Сердце ледяного феникса

Глава 7. Сердце феникса

Мир взорвался.

Нет, не взорвался — обрушился на неё. Это была не просто сила. Это был океан. Древний, ледяной, бездонный океан чистой магии. Он ревел у неё в ушах, бился в висках, пытался вывернуть кости наизнанку. Элира почувствовала, как её собственная, крошечная магическая искра — та, что позволяла ей чувствовать ингредиенты, — задрожала и стала тонуть в этом ледяном свете.



Она мысленно вцепилась в него. Не пыталась управлять — это было невозможно. Она лишь… направила. Как инженер направляет бурную реку в узкое русло канала. Через свою руку, через кончики пальцев, она позволила тончайшей, тонюсенькой струйке этого океана просочиться наружу. Не в себя. В эликсир.

Серебряная чаша в её другой руке задрожала и зазвенела, как колокольчик. Жидкость внутри закипела, но не от жара — от мощи. Она светилась изнутри, переливаясь всеми цветами северного сияния.

Пот заливал лицо Элиры. Каждая мышца дрожала от нечеловеческого напряжения. Она чувствовала, как Ласло сжимает её плечи, слышала его прерывистое дыхание у себя за спиной. Это якорь, подумала она смутно. Он — мой якорь в этом шторме.

— Элира, хватит! — его голос прозвучал сквозь гул в ушах. — Ты бледная как полотно!

— Ещё… секунду… — она выдавила сквозь стиснутые зубы. Нужно было не просто взять энергию. Нужно было стабилизировать её, заключить в алхимическую формулу, сделать безопасной для хрупкой души ребёнка. Последняя мысленная корректировка… последний виток…

Вспышка.

Слепящая, тихая, заполнившая комнату на мгновение чистым, холодным светом. Свечи на миг погасли, потом зажглись вновь.

Элира отдернула руку от кристалла, словно от раскалённого железа, и её тело обмякло. Она не упала. Ласло поймал её, обвил руками, прижал к своей груди. Он дрожал. Или это дрожала она.

— Я… в порядке, — выдохнула она, и голос её был хриплым, чужим. Но это была правда. Её не поглотило. Она не сгорела. Знание победило силу. — Смотри.

Она разжала ладонь. В ней лежала маленькая, тускло светящаяся жемчужина — капля энергии феникса, заключённая в оболочку из звёздного корня и снов. Аккуратно, с благоговением, она опустила её в чашу. Эликсир бурно вскипел и… успокоился. Теперь это была просто жидкость цвета лунного света, в глубине которой пульсировала одна-единственная золотая искорка.

— Три капли. Сейчас. Потом по капле каждое утро, с первым лучом солнца, — Элира протянула чашу Вейрису. Её руки не дрожали. Они были руками хирурга, закончившего сложнейшую операцию.

Вейрис, рыдая беззвучно, упал на колени возле дочери, зачерпнул эликсир крошечной ложкой из перламутра. Три капли упали на полуоткрытые, потрескавшиеся губы девочки.

Мир замер.

И тогда Лиана вздохнула. Настояще, глубоко. Грудная клетка поднялась, и с неё, казалось, слетела невидимая плита. Цвет — слабый, розовый, как первый румянец зари — тронул её щёки. Она не проснулась. Но она вернулась. Из той самой бездны, куда её затягивало.

Вейрис схватил дочь в охапку и прижал к себе, его тело сотрясали беззвучные рыдания облегчения. Он бормотал что-то, слова благодарности, смешанные с молитвами и детскими именами.

Ласло не отпускал Элиру. Она позволила себе на мгновение облокотиться на него, почувствовать твёрдую опору его тела, услышать бешеный стук его сердца, который почти совпадал с ритмом её собственного.

— Ты… невероятная, — прошептал он прямо ей в волосы, и его губы коснулись её виска. Это было не поцелуем. Это было клятвой.

Но времени на передышку не было. Ласло подобрал артефакт с пола. Трещины перестали расползаться, но кристалл был тусклым, как потухшая звезда.

— Нужно в храм. Сейчас. Каждая секунда на счету.

Вейрис, всё ещё не отпуская дочь, кивнул на стоящий в углу дорожный мешок.

— Лошади… свежие. В стойле сзади. Берите.

Силы покинули Элиру стремительно, как отлив. Когда она попыталась шагнуть, ноги подкосились. Ласло даже не спросил. Он просто подхватил её на руки, как перо.

— Ласло, я…

— Ты весишь меньше, чем мой полный мундир, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучали командно-нежные нотки. — И ты не скажешь ни слова.

Он вынес её из душного дома в холодную предрассветную тьму, усадил в седло одной из свежих лошадей, сам вскочил на другую и, привязав повод её лошади к своему седлу, рванул вперёд. Браслет на запястье Элиры пульсировал в такт их бешеной скачке, но теперь это ощущение было успокаивающим. Связь. Он рядом.

Лес по дороге обратно был уже не тихим и угрожающим, а бешеным. Барьер трещал, ломался. Из чащи доносились не только вой, но и скрежет когтей по чему-то невидимому, и треск ломающейся магии. Над вершинами деревьев на востоке уже плыла первая, смертельно опасная белизна рассвета.

Они мчались, как одержимые. Городские стены выросли перед ними внезапно. Ворота были уже открыты — видимо, стража почуяла неладное. Они пронеслись по пустынным улицам, мимо домов, где люди ещё спали, не зная, как близко подобралась тьма.

Храм. Лестница вниз. Жрец, встретивший их в подземелье, был бледен как мел, и в его руках дрожала ритуальная чаша.

— Минуты… остались минуты! — прошептал он.

Ласло, не останавливаясь, вбежал в хранилище и водрузил «Сердце Ледяного Феникса» на постамент. На мгновение ничего не произошло. Потом кристалл вздохнул. Тихий, чистый звук, похожий на звон хрустального колокола, разнёсся по камню. От артефакта пошла волна — не света, а силы. Холодной, упругой, неумолимой. Элира физически почувствовала, как она проходит сквозь стены, уходит вверх, растекается по городу, сплетая разорванные нити барьера заново.

Снаружи, издалека, донёсся один-единственный, протяжный, полный ярости и разочарования вой. И затем — тишина. Гончии отступили. Рассвет, настоящий, золотой и безопасный, тронул верхушки башен.

Элира сползла по холодной стене хранилища на пол, не в силах держаться на ногах. Всё. Кончено.

Ласло опустился рядом. Он тоже дышал тяжело. Их плечи соприкасались, передавая дрожь и облегчение.

Жрец что-то бормотал, воздевая руки, и удалился, оставив их в подземной тишине, нарушаемой только их дыханием.

— Ты была права, — тихо сказал Ласло, глядя прямо перед собой.

— В чём? — голос Элиры был хриплым от усталости.

— Люди меняются. Я судил тебя по прошлому. А сегодня… сегодня ты совершила невозможное. Ты спасла всех. Не силой. Знанием. И… добротой, которую так тщательно прячешь.

Элира медленно повернула голову. Их лица разделяли лишь считанные сантиметры. В приглушённом сиянии кристалла черты его лица представали перед ней с поразительной ясностью: едва заметные усталые морщинки в уголках глаз, волевая линия подбородка, неожиданная мягкость губ, которую она прежде не замечала. Но больше всего её завораживали глаза — серые, глубокие, серьёзные. Они смотрели на неё так, словно впервые открывали для себя её сущность, видя всё до самой глубины души.

— Ласло… — прошептала она, но голос предательски дрогнул, и слова застряли в горле.

Он двинулся неторопливо, давая ей возможность отстраниться, если она пожелает. Его рука поднялась и осторожно коснулась её щеки. Несмотря на шершавость перчаток, прикосновение было исполнено невероятной нежности.

— Можно? — едва слышно произнёс он. В этом единственном слове слились воедино вопрос, трепетная мольба и несказанное обещание.

Элира не нашла слов для ответа. Вместо этого она медленно закрыла глаза и едва уловимо наклонилась вперёд, словно поддаваясь невидимому притяжению.

Их губы соприкоснулись.



Это не был пылкий, безудержный поцелуй. Это было откровение — неторопливое, трепетное, исследующее. Его губы оказались тёплыми и чуть сухими. Сначала — лишь лёгкое прикосновение, почти невесомое. Затем — едва ощутимое усиление давления. Он сделал вдох, и его дыхание смешалось с её дыханием. Она почувствовала вкус дорожной пыли, усталости и чего-то неуловимо своего, ласловатого.

Её рука невольно поднялась, коснулась его шеи. Под воротником рубашки бился пульс — стремительный, неистовый, вторящий ритму её собственного сердца. Кожа под пальцами пылала.

Весь мир сжался до мимолётного соприкосновения их губ, до тепла его ладони на её щеке, до трепетной дрожи, пробегающей по спине. Холод камня, тусклый свет артефакта, минувшая опасность — всё растворилось, утратило значение. Остались лишь они двое и этот пронзительно ясный миг признания, родившийся среди грязи, угроз и недопонимания.



Когда они наконец разомкнули объятия, их дыхание оставалось прерывистым, неровным. Элира открыла глаза и прочла в его взгляде то же изумление, ту же тихую, всепоглощающую радость, что переполняла её сердце.

— Это было… — начала она, и голос её звучал приглушённо, как эхо в этой каменной гробнице.

— Неожиданно? — он закончил за неё, и на его губах играла та самая, настоящая улыбка, которая делала его лицо молодым и беззащитным.

— Хорошо, — просто сказала Элира, и её собственная улыбка расцвела в ответ, лёгкая и сияющая. — Неожиданно… и очень, очень хорошо.

Ласло рассмеялся — тихим, счастливым, грудным смехом, которого она у него никогда не слышала. Звук этот, тёплый и живой, казалось, разогнал последние тени в углах хранилища. Потом его взгляд, мягкий и задумчивый, упал на её запястье, на ту самую серебряную полоску, что мерцала в полумраке.

— Браслет, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая грусть. — Миссия выполнена. Мне придётся его снять.

— Жаль, — она посмотрела на браслет, который за эти сутки стал чем-то бо́льшим, чем оковы. — Я к нему… привыкла. Он стал как часть руки. Как… напоминание.

— Я тоже привык, — тихо признался он. — К его пульсу. К тому, что он говорил мне, где ты.

Он взял её руку — не как страж, берущий под стражу, а как человек, принимающий нечто хрупкое и драгоценное. Его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили её запястье чуть выше холодного металла. Он перевернул её руку ладонью вверх, и его большой палец медленно, почти ритуально провёл по её внутреннему запястью, там, где под тонкой кожей стучал её пульс. Это прикосновение было таким же нежным, как поцелуй, и таким же значимым.

Потом он коснулся указательным пальцем центральной руны на браслете.

— Спасибо, — прошептал он, и было неясно, обращается ли он к артефакту, к магии или к чему-то ещё.

Руны отозвались мягким, тёплым свечением, будто прощаясь. Затем серебро распустилось, как иней под дыханием, с тихим, печальным вздохом, превратившись в облачко сверкающей серебряной пыли. Пыль повисела в воздухе между ними, переливаясь в слабом свете кристалла, а потом медленно осела, исчезнув, словно её и не было.

Элира непроизвольно потерла запястье. Кожа там была гладкой, без единого намёка на след. Но она чувствовала… некое эхо. Призрачное, но упрямое присутствие. Как будто связь не разорвалась, а лишь сменила форму, уйдя с поверхности кожи — внутрь.

— Знаешь, что самое странное? — спросила она, глядя на своё запястье, а потом поднимая глаза на него.

— Что? — его взгляд был прикован к тому же месту.

— Я всё ещё чувствую связь. Там, где был металл… теперь пусто. Но внутри… будто он не исчез. Будто мы всё ещё…

— Связаны, — закончил он, и его голос прозвучал твёрдо и ясно. Он не стал ждать. Его пальцы — уже не через магию, а по доброй, личной воле — скользнули между её пальцами и сплелись с ними в крепкий, тёплый замок. И в этой простоте было больше магии, чем во всём браслете.

Они сидели в полумраке древнего хранилища, держась за руки — не как вынужденные союзники, а как два человека, нашедшие друг друга на краю пропасти. Снаружи, за толщей камня, поднималось солнце, заливая город чистым, золотым светом. Барьер, прочный и невидимый, снова стоял на страже.

А в тишине подземелья, среди обломков старой вражды и страха, лишь что родилось нечто новое. Хрупкое, как первый лепесток после зимы. И от этого осознания — бесконечно прочное.