длинных пальцах. Купцы, которые мнили себя хозяевами жизни, сейчас выглядели жалко — они не могли справиться с одним молодым парнем из Слободки.

— Хватит скулить, посадник, — негромко произнес Оболенский. В зале мгновенно стало тихо. Все повернулись к тёмному углу.

Ревизор неторопливо поднялся, вышел на свет свечей и подошёл к столу, глядя на Белозёрова сверху вниз.

— Я вижу по твоим глазам, о чем ты думаешь. Хочешь послать людей с огнем? Хочешь окружить Слободку? Напомнить тебе, кто там сейчас живёт? Пятнадцать храмовников Владычного полка. Тех самых, что вышибли двери у Шуваловых и уложили мою элитную гвардию мордой в снег. Тронешь Ктитора Церкви — они тебя на ремни порежут и никакая городская стража не спасет. Архиепископ объявит тебя еретиком, и тебя вздернут на воротах твоей же Управы.

Фома Лукич заметно побледнел. Грузный купец испуганно втянул голову в плечи.

— Но это ещё не всё, — Оболенский взял со стола чистый кубок, плеснул себе вина из кувшина и отпил неторопливо, наслаждаясь их страхом. — Через пять, может шесть дней сюда прибудет Великий Князь Всеволод.

Кубок выскользнул из ослабевших пальцев Белозёрова, ударился о край стола и со стуком покатился по ковру.

— Как… лично? — голос посадника сел, превратившись в жалкий сип. — Сам Князь? Сюда?

— Сам. Сюда. За твоим поваром из Слободки.

Оболенский обвёл ледяным взглядом окаменевшие лица толстосумов.

— Князь хочет посмотреть на человека, который за полгода стал важнее всей вашей никчемной Гильдии. И он будет очень, очень недоволен, если приедет и увидит в городе беспорядки, кровь или пепелище вместо перспективной Ярмарки на его Белой земле.

Он допил вино и с легким стуком поставил кубок.

— Так что сидите тихо, господа. Не лезьте к Веверину и не делайте глупостей. Потому что если Князь найдёт здесь бардак — головы полетят с плеч быстрее, чем вы успеете моргнуть. И первой полетит твоя, посадник. А я буду стоять рядом и смотреть.

Ревизор вернулся в своё кресло. В зале повисла мёртвая тишина. Купцы боялись даже громко дышать. Белозёров сидел с лицом цвета прокисшего молока. В его глазах читалось жуткое понимание — он оказался в капкане. С одной стороны стальным щитом стояла Церковь, с другой неумолимо надвигался Великий Князь. А посередине сидел повар, которого он ещё недавно хотел раздавить, как назойливую муху.

Оболенский усмехнулся и прикрыл глаза. Хороший вечер. Очень хороший.

Но тишину грубо нарушили. Дверь распахнулась без стука.

В зал быстрым шагом вошёл Савелий Игнатьевич, один из крупнейших торговцев пушниной в городе. Человек, который обычно двигался степенно, носил соболя и говорил веско, сейчас выглядел так, будто за ним гнались черти. Он тяжело дышал, на лбу блестела испарина.

— Господа, — выдохнул он, обводя всех шальным взглядом, — вы должны это видеть.

Белозёров с трудом оторвался от своих мрачных мыслей, моргнув.

— Савелий Игнатьевич, мы тут заняты… У нас Князь на подходе.

— Знаю, чем вы заняты! Скулите, что Веверин у вас едоков отбивает! — огрызнулся меховщик. — А я вам покажу кое-что пострашнее пустых кабаков.

Он прошёл к столу, грубо отодвинув грузного купца, и не обращая внимания на недовольные взгляды. Достал из-за пазухи небольшой сверток. Аккуратно положил его на стол перед посадником. Трясущимися пальцами развернул.

На белом, чистом льняном платке лежали четыре тонких ломтика мяса. Почти прозрачные, рубиново-красные, с идеальной сеткой белоснежного жира. В свете дрожащих свечей они слабо поблескивали, словно дорогой шёлк.

— Что это за обрезки? — Фома Лукич непонимающе вытянул шею.

— Это то, чем Елизаров торгует в строжайшей тайне, — хрипло ответил Савелий Игнатьевич. — Пять свиных окороков. Целиком, на кости. Знаете, по какой цене ушли?

Молчание.

— По десять полновесных золотых за штуку.

Фома Лукич громко поперхнулся воздухом. Грузный купец выпучил глаза так, что они едва не вывалились на стол. Даже Оболенский в своём темном углу перестал качать кубок и медленно приподнял бровь.

— Десять золотых⁈ — просипел худой трактирщик, хватаясь за сердце. — За свиную ногу⁈ Да за эти деньги стадо купить можно!

— За свиную ногу, — жестко подтвердил Савелий Игнатьевич. — Я был на званом пиру у боярина Морозова. Столы ломились — гуси жареные, осетры, икра. Только гости на это даже не смотрели! Морозов в самом центре зала поставил диковинную деревянную подставку, а в ней — нога. Он хвастался так, будто корону достал. Говорил, что это редчайший заморский деликатес, который Винный Король чудом привез.

Савелий Игнатьевич нервно сглотнул, вспоминая.

— Господа, вы бы это видели. Боярин ни одному холопу не доверил к мясу притронуться. Сам взял особый, длинный и гибкий нож и начал срезать вот эти лепестки. В зале тишина стояла такая, что муху слышно было. Гости в очередь выстраивались за одним кусочком! А Морозов смеялся и говорил, что ни у кого больше такого нет и не будет.

Купец скривил губы в горькой усмешке.

— Ну, привез Елизаров заморскую диковину, нажился, — хмыкнул Фома Лукич, нервно вытирая пот со лба. — Нам-то что с того, Савелий Игнатьевич? Пусть бояре хоть по сто золотых за окорок платят. У нас тут свои беды, булки с котлетами да пустые кабаки. При чем тут заморское мясо и этот щенок из Слободки?

Савелий Игнатьевич посмотрел на него так, словно Фома был умалишенным.

— Да в том-то и дело, Лукич, что никакая она не заморская! — меховщик подался вперед и понизил голос до хриплого шепота. — Боярам Елизаров, конечно, в уши льет про южные моря и чужеземных мастеров. Спрос набивает. Только вот я — купец и я примечать умею. К Елизарову последние полгода ни одного обоза с юга не приходило. Зато по городу слушок ползет… Нехороший слушок.

Купцы за столом замерли. Даже Оболенский в своем углу перестал качать кубок, чуть подавшись вперед.

— Шепчутся люди, — Савелий Игнатьевич обвел всех лихорадочным взглядом. — Что Елизаров свои каменные ледники еще зимой перестроил. Под строжайшей тайной. И что ходил туда, как к себе домой, не заморский мастер, а наш рыжий трактирщик из Слободки. Что он там делал — никто толком не ведает, слуги елизаровские молчат как могилы, но люди шепчутся, что это рубиновое мясо ни на каких кораблях не плыло. Оно зрело здесь. Прямо у нас под носом.

Белозёров поднял глаза от платка с тонкими лепестками. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Веверин, — одними губами произнес посадник.

— Веверин! — выплюнул Савелий Игнатьевич, с силой ударив кулаком по столешнице. — Этот повар не только чернь своими пирогами переманил! Он втихую, пока мы тут с горшками каши бегали, сделал то, за что князья готовы золотом сыпать! Вы понимаете, что это значит⁈

Оболенский медленно поднялся из кресла и вышел на свет.

— Это значит, господа, — негромко произнес Ревизор, — что пока вы пытались отнять у него гроши на улицах, он забрался в кошельки к тем, кто правит этим государством. — Кто ещё купил?

— Воевода Щербатый. Казначей Полуэктов. Купец Голицын, тот, что с южанами дела ведёт, — начал перечислять Савелий Игнатьевич. — Пять окороков разлетелись за три дня. И все они трясут Елизарова за грудки, требуя ещё!

— А Елизаров?

— Говорит — нету. Товар штучный. Может, через месяц будет, может, через два. Разжигает голод.

Оболенский подошёл к столу вплотную. Посмотрел на ломтики мяса пронзительным взглядом. Принюхался к едва уловимому аромату, который исходил от платка. Потом перевёл холодные глаза на Белозёрова.

— Ну? Чего застыл? Пробуй.

Посадник протянул дрожащую руку и взял один ломтик двумя пальцами. Мясо оказалось удивительно плотным, но почти невесомым. Он с сомнением поднёс его ко рту. Положил на язык.

И замер, перестав дышать.

Жир начал таять мгновенно, соприкоснувшись с теплом тела. Он растёкся по небу шелковистой, обволакивающей волной, мягкой и нежной. Следом по рецепторам ударил вкус самого мяса — невероятно глубокий, концентрированный, насыщенный, с терпким оттенком, которого Белозёров никогда в жизни не встречал. Соль присутствовала, но это была не та грубая, режущая горло соль из бочек с солониной. Она пряталась где-то внутри структуры, мягко оттеняя и бесконечно усиливая вкус свинины.

Мясо даже не нужно было жевать. Оно само исчезало во рту, распадаясь на волокна и оставляя долгое, сложное, чуть сладковатое послевкусие.

Белозёров сидел абсолютно неподвижно, закрыв глаза. Его челюсть машинально сделала несколько движений, хотя жевать уже было нечего. Он просто пытался удержать этот вкус на языке, продлить это гастрономическое чудо.

Наконец, он открыл глаза. Посмотрел на платок. Потом на Савелия Игнатьевича.

— Что это? — его голос прозвучал как надтреснутый колокол.

— Я же сказал. Свиной окорок.

— Это не свинина. Это… это невозможно.

Оболенский, не спрашивая разрешения, протянул руку, взял ломтик и отправил в рот. Прикрыл глаза.

В зале стояла звенящая тишина. Никто из купцов не смел даже пошевелиться. Даже тучный Фома Лукич перестал сопеть. Все смотрели на Ревизора Тайного Приказа.

Оболенский жевал медленно. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но пальцы свободной руки сжались в кулак. Он проглотил. Открыл глаза и посмотрел на платок.

— Ферментация, — тихо произнес Оболенский. — Созревание. Чтобы сырое мясо приобрело такую плотность и такой вкус, оно должно висеть в правильном климате долгое время. Годами, посадник. А Веверин появился в городе всего полгода назад.

Ревизор перевел взгляд на Савелия Игнатьевича.

— Ты говоришь, обоз Елизарова ушёл в Княжеград?

— Вчера утром. С пятью такими же окороками. Прямиком к столичным боярам.

Оболенский медленно кивнул. На его тонких губах появилась странная улыбка — в ней не было ни веселья, ни злости. Это была улыбка человека, который только что осознал весь масштаб гениальной партии, разыгранной противником.

— Ну что, господа, — он обвёл взглядом съежившихся купцов. — Теперь вы понимаете, с кем связались?

В ответ ему было лишь гробовое молчание.

— Пока вы тут бегали с горшками каши и пытались скопировать его булку с рубленой котлетой, этот мальчишка делал вот это. Продукт, которого не должно существовать в нашем государстве. За который высшая знать платит полновесным золотом и готова глотки друг другу грызть за право поставить его на стол.

Он взял последний ломтик с платка и повертел его в пальцах, глядя сквозь рубиновое мясо на пламя свечи.

— И этот продукт уже едет к боярам Княжеграда, которые сидят за одним столом с Великим Князем. Через неделю они будут есть это мясо, сходить от него с ума и спрашивать — где достать ещё? А Елизаров будет отвечать — нету, ждите. Создавать дефицит. Разжигать жажду.

Оболенский закинул ломтик в рот и усмехнулся.

— И когда Великий Князь приедет сюда, чтобы заковать своего непокорного алхимика в цепи, его собственное ближайшее окружение уже будет сидеть на крючке у этого повара. Они уже будут зависеть от его еды. Они будут стоять за спиной Государя и шептать ему на ухо: «Не трогай Веверина. Он нам нужен на свободе. Не ломай ему руки».

Белозёров сидел бледный как полотно. До него наконец-то дошло во всей ужасающей полноте.

Веверин не просто торговал горячими булками. Он захватывал желудки тех, кто правил страной. Медленно, расчетливо, кусок за куском он делал себя незаменимым. И когда он захватит их окончательно — он станет неприкосновенным. Он будет стоить больше, чем любой боярин, воевода и любая Гильдия вместе взятые.

— Что же нам делать? — голос Фомы Лукича дрогнул, прозвучав по-детски жалко.

Оболенский равнодушно пожал плечами, направляясь к массивной двери.

— Молиться, господа. Молиться всем святым, чтобы Князь не стал договариваться с этим поваром. Чтобы он просто ослеп от гнева, раздавил его и увёз в столицу в кандалах.

Ревизор взялся за кольцо двери и бросил через плечо:

— Потому что если Великий Князь решит с ним договориться — вам всем конец. Веверин вас сожрёт и даже не подавится.

Дверь со стуком закрылась за ним.

В просторном, роскошном зале остались лишь перепуганные насмерть купцы и раздавленный посадник. Они сидели в тишине, не отрывая взглядов от белого платка, на котором еще блестели капли драгоценного свиного жира.

И молча глотали вкус собственного неминуемого поражения.