Секретарь

Глава 16 Взрыв из прошлого

Каникулы для того и созданы, чтобы валять дурака. А конец марта — калька с весны. Так что заброшены на время учебники и занятия. Я даже в штабе и газете не появляюсь. С утра, пока легкий морозец, мы с Наташей ходим на ледяной каток. Внезапно открыл для себя катание на коньках. Кузнецова, оказывается, до недавних пор занималась фигурным катанием серьезно. Вот откуда у нее крепкие ножки. Так что у меня был хороший учитель. Жаль, что зимой мы об этом времяпровождении не подумал. После обеда уже лужи и снег начинает стремительно таять.

На душе хорошо, солнце радует, жизнь кажется классной штукой и впереди ждет безмятежное счастье. Только противный червячок сомнений внутри грызет время от времени: еще шесть лет «Застоя» и финита ля комедия! Гонка на лафетах, невнятные дергания во внутренней политике, самая мерзлая точка «Холодной войны», а затем стремительный разгон паровоза под названием «Перестройка». Что начнет твориться после девяносто первого, даже не хочется думать. Тогда пусть сейчас у меня будет кусочек счастья. Оно так мимолетно!

Вдоволь накатавшись по лужам, мы переодеваемся на скамейках. Солнце ушло за облака, но волна идущего от него тепла заставляет расстегнуть куртки. Наташа с грустью смотрит на каток.

— Сегодня последний день.

— Чего так?

— Все к вечеру растает.

— Да, — вздыхаю, — надо будет следующей зимой обязательно сюда наведываться.

Наталья смотрит на меня с сомнением:

— Степа, мы станем первокурсниками. У нас времени будет еще меньше, чем сейчас. Я же тебя вижу: ввяжешься в очередную общественную работу, плюс газета.

Оборачиваюсь на подругу:

— А ты?

Кузнецова поправляет выбившуюся челку:

— Мне комсомольскую должность мама навязала для хорошей характеристики. Но в университете я ни ногой в комитет. Только учеба и… ты.

Здрасьте, приехали! У нас вечер, то есть день откровений?

— Ты мне не говорила, что тоже будешь поступать в университет. Получается, в одном месте учиться будем?

— Папа все талдычил об экономическом, отделение есть в лесотехническом институте. Но я подумала — а зачем оно мне нужно? Всю жизнь копошиться в бумажках? Я на французский с пятого класса хожу. Испанским сама занимаюсь.

— Переводчиком работать?

Наташа с самым серьезным видом смотрит на меня:

— Ты же все равно в Москву собираешься. Для этого мосты наводишь? И я точно знаю, что у тебя получится.

Спасибо за комплимент, конечно.

— И я тогда подтяну тебя, а ты там со знаниями языков развернешься?

— Ведь понимаешь?

Какая солнечная улыбка у этой лисы. И ведь говорит чистую правду. С моим напором и возможностями ее родителей — это кратчайший путь в столицу и к благополучию. Как его понимают его советские люди. То есть в первую очередь престижная работа, а это для некоторых кругов важнее зарплаты. Потому что зачастую дает иные возможности. Клерк, имеющий перспективы ездить заграницу в глазах окружающих намного выше по рангу, чем получающий на руки в несколько раз больше продавец из колбасного отдела. Да и за счет привезенных шмоток ты сможешь отбить немало. И в первую очередь это обменный фонд для дефицита. Такая вот нескладная арифметика.

Наташа правильно все рассчитала, владелец языка найдет себе в Москве работу или халтуру. Особенно если его порекомендуют «правильные» люди. Внешность девочки-припевочки обманчива, внутри нее Мария. Ее практичное воспитание. Я помню подобных барышень из будущего. Они знают себе цену. С тобой могут веселиться, потому что ты «классный парень». Даже в постель лечь. Но точно не свяжут с тобой жизнь. Потому что в уме уже составили себе представление о стандартах жизни.

Вспоминаем знаменитое перестроечное кино «Курьер». О чем там мечтала красивая Катя:

«Я хочу сказать, о чём я мечтаю. Я мечтаю быть очень красивой, чтобы нравиться всем мужчинам. И ещё, ещё я хочу ехать в красивой спортивной машине, чтобы на мне был длинный алый шарф, а на сиденье рядом — магнитофон и маленькая собачка. Это честно!»

Флер будущего стяжательства уже щедро разлит в бывшей крестьянской стране, что наконец-то ест хлеба досыта. Мы уже впрягаемся в бессмысленную потребительскую гонку, в которой не будет победителей.

Одергиваю себя. Сам то ты чем собираешься заниматься? Становится грустно. Никакой ты не сверхчеловек, просто получил второй шанс не просрать жизнь. И возможно, понять, что ты в прошлый раз делал не так. Наталья тут же просекает смену настроение:

— Что не так? Степ, ты не хочешь отсюда уезжать?

— Да дело не в этом. Не гоняй. Надо домой топать, пока совсем лужи не растеклись. Чаем напоишь?

Суженая игриво улыбается:

— Ты только чай хочешь?

Пользуемся каникулами по полной программе.

Вот иногда не следует идти по жизни напрямик. И как хрупок бывает наш привычный мир. Но все по порядку. Довольные собой, мы решили спрямить дорогу, пройдя близь набережной. Из-за легких облаков ласково протискивалось солнышко, теплый ветер развевал мои «начесы», будоражил душу. Улыбка Наташки и ее легкая поступь обещали скорые удовольствия. То есть чай будет После. Я тащил обе пары коньков, молодецки перепрыгивая через лужи. Юношеское тело распирало от здоровья, хотелось бежать, прыгать и много еще чего. Мы даже не обратили внимание на, видимо, недавно поставленный забор, огораживающий участок набережной. Мельком вспомнил, что отец говорил о каком-то строительстве.

Мы осторожно начали огибать завалы грязи, оставленной техникой. О технической мойке перед выездом лучше не упоминать. На тебя посмотрят, как на умалишенного. Кто в России грязи боится? Чай, не баре! И потому начало действа я пропустил. Затем мы услышали отчаянные крики и обратили внимание на здоровенный самосвал на базе МАЗа. Оттуда стремглав неслись люди, душераздирающе крича. Вставший с ковшом экскаватор также был покинут. Лишь потом я заметил нечто чужеродное в кузове самосвала и ахнул:

— Бомба!

— Что?

Улыбка медленно сползла с лица Наташки.

— Да как…

Я быстро осмотрелся. Работяги бежали оттуда без оглядки, их сложно было обвинить. Вид выкопанного чудовища внушал ужас. Тут лишь бы себя спасти, на технику по фиг. В голове не возникало мысли, откуда взялась бомба. Немцы бомбили до самой Самары и даже дальше. Затем глаза захватили страшную картину. Нет, там не находился не страх, там виделся настоящий ужас. Вдоль сквера мимо набережной шли группы детишек из детского сада. Не знаю, куда их водили, но сейчас малыши смешно вышагивали вслед воспитательницам. Что им могло угрожать в советском городе? Движение на дорогах слабое, любой гражданин окажет помощь детям. Так мы были воспитаны. Если бы группу ранее увидели работяги, то все могло быть по-другому. Они не были трусами, лишь обычными людьми. А я вовсе был не героем. Просто уже не боялся смерти.

В голове мелькнуло: Вдруг это и есть то, за чем я здесь? И во мне говорил не ворчливый старикашка, а молодой и отчаянный парень. Мне виделись кадры разорванных в клочья детишек, плавающих в лужах крови воспитательниц, надрывные крики матерей на похоронах. Я уже переродился и действовал быстро. Решение пришло мгновенно. Нужно немедля увозить грузовик, если рванет, то детишек просто сметет. И увезти их быстро не получится. Пока объяснишь, что требуется. Людей из-за грязи в этом месте немного. Кто часто тут бывает, обходит стороной. Это мы, как дурачки поперлись напрямик.

Я бросил коньки Кузнецовой:

— Держи! И уходи немедля! Не стой, Наташка!

— Ты куда? Не пущу!

В ее голосе скользнуло отчаянием. Она также все враз поняла. Но к черту все! В такие моменты лучше не размышлять. Моя природная реакция не раз спасала меня в прошлом. Здесь прибавилась молодое и тренированное тело.

— Ты куда, парень, под машину лезешь!

Из тормознувшей легковушки выглянул недовольный водитель.

— Там бомба. Вызовите милицию и военных.

Мужчина обернулся и позеленел, нажав на газ так, что машина пошла юзом. Я уже был около открытой двери самосвала и заскочил на подножку. Сразу глянул в кузов. Ковш экскаватора мешать не будет. Бомба легла на мягкую подушку из грунта. То есть биться о стенки не станет. В кабину! Отчаянно выдыхаю и осматриваюсь. Двигатель не выключен, и это радует. Что тут у нас? Грузовики я не водил, но учили меня ездить на «классике». Бросаю взгляд на зеркала, так себе обзор. Но люди побежали отсюда еще активней. Кто-то машет в мою сторону рукой. Но я уже все решил.

В голове удивительная ясность. С чего начинать? Бросаю взгляд на приборку. Вроде все в норме. Чему нас учили в автошколе? Снять ручник! Где же он? Не наблюдаю его, затем внезапно вспоминаю что-то из далекого детства. Надо опустить вот эту ручку. МАЗ дернулся, тут же жму тормоз. В этот момент правая дверца распахивается и на соседнее кресло тяжело плюхается Наташка.

— Ты чего? Дура совсем!

— Я не дура. Не отпущу одного.

— Мы оба погибнем. Вылезаем!

— Ты не один такой герой. Как я потом без тебя жить буду, ты подумал⁈

И такое гневное отчаяние в ее вопле сквозило, что и меня проняло. Вот упрямая девка!

— Ты мне мешаешь!

— И вовсе нет. Мне показывали, как ездить. Ты сам умеешь?

— Не дурней остальных, — внезапно понимаю, что не знаю, куда дальше ехать. Не по городу же?

— Дорога вниз идет, там котлован роют.

И точно! Прямо на урезе воды виднеется стройка. Видимо, сначала решили укрепить берег. Или возводят какую-то коммуникацию, например, для канализации.

— Поехали, держись!

Выжимаю сцепление. Как туго идет! Затем осторожно втыкаю первую передачу. Жмем на газ. Самосвал дергается и медленно, рывками трогается. В автошколе за такое начало уже поставили бы два и выгнали домой. Но мне все равно, я вцепился за руль и осторожно кручу. Ого, на нем стоит гидравлика. Боялся, что придется прилагать все силы. Скорости можно прибавить, мотор натужно ревет. Дурак, вторая скорость! Но сначала перегазовка или не нужно! У этих старых автомобилей свои траблы. Да черт с ним, поеду на первой, не хватило еще заглохнуть. По спине текут струйки пота. Наташка верещит:

— Держи правее, уходим!

— Смотри дальше что находиться!

Поправляю, мы катимся вниз, но мотор тормозит разгон, за это я спокоен. Но из-за неровного спуска не смотрю по бокам. И обзор сужен крутым спуском.

— Вот туда, правее, за кучей песка.

Точно! Берег и эти отвалы защитит город от взрыва. Лучше места не придумать. Становится немного легче. Самосвал с рычанием ползет вперед, переваливаясь на неровностях. Хочется глянуть, что там творится в кузове. Но некогда и страшно. Боже, как мне страшно. Руки дрожат, поджилки трясутся, держусь на адреналине. Что дальше делать не понимаю. Пот уже заливает лоб и лезет в глаза, но боюсь оторваться от руля. Черт, черт, еще немного!

Ехать всего было метров сто. Но они показались мне сотнями километров. Никогда еще в жизни я не был в таком напряжении. Спасибо вам, полурослики, за испытание. Как будто в аду побывал.

«Наташка!»

— Вылезай!

— Что?

— Открывай дверь и прыгай.

— Я тебя не брошу!

— Прыгай, дура! Там дверь не откроется. Я машину в песок воткну.

Наконец, доходит и пытается открыть дверь. То ли не за те ручки дергает, то ли заело, но открывается дверца не сразу. Я уже, отвлекаясь на нее, не замечаю, что из грунта на крутом берегу торчат швеллера. Все случилось вмиг. Девушка вылезла на ступеньку, смотря перед собой. Тяжелое железо бьет по двери, та ударяет по Наталье. Короткий вскрик и девушка исчезает. Я холодею. Неужели ее затащило под машину? Дверь не захлопнута, и в зеркало мне ничего не видно.

'Сначала дело!

Объезжаю кучу песка и вижу котлован. Ни техники, ни людей, на краю лежат бетонные конструкции. Выдыхаю. Повезло. Слишком поздно выжимаю тормоз и самосвал ударяется в стенку и глохнет. Жду взрыва и невольно закрываю глаза. Умирать не больно. Глубокий вдох и выдох. Все? Внезапно начинает болеть спина. Я ехал весь скрюченный, затем начали покалывать пальцы. Еле разжимаю их и разочарованно оглядываюсь. И это все? Или бахнет позже? В последний момент.

«Ты вообще дурак⁈ Живой, беги отсюда. Наташка!»

Выскакивая, за что-то зацепился и больно ударился о железо. Похоже, лицо расцарапал и руки. Немедля вскакиваю и несусь назад. Отбежав за насыпь, понимаю, что все. Я спасен, даже взрыв не страшен. Да и если бомба не взорвалась по пути, то, скорее всего, и позже не бахнет. Может, и вообще уже не боеготовая. Но сейчас важно не это. Кузнецову вижу сразу. Лежит ничком на грязном грунте. Как сломанная кукла.

— Наташа!

Горло тут же дала петуха. Ну зачем она села в машину? Дурочка моя ненаглядная. Ужас подталкивает вперед. Подбегаю и тут же одергиваю себя. Не хватать, действовать осторожно. Девушка застыла чуть на боку и тихо стонет.

— Жива! Сейчас девочка моя.

Перевернуть осторожно на спину. Ничего не трогать. Если есть переломы или внутренние повреждения, то это крайне важно.

— Ты как? Где болит?

Наташка что-то мычит, лицо бледное.

— Парень, парень! Ты что сделал⁈

Мужик в возрасте, одетый в спецовку бледнее мела. Смотрю на него, но мысли в голове не одной.

— Скорую. Нужно Скорую.

— Уже едет! Что с ней?

Поворачиваюсь. Народу прибавилось. Работяги, прохожие, что видели все. Кто смелее рванул сюда.

Какой-то мужчина в шляпе опасливо косится в сторону котлована.

— Она не бахнет?

— Да кто ее знает, но сейчас не страшно. Пацан, молоток! Увел опасность от людей.

— Герой!

— А вы трусы!

— Ты, дядя давай, не это.

— На тебя бы посмотрели.

Мне надоели пререкания:

— Скорая где? Девушке плохо!

Кто-то из прохожих наклонился и хотел потормошить Наташку, я яростно ударил его по рукам.

— Не трогать!

— Правильно парень говорит, — подбежавший первым мужик в спецовке трезво оценивает обстановку. — Отошли чуть подальше. Чего толпимся? Дайте воздуху девчонке.

Молодой парень, тоже в спецовке, успокаивает меня:

— Вызвали уже всех.

И сразу же послышалась сирена.

— Едут. Быстро, однако. Молодцы!

— Так Скорая же.

Я с ожиданием уставился на спуск. Но пока вижу там лишь синие фигуры. Милиция прибежала первой.

Впереди несется старший сержант.

— Что случилось, граждане? Нам сообщили, что бомбу нашли.

Мужик в спецовке кивает на меня:

— Пацан самосвал увез в котлован, сейчас не страшно. Но саперы нужны.

Милиционер быстро оценил ситуацию и послал напарника к машине сообщить по рации, сам же осторожно потрусил дальше к самосвалу, но вскоре вернулся сильно побледневший.

— Граждане, быстро покинули опасную территорию! С девушкой что? Ну-ка поднимите ее!

— Не трогай!

Чуть не ударил дурака, по лицу старшего сержант пробежала волна гнева.

— Товарищ правильно говорит. Девушка, возможно, получила травму. Живо все отошли.

Над Наташкой склонился молодой мужчина в белом халате. Я уже привык, что скороспомощники в зеленых или синих одеждах.

— Что случилось?

— Она готовилась прыгать из машины, как те швеллера ударили по дверце.

Медик поднимает голову и смотрит на меня:

— Что тут случилось? Ты ее знаешь?

— Неважно! Что с ней?

— Пока ничего не могу сказать. Если и есть повреждения, то внутренние, — он берет руку и слушает пульс. — А вот это плохо. У нас машина там застряла. Товарищи, помогите ее вытолкнуть. Нужны носилки.

— Чего стоим⁈ — милиционер получил команду и начал немедленно действовать. Но людям и не надо было указывать, уже бегут.

— Нужны доски, чтобы переложить на твердое. Тогда меньше шансов, что стронем перелом.

Медик удивленно обернулся и с интересом меня рассматривает.

— Студент?

— Да нет, школьник. Просто проходил курс тактической медицины.

— Чего-чего?

Вот я дурень, все в голове перемешалось.

— Военная медицина и оказание первой помощи. Историю люблю.

— Полезный предмет, — врач озабоченно щупает пульс. — Ну долго они там?

Затем он лезет в сумку и достает коробку со шприцем, затем какую-то ампулу. Быстро делает укол.

— Что с ней?

— Состояние шока нарастает. Есть проблема, похоже, нужна операция.

У меня падает сердце, и я валюсь на землю. Оказался не железным.

Резкий запах нашатыря приводит в чувство.

— Пацан, ты чего?

— Нервы у человека. Девка евонная.

— Держись, паря. Машина уже едет.

Рядом мужик в спецовке с досками. Их осторожно подкладывают под Наташку. Меня поднимают под руки и грузят в машину вслед Наталье. Перед тем как закрыли двери, успеваю заметить милиционеров, что прогоняют зевак со стройки. Наверху стоят машины с мигалками, бегают синие мундиры.

— Гони в первую! Надо сообщить по рации, пусть готовят рентген и операционную.

Сразу включается сирена. Наш микроавтобус, в котором я узнал РАФ-977, на подъеме опять застрял, но народ тут же его вытолкнул наверх. Когда я понял, что самое страшное позади, то тут же обмяк. Так, в прострации и доехал до больницы.

К Наталье меня не подпустили. Уже в машине ей что-то вкалывали и возились, потом сразу же срочно увезли на каталке. Затем на некоторый период я выбыл из пространства-времени. Откат от жутчайшей вкачки адреналина. Знакомые военные рассказывали, что в таких случаях помогает водка или секс. Но мне не светит ни то ни другое. Затем меня тормошили, куда-то повели и раздели. Наконец, оставили одного.

— Парень, ты как?

Напротив на стуле сел молодой врач.

— Да?

— На тебе лишь царапины, но глаза… мне не нравятся. Надо показаться специалисту.

Я колыхнулся и Вспомнил.

— Как она⁈

— Как мы и думали — внутренние повреждения. Но ничего опасного для жизни. Хорошо, что не трогали и не тормошили. Иначе ребро бы проткнуло легкое.

— Переломы?

— И рука с ногой. Вот повезло девчонке. Но ничего, молодая, быстро выкарабкается.

Затем какая-то тетка спрашивала наши имена.

— Кузнецова Наталья… Владимировна. Мама у нее в горисполкоме работает.

Медсестра охнула, а я на память назвал номер рабочего телефона Бестужева. Затем свой домашний. Но позже никак не мог вспомнить, как в такой стрессовый момент умудрился выискать в закоулках памяти именно эти номера. Затем меня повели на рентген и тщательно ощупали и обстукали. Позже в кабинет ломалась милиция, но ее вежливо послали. Видимо, милиционеры рассказали суть случившегося, потому что вокруг меня образовался как будто некий странный круг отчуждения. Нет, вовсе не враждебного. Но народ посматривал странно. Видимо, на героя я не смахивал. Обычный с виду пацан с поцарапанной мордой. И только когда приехали родители, я понял, во что вляпался. Черт меня дери! Если бы не те малыши, то никогда бы не бросился туда. Еще и Наташку покалечил. К дьяволу такое геройство!

Мама Зина была бледной и красными глазами, батя выглядел так, что краше в гроб кладут.

— Ты как, сыночек? Мне сообщили на работу. Что произошло? Говорят, бомба взорвалась?

Она сначала обняла меня, затем начала ощупывать и причитать. Отец молчал и смотрел странно. Я еле сумел выговорить:

— Я не мог иначе, там были малыши. Простите меня.

Затем внезапно осознал, что мог второй раз лишить этих хороших людей сына. Какой я все-таки эгоист! Да, мне дали вторую попытку, но эти люди не должны больше пребывать в горе. Кто-то там наверху дал им шанс на второго сына. И пусть эта версия бытия будет лучше той. Затем я заплакал. Я так не плакал с детства. Так мы втроем и рыдали, очищая души.