Сердце ледяного феникса

Глава 5. Трещины в броне

Дорога на север петляла между холмами, укрытыми плащами из рыжей осенней травы, словно стараясь оттянуть неизбежное приближение к лесу. Солнце, уставшее за день, медленно тонуло за горизонтом, расточая последние сокровища: небо окрасилось в оттенки расплавленной меди, старого золота и нежного абрикосового джема. Воздух стал прохладным и прозрачным, пахнущим дымком далёких очагов и влажной землёй.

Элира ехала молча, погружённая в свои мысли, которые крутились, как сухие листья на ветру. Её лошадь, смирная гнедая кобылка по имени Буря (которая на поверку оказалась образцом кротости), размеренно перебирала копытами. Рядом, на почтительном расстоянии в пол-повода, ехал Ласло на своём статном вороном жеребце. Браслет на руке Элиры издавал лёгкое, едва уловимое тепло, словно котёнок, прижавшийся к запястью, и мягко пульсировал в такт шагам её лошади. Иногда, когда Буря решала отстать, чтобы попробовать пучок особенно сочной травы, пульсация учащалась, становясь настойчивым, но безболезненным напоминанием.



— Вы… уверенно держитесь в седле, — раздался после долгого молчания голос Ласло. Звучало это так, будто он делал научное наблюдение: «Объект демонстрирует неожиданные навыки верховой езды».

Элира покосилась на него. В предзакатном свете его профиль казался высеченным из того же камня, что и холмы вокруг.

— Сюрприз, капитан? Думали, моя стихия — только склянки да ступки, а лошадь для меня — это нечто мифическое, вроде единорога?

— Думал, вы редко покидаете свою… обитель, — выбрал он слово.

— Обитель? — Элира фыркнула. — Звучит, будто я отшельник-алхимик, питающийся росой и злобой. Нет. Я выросла за городом, в поместье. До того как сбежать, я проводила в седле больше времени, чем в балетных туфлях, которые мне насильно натягивала матушка.

Он повернул к ней голову, и в его глазах мелькнуло неподдельное любопытство.

— Сбежали? От семьи?

Элира вздохнула, глядя на уходящую дорогу. Почему она это говорит? Возможно, потому, что тишина и мерный стук копыт развязывали язык.

— Моя семья придерживалась классических взглядов: дочь — это красивая ваза, которую нужно выгодно продать, чтобы она молча стояла в углу и рожала наследников. Я же хотела знать, из чего сделаны звёзды, и почему корень мандрагоры кричит, если его неправильно выкопать. В семнадцать я… изъяла определённые ценности из семейного сейфа. Назовём это авансом по нежеланному наследству. И растворилась в городе, как соль в воде.

— Вы украли у собственных родителей, — констатировал Ласло, и в его голосе не было осуждения, лишь констатация, словно он зачитывал статью закона.

— Я взяла то, что по праву могла бы получить позже, — парировала Элира. — Просто ускорила процесс. Без процентов, кстати.

Ласло покачал головой, и тень улыбки скользнула по его лицу, поймав последний луч солнца.

— И после этого вы удивляетесь, почему я с таким упорством проверял вашу аптеку? Это как оставить лисицу присматривать за курятником и надеяться на её воздержанность.

— Это было семь лет назад, капитан! — воскликнула Элира, и Буря настороженно вздрогнула ушами. — Люди меняются. Растут. Учатся.

— Меняются ли? — спросил он тихо, и его вопрос повис в прохладном воздухе.

Элира нахмурилась, чувствуя, как знакомое раздражение начинает закипать где-то под рёбрами.

— Знаете, что больше всего раздражает в вас, капитан Дарн?

— Я весь — сплошное раздражение для вас, мисс Торн. Уточните.

— Вы судите людей по одному-единственному поступку. По самой старой, запылённой странице из их биографии. Будто человек — это застывшая статуя, а не река, которая течёт, меняется и иногда выходит из берегов!

Ласло помолчал. Когда он заговорил снова, его голос потерял оттенок лёгкой насмешки.

— Три года назад. Дело о контрабандных магических артефактах. Ваша семья была в центре скандала. И вы… вы дали показания в их пользу. Идеальные, выверенные показания, которые развалили всё обвинение. Я знал, что они виновны. Люди пострадали из-за этих артефактов. А вы их прикрыли.

Элира резко дёрнула поводья. Буря остановилась, фыркнув от неожиданности. Ласло, вынужденный остановиться рывком браслета, лишь слегка наклонился в седле, как мачта корабля в штиль.

— Вы хотите знать правду? — её голос был тихим, но в нём звенела ледяная сталь, готовая треснуть. — Меня заставили. Мой отец нашёл меня. Пришёл в аптеку. Сказал, что если я не дам нужных показаний, он волоком оттащит меня обратно в фамильное гнездо и выдаст замуж за первого же богатого невежу, который клюнет на приданое. У меня не было выбора. Только иллюзия выбора.

Ласло смотрел на неё. В его глазах, обычно таких нечитаемых, происходила целая буря: гнев отступал, уступая место изумлению, а затем — медленному, тяжёлому пониманию. Сумерки сглаживали резкие линии его лица.

— Почему… почему вы не сказали этого тогда? Мне? Страже?

— И кто бы мне поверил? — горькая усмешка исказила её губы. — Сбежавшей дочери, которая уже однажды обокрала свою семью? Владелице сомнительной аптеки на окраине? Для вас, для всех, я уже была готовой преступницей. Мои слова ничего бы не изменили. Только прибавили бы мне проблем.

Тишина опустилась между ними, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь потрёскиванием удил и далёким криком ночной птицы.

— Мне жаль, — наконец произнёс Ласло. Слова прозвучали тихо, но отчётливо, как удар колокола в тишине.

Элира моргнула, ошарашенная.

— Что?

— Я сказал, мне жаль. Я ошибался насчёт вас. Частично, — он поспешил добавить.

— Частично? — она не могла не ухватиться за это.

— Вы всё ещё, без сомнения, продаёте сонную иву без должных рецептов и, вероятно, пару десятков других снадобий, обходя бдительность Гильдии аптекарей, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые сухие нотки.

Элира фыркнула. Потом фыркнула ещё раз. А потом из её горла вырвался смех — настоящий, немножко истеричный, несущий облегчение, как прорвавшая плотину вода.

— Вы… вы совершенно невозможны! Вы знали это всё время?

— Следить за соблюдением закона — моя работа, — пожал он плечами, но уголок его рта предательски дёрнулся вверх, образуя ту самую редкую, почти неуловимую полуулыбку.

— Моя работа…, — проворчала Элира, вытирая внезапно навернувшуюся на ресницы влагу (от смеха, конечно же). — Ну что, продолжим? Или будем стоять здесь, пока барьер сам не рассыплется от скуки?

Они снова тронулись в путь, но что-то в воздухе между ними изменилось. Напряжение, хоть и не исчезло полностью, потеряло свою колючую остроту. Браслет на руке Элиры пульсировал ровно и спокойно.

Небо окончательно потемнело, усеянное алмазной россыпью первых звёзд. В воздухе повеяло ночным холодом.

— Нам нужно остановиться, — заявил Ласло, его голос в темноте звучал твёрже и увереннее. — Впереди дорога уходит в лесную чащу. Ночью это самоубийство даже со всей моей экипировкой.

— Барьер ещё держится? — спросила Элира, присматриваясь к тёмной полосе деревьев вдали.

— Держится. Но твари уже чувствуют слабину. Они пробираются через трещины, как крысы через дырявый пол. Не стоит искушать судьбу.

Они свернули с дороги и вскоре нашли небольшую поляну, прижавшуюся к подножию каменистого уступа, который служил естественной защитой от ветра. Ласло быстро и ловко, без лишних движений, развьючил лошадей, собрал хворост и разжёг костёр. Пламя взметнулось вверх, озарив поляну тёплым, живым светом и отбросив на скалы гигантские, пляшущие тени.

Элира, завернувшись в свой поношенный, но тёплый дорожный плащ, устроилась поудобнее на разостланном одеяле, прислонившись спиной к седельной сумке. Она наблюдала, как Ласло, сняв мундир и оставшись в простой тёмной рубашке, подкладывает в огонь ещё пару поленьев. Мышцы на его спине и плечах играли под тканью при каждом движении. Он действительно больше солдат, чем кабинетный служака, подумала она с неожиданным уважением.

Он повернулся и сел напротив, через костёр. Огонь рисовал на его лице движущиеся узоры из света и теней, смягчая суровые черты, делая его моложе и… доступнее.

— Вы женаты, капитан? — вопрос выскользнул у неё сам собой, прежде чем она успела его обдумать.

Он поднял одну идеально очерченную бровь.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Просто любопытство, — пожала она плечами, делая вид, что изучает узоры на пламени. — Мужчина вашего… положения, возраста. Обычно к тридцати уже обзаводятся семьёй, хозяйством, парой детей и собакой.

— Моя работа, — он сделал паузу, подбирая слова, — не оставляет места для такого. Ночные дежурства, внезапные вызовы, опасности… Это не та жизнь, которую стоит предлагать кому-либо.

— Или вы просто настолько зациклены на своих правилах и долге, что построили вокруг себя такую высокую стену, что никто не решается через неё перелезть, — мягко парировала Элира.

Он посмотрел на неё через пламя долгим, изучающим взглядом.

— А у вас, мисс Торн? Нет ли какого-нибудь тайного мужа, который прячется в вашем подвале между бочками с маринованными жабиными лапками?

— У меня есть Смола, — с достоинством ответила Элира.

— Ворона не считается, — усмехнулся он.

— Смола обиделась бы, услышав такое. Она — идеальный компаньон. Не спорит, не читает нотаций, всегда рада меня видеть и приносит подарки. Какие ещё нужны доказательства идеальных отношений?

— Звучит идиллически, — в его голосе прозвучала лёгкая, настоящая ирония. — Никаких ссор, никаких обязательств, только тихое взаимное использование.

— Именно! Никаких сложностей, — кивнула Элира, улыбаясь.



Они замолчали, слушая, как потрескивают в огне сучья и где-то далеко, в глубине леса, ухает сова. Этот звук напоминал, что мир за пределами их маленького круга света огромен, тёмен и полон неведомого.

— Элира.

Она вздрогнула, услышав своё имя в его устах без титула. Подняла глаза. Он не смотрел на неё, а уставился в самую сердцевину костра, и отблески пламени танцевали в его зрачках, делая их тёплыми и живыми.

— Если мы не найдём Вейриса… Если не успеем… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Что вы будете делать в последние часы? Если всё… рухнет.

Вопрос повис в воздухе, тяжелее, чем ночной холод.

— В смысле? — переспросила Элира, хотя прекрасно поняла.

— Когда станет ясно, что барьеру конец. Что город не спасти. Что будете делать тогда?

Элира откинулась назад, глядя на звёзды, проглядывающие сквозь разрыв в кронах деревьев.

— Наверное… открою свой самый старый и дорогой запас вина. Тот, что берегу для… не знаю, для дня победы над здравым смыслом. Выпью. Всё. Может, даже залезу на крышу своей аптеки и станцую там что-нибудь неприличное под полной луной. Чтобы уж наверняка. А вы?

Ласло не колеблясь ответил:

— Пойду на стену. Буду стоять там. Сражаться. До конца.

— Конечно, — Элира тихо вздохнула, качая головой. — Вы же герой.

— Я не герой, — поправил он, и его голос прозвучал устало. — Я солдат. Это разные вещи.

— В чём разница? — она наклонилась вперёд, подперев подбородок ладонями, жаждущая понять.

Он наконец оторвал взгляд от огня и посмотрел на неё. В его глазах не было бахвальства, лишь спокойная, утомлённая решимость.

— Герой делает правильные вещи, потому что он храбр. Потому что хочет славы или потому что так велит его сердце. Солдат делает правильные вещи, потому что кто-то должен. Потому что если не он, то кто? Это не храбрость. Это долг. Иногда очень тяжёлый.

Что-то сжалось у Элиры в груди, теплое и острое одновременно. Она смотрела на него — на этого человека с лицом, высеченным из гранита долга, — и вдруг увидела не занудного стража, а человека, который годами нёс на своих плечах неподъёмную ношу. Молча. Без жалоб. Потому что кто-то должен.

— Ласло, — сказала она, и имя снова сорвалось с губ легко, как будто она всегда его так называла. — Мы найдём артефакт. Мы вернём его. Я… я это обещаю.

— Не давайте обещаний, которые можете не сдержать, — предупредил он, но в его глазах не было недоверия. Была лишь просьба не обманывать его.

— Тогда считайте это не обещанием, а… твёрдым намерением, — улыбнулась она. — Основанным на самом лучшем алхимическом анализе и здоровом упрямстве.

И тогда он улыбнулся. По-настоящему. Не уголком рта, а всей той редко используемой мышцей, которая преображала всё его лицо. Улыбка делала его глаза ярче, разглаживала морщину между бровями, открывая человека, который мог бы смеяться часто, если бы позволил себе такую роскошь.

Он чертовски красив, промелькнуло у Элиры в голове с такой ясностью, что она чуть не поперхнулась.

— Вы странная женщина, мисс Торн, — сказал он, и в его голосе звучала та самая теплота, что была в улыбке.

— Элира, — поправила она, чувствуя, как щёки начинают гореть — должно быть, от жара костра. — Если мы уже связаны магическим браслетом и делим один костёр где-то на краю света, можно обойтись без формальностей.

— Элира, — повторил он, и её имя в его низком, спокойном голосе прозвучало как что-то новое, важное и… своё. — Тогда и вы зовите меня Ласло. Без «капитанов». Хотя бы здесь, у огня.

— Договорились, Ласло, — кивнула она.

И в этот момент браслет на её запястье не пульсировал, а будто… вздохнул. Короткая, тёплая волна пробежала по коже и исчезла. Или ей показалось.

Они сидели, разделённые костром, но связанные этим новым, хрупким пониманием. Враждебность растаяла, как иней на утреннем солнце. Что-то сдвинулось. Что-то началось.

— Тебе нужно поспать, — сказал Ласло, снова используя «ты», и это прозвучало не как приказ, а как забота. — Я посижу, постою в дозоре.

— Я могу разделить вахту, я не…

— Элира, — он перебил её мягко, но непреклонно. — Спи. Завтра будет долгий и, боюсь, нелёгкий день. Мне нужно, чтобы ты была в форме.

Она хотела возразить, но зевота, предательская и неудержимая, разорвала её рот. Она сдалась. Устроилась поудобнее, положив голову на мягкую седельную сумку, и закрыла глаза.

Сквозь дремоту она чувствовала тепло костра на лице, слышала его ровное, спокойное дыхание и тихий, убаюкивающий треск поленьев. Браслет на запястье излучал слабое, умиротворяющее тепло, словно маленькое личное солнышко. И впервые за много-много лет Элира Торн чувствовала себя не просто одинокой на своей стороне баррикады. Она чувствовала себя… в безопасности. Рядом был кто-то, кто смотрел в ту же сторону. Кто держал дозор.

Это чувство было непривычным. Сладким. И от этого немного пугающим.

Перед тем как сон окончательно унёс её, она услышала, как Ласло что-то прошептал. Слишком тихо, чтобы разобрать слова. Но интонация была нежной. И тёплой.

Элира улыбнулась, не открывая глаз, и провалилась в глубокий, спокойный сон