Ради жизни на Земле

Глава 2 Герои или параноики? Интернационал в ретро-авто

Земля, Женева, 2024 г.

Хотел бы я сказать, что это были самые длинные двенадцать часов в моей жизни. Но нет. Это были даже не самые неловкие двенадцать часов, хотя сидеть и ждать, то ли тебя поджарят, то ли арестуют — не особо приятный экспириенс.

Но в смерть я свою не верил, а если бы даже верил, не паниковал. Все там будем рано или поздно, так если все равно не избежать, уж лучше по достойному поводу. А где найти достойнее?

Ну и времени на самом деле особо не было. Кто думает, что так уж легко перенастроить параметры ускорителей по всей трубе, действуя только из одной точки (если что, контрольных пунктов на кольце четыре штуки) — пусть подумает еще раз. Я возился часов семь или восемь. Да еще и голодный!

Зная, что сидеть долго, мы прихватили с собой большую бутылку воды и еще одну бутылку — пустую. Это решило санитарные вопросы. Однако с едой вопрос обстоял хуже. У Тимофея в его портмоне лежало две пачки «Юбилейного», еще одну пачку крекеров мы достали из шкафа в кабинете, где сидели, и оттуда же прихватили кофе, сахар и сливки. Все. Впрочем, двенадцать часов можно все-таки потерпеть.

Но устал я после всей этой возни со щитками и автоматикой так, что упал бы и заснул прямо на голом железном полу. Однако Шнайдер показал мне подсобку — видимо, для наблюдателей-контролеров. В ней имелась низенькая кровать, которая складывалась в стену. Без белья и без одеяла, не знаешь, не догадаешься. Зато с мягким покрытием.

— Я тут уже подремал, пока ты возился, — сказал он. — Теперь твоя очередь.

— Да ты не шпион, а прирожденный завхоз, — пробормотал я, вытягиваясь на этом топчане. — Может, еще и одеяло найдешь?

Спецслужбист хмыкнул, открыл шкафчик с аптечкой и достал оттуда тонкое фольговое антишоковое одеяло.

— Ну я ж говорю… — пробормотал я, натягивая его на себя и проваливаясь в сон.

С одеялом как-то уютнее.

Проснулся я за два часа до начала эксперимента, если верить моим часам. Шнайдер обнаружился за откидным столиком в той же подсобке — что-то мудрил на нем.

— Ты чего делаешь?

— Пасьянс раскладываю.

— Так у тебя и карты есть?

Тот только плечами пожал.

— В сумке были.

— Блин! А второго коллайдера там у тебя нет?..

Шнайдер хмыкнул, полез в свое портмоне и достал оттуда календарик, на обороте которого зеленела карта Швейцарии с нанесенным поверх географических названий контуром Большого Кольца.

Мы с ним хохотали так, что эхо грохотало в огромном детекторном зале АТЛАС.

А он, если что, реально огромный. Высотой как небоскреб. Сами детекторы тоже чрезвычайно велики. Выглядят они как неподвижные мельничные жернова со множеством лопастей, занимают огромное пространство, сверху над ними галерея, на которую и выходит лифт. Из-за громадности этого зала я и провозился так долго. Мне приходилось заниматься каждой группой соленоидов в отдельности, даже спускаться с галереи вниз, потому что кое-какие настройки можно переключить именно там. А кроме физического напряга был еще напряг умственный. Да, память у меня отличная, и я смог сделать то, для чего большинству потребовалась бы инструкция или хотя бы краткий конспект. Однако напрячься пришлось по полной! Неудивительно, что я после этого отрубился, несмотря на нервяк.

А впрочем у меня нервная система в этом отношении прямо очень удачно устроена: когда я нервничаю, мне заснуть даже проще, чем когда я спокоен. То есть пока работаю и сконцентрирован на задаче — все прекрасно, как только задача решена — тут же рубит в сон. Иногда это мешает, но чаще, наоборот, полезно. Вот как сейчас.

А последние два часа мы с Тимом играли в карты. Честно говоря, та колода, которая нашлась у него в сумке, не сильно подходила ни для покера, ни для преферанса — рубашки совсем уже истрепались, после одной-двух прокруток карты запоминались влет. Но мы выкручивались, как могли. Розданные карты закрывали руками, а общие карты прикрывали листком бумаги.

— Для чего ты ее таскаешь, такую истертую? — даже проворчал я. И тут же укорил себя: хорошо хоть, такая нашлась, чего претензии человеку высказываешь?

— Это для мафии. Там же карту сразу прячешь, не видно.

— Это ты с кем? — не понял я.

— Мы в моем отделе играем, когда делать нечего. У нас иностранцы все, но я научил — и пошло.

Системы вокруг нас начали оживать и активироваться еще за пару часов до начала эксперимента — как раз когда я проснулся. Но сразу скажу, что особой зрелищности предусмотрено не было. Это же не голливудское кино и не китайский автомобиль: никаких вспышек и светодиодов, рисующих красивые узорчики. Ничего даже в движение не пришло, никакого движения гигантских лопастей. Просто врубились моторы и вентиляторы холодильных и вентиляционных установок. Шум оборудования становился все сильнее, повеяло горячим воздухом.

— Нас здесь не расплавит⁈ — крикнул мне Тимофей (уже приходилось кричать).

— Не должно!

У детекторов не рекомендуют находиться людям, но не потому, что это так уж опасно, просто обстановка не самая комфортная. Ну и вход сюда строго ограничен, по пропускам. В основном либо обслуживающие инженеры, либо — в редких случаях — пускают кого-то из особо отличившихся физиков на фоне пофотаться. Пару раз, говорят, водили на экскурсии школьников, чего-то особо эффектно выигрывавших — естественно, французских или швейцарских.

Взвыла сирена, значок «выход» замигал, и приятный женский голос автоматики начал обратный отсчет до начала эксперимента.

На цифре «пять» я вдруг понял, что, возможно, сейчас умру, и мысленно попросил прощения у мамы и у деда. Я вроде как их пытаюсь спасти, но… Дед-то у меня крепкий, до сих пор по утрам бегает. Да и не сказать, что питает ко мне какие-то особо нежные чувства: постоянно то так, то эдак норовит поддеть, что я все же в армию не пошел. А вот мама… У нее проблема с давлением и сердце не очень. Как там она без меня?

И вообще накрыло страхом и обидой пополам: как умирать? Мне⁈ Такому молодому, стоящему на пороге удивительных открытий⁈ Да что там, я ведь так и не женился, детей не завел — а ведь собирался! Ну, не в смысле собирался, что реально какие-то усилия в этом направлении предпринимал с тех пор, как расстался с моей самой длительной девушкой, но так в целом. У Тима хотя бы кто-то останется после него…

М-да, вот уж утешительная мысль — двое детей без отца и вдова!

Нет, рано нам умирать. Будем надеяться на унижение и сравнительно небольшой тюремный срок! Да и просто как-то приятнее жить в мире, где никто не планировал применять неиспытанное летальное оружие массового поражения против крупнейшего в Европе мегаполиса. Может, нас на каких-нибудь высокопоставленных украинцев выменяют…

Я сильнее сжал пальцами металлические перила галереи — и вдруг мир вокруг меня мигнул.

Не я мигнул — именно мир вокруг меня. Вдруг оказалось, что я стою, сжимая ярко-красную трубу где-то в метр длиной, среди высохшей желтой травы. Над головой — мрачное серое небо, по которому быстро несутся облака. Температура воздуха — градусов десять. Одетый в джинсы и легкий джемпер (в помещениях по европейской привычке грели неважно, максимум восемнадцать давали), я тут же ощутил приличный такой холодок. Не замерз, нет. Просто стало прохладно. Значит, не больше пятнадцати градусов тепла, а скорее — двенадцать или тринадцать. Даже при моей неплохой закалке (еще одна дедова привычка) пора бы куртку накинуть.

Я повертел головой — и наткнулся на удивленный взгляд Тимофея, который стоял рядом, только с пустыми руками. Зато, когда я опустил взгляд, то обнаружил, что под ногами у нас — примерно два квадратных метра железного пола галереи. Офигеть.

И тут же с неба начали падать железяки!

— Ложись! — заорал Тимофей.

Мы с ним упали на землю, закрыли голову руками — а больше сделать было нельзя, потому что ни укрытия, ни оврага какого-то рядом не просматривалось. Вокруг нас, между тем, свистел железный дождь. Обломки, крупные и мелкие, падали, врезаясь в мягкую землю, в том числе с высоты многоэтажного дома — и нам очень, очень повезло, что ни одна не засадила нам по затылку и вообще не нанесла серьезную травму! А то, пожалуй, история хотя бы одного из нас могла там и закончиться.

Меня, правда, что-то ударило по лодыжке, оставив синяк, а Тиму прилетело по рукам, закрывающим голову, и нас обоих изрядно присыпало землей — но это уже пустяки.

Впрочем, этот железопад быстро кончился. Полежав немного для безопасности, я крикнул:

— Тим! Ты жив!

— Даже и не знаю, что тебе ответить, — задумчиво протянул спецагент. — Ты же у нас вроде физик? Вот ты и разбирайся.

— Тьфу на тебя! — я действительно сплюнул: земля в рот попала. — Ты что, считаешь, что мы в загробный мир попали?

— Не исключаю.

Мы встали и отряхнулись. Теперь у меня появилась возможность оглядеться, и я увидел, что мы находимся на невысоком холме, вокруг — такие же очень пологие холмы, заросшие желтой травой, дальше к горизонту — обширная водная поверхность, то ли море, то ли озеро, то ли даже широкая река, хрен разглядишь.

— Если это загробный мир, то какой религии? — пробормотал я.

— Я агностик, — пожал плечами Шнайдер. — Но крещеный.

— Я, в общем, тоже… Не особо в этом разбираюсь. На рай не похоже. Или на Вальгаллу.

— А я бы съел жареной свинины.

Мы переглянулись — и заржали. Не столько от шутки, которая явно того не стоила, сколько от сброса нервного напряжения.

Хохотали довольно долго и довольно нервно, но, когда все же отсмеялись, я стал прикидывать.

Чем-то мне не нравилась окружающая обстановка. Серое небо, сильный ветер, желтая трава, погода… Что-то это мне напоминало. Читанную в детстве книгу, что ли? Мир после атомной войны, когда в атмосферу поднимается густой пепел — вот как он мог бы выглядеть. Когда солнце не показывается месяцами, небо желтое, холодно, растения гибнут, а вслед за ними и животные.

Тут тучи на небе разошлись, мелькнуло солнце, мазнув по нам теплым пятном, и клочок ярко-синего неба.

— Осень, — сказал Шнайдер. — Смотри как низко, а ведь это почти полдень.

Прикинув положение светила на небе, я согласился — и тут же ощутил облегчение. Просто осень! Но теплая, явно не самый конец ноября и уж тем более не первое декабря, из которого мы перенеслись. Что-то я слишком мрачно был настроен. Последствия ядерной войны сразу себе навоображал…

Кажется, Тимофей подумал о том же, потому что на лице у него отразились сложные чувства.

— Как я понимаю, квантовая телепортация сработала, — пробормотал он, — на макроуровне. Мы куда-то перенеслись. Скажите мне, господин специалист по физике частиц, куда именно?

Я пожал плечами.

— Черт его знает. Но если это центр Москвы…

Тут мне стало нехорошо. Судя по выражению его лица, Тимофею тоже.

Не знаю уж, увлекался ли Шнайдер научной фантастикой или просто прокручивал разные варианты игр со временем в голове, но ответ напрашивался: ему мы оказались где-то в районе Арбата или тех же Патриков, значит, мы либо раньше, чем восемьсот с лишним лет в прошлом. Или позже, чем… сколько в будущем? За сколько времени должны стереться даже малейшие следы человеческого жилья? Понятно, что ни сотней, ни двумястами годами тут не отделаешься. А то и тысячей. Парфенон, вон, до сих пор стоит. Правда, я читал, там какие-то особо благоприятные условия.

— Отставить панику, — сказал я дедовским, немного злым голосом.

— Я и не паникую, — заметил Шнайдер.

— Это я себе… Так, нам либо нужна точка повыше, чтобы осмотреться… но я такой не вижу… либо пойдем к воде.

Тимофей кивнул, не ставя под сомнение мое право командовать — или просто соглашаясь с логикой действий.

Мы начали спускаться с холма, обходя местами сильно нагревшиеся куски металла, держа курс в ту сторону, где ярко блестела на солнце водная поверхность. Но дойти мы туда не успели. Потому что в низине наткнулись на вытоптанную дорогу — или, скорее, тропу — со следами колес с большими протекторами. То ли на подготовленном внедорожнике кто-то проезжал, то ли вообще на тракторе. В какую сторону, правда, идти, было непонятно, но мы не стали менять общее направление и скоро наткнулись на шоссейную дорогу.

Отличную такую дорогу, роскошную прямо: гладкий-прегладкий асфальт, ровнейшая разметка… Что ж, не дремучее средневековье, уже легче.

— Предлагаю по-прежнему двигаться в сторону воды, — сказал Шнайдер, — там может быть туристическая инфраструктура.

— Погоди, — я присел на корточки, потрогал разделительную полосу. — Ничего странного не видишь, разведчик?

— Я тебе уже говорил, я не…

Шнайдер опустился на корточки рядом.

— А. Да.

Полоса была не нанесена поверх асфальта краской, а как будто в него вмурована. Она еще и слегка светилась, это было видно, стоило чуть прикрыть ее ладонью. Да и сам асфальт… Не зеркальный, конечно, и не скользкий, но по гладкости он на ощупь сильно отличался от привычного мне. Скорее линолеум, чем асфальт.

— Будущее, — сказал я. — В принципе, и раньше можно было догадаться. Путешествия в прошлое ОТО эксплицитно запрещает, а в будущее — нет. Я просто растерялся ненадолго.

— Насколько в будущее? — уточнил Шнайдер.

— Ну, если это Россия, то лет на сто, не меньше, — сказал я. — Или двести. Сколько нам нужно, чтобы гиперкомпенсировать национальную травму насчет плохих дорог? А если какая-нибудь Замбия, то сам считай.

— В Замбии осенью теплее. А для зимы солнце не там.

Я попытался прикинуть, как высоко поднимается солнце зимой в субтропической зоне, и решил, что Тимофей прав — оно должно быть выше. Так что мы далече от экватора.

И тут рядом с нами остановился автомобиль. Не флаер какой-нибудь, нет, обычный электрокар, и даже не зализанный до полной капельности. Наоборот, если бы не светодиодные фары и большой размер, я бы счел, что это что-нибудь довоенное. В смысле, построенное до Второй мировой. Круглые крылья, нос «чемоданчиком»…

«Будущее, — подумал я. — И стиль ретро тут в моде».

Из-за руля выскочила девчонка лет четырнадцати, одетая в длинную воздушную юбку, украшенную кружевами футболку и с диким количеством кос, в которые были по-настоящему вплетены ленты. «Ну, — подумал я, — по крайней мере, европеоидная раса все еще существует». Девчонка была явно белокожей, относительно славянской внешности — хотя что такое «славянская внешность», я так никогда и не понимал, хотя сам вроде как отношусь к ярко выраженному типу. Только что не блондинка: волосы темные.

— Господа, вам плохо? — спросила она по-русски, но с каким-то странным акцентом. — Или наоборот, слишком хорошо?

«Благополучное будущее, — подумал я. — Девчонка не боится посторонних мужиков!»

— Здравствуйте, — сказал Тимофей. — Нам бы попасть в ближайший город. Мы потерпели аварию.

— А где ваша машина? И почему спасатели не прилетели?

— Мы разбили все средства связи.

— Не может быть! — глаза у девчонки сделались круглые-круглые.

— Но это так, — сказал Тимофей. — Иногда бывает.

Почему-то это так напугало девочку, что она сделала шаг назад к автомобилю.

Залезла назад на переднее сиденье. Тронулась с места. Машина вильнула, объезжая нас, и снова заняла полосу. Поехала. И вдруг замерла, мерцая задними фарами. Хлопнула задняя дверца, и на дорогу вдруг вышли двое. Очень колоритные двое, я аж охренел.

Один — высоченный негр в легком «клубном» пиджаке, рубашке, брюках и шейном платке. Все — нежно-сиреневое, только платок пестрый. И какого-то слегка непривычного кроя: ну не разбираюсь я в моде! Другой — не такой высокий, но тоже немаленький кавказец с фактурным носом, одетый в растянутые треники и майку. Негр молодой, старше девчонки едва ли лет на десять. Кавказец — пожилой, с седыми висками.

— Простите, — сказал негр очень культурным тоном на куда более чистом русском языке, чем говорила девчонка: она слегка проглатывала гласные и жевала слоги, а этот разговаривал, как диктор на радио. — Нам с папой показалось по вашей речи, что вы, возможно, участники гериатрической программы. Не откажите, пожалуйста, сообщить свои имена, фамилии и город проживания? Если вы ощущаете дезориентацию и не вполне понимаете, где находитесь, мы будем рады связаться с вашей родней и полицией и помочь вам.

А-хре-неть.

— Ага, — сообщил кавказец в трениках. — Давно я такого московского прононса не слышал, как у него вот! — и ткнул пальцем в Шнайдера, очень невежливо.

Кстати, он говорил с легким «кавказским» акцентом.

Я снова ощутил легкое дежавю, будто оказался в старой фантастике. Папа-кавказец, сынок негр, дочка-белая… или она не дочка? А кто? Между ней и негром совсем небольшая разница в возрасте, и вряд ли такую пигалицу отпустили бы в поездку с посторонними мужчинами. Так что она кавказцу либо дочь, либо племянница.

Однако мой спутник воспринял это совершенно нормально.

— Я действительно не понимаю, где нахожусь, и ощущаю легкую дезориентацию, — согласился он. — Меня зовут Тимофей Витальевич Шнайдер.

— Год рождения? УИН?

— Год рождения тысяча девятьсот восемьдесят восьмой… Номер паспорта сказать?

Негр, который уже достал из кармана сотовый и начал что-то набирать на экране, бросил на Тимофея полный изумления взгляд.

— Какого паспорта?

Кавказец крякнул.

— Эк вас разобрало! — сказал он.

Негр вздохнул.

— Ладно, давайте я вас сфотаю, — сказал он, причем «сфотаю» в его устах прозвучало абсолютно естественно, несмотря на прочую архаику. — Поисковику достаточно.

Он действительно сфоткал Шнайдера, потом меня.

— Кузнецов Иван Петрович, — представился я. — Тысяча девятьсот девяносто первый.

Охренеть, мы попали в светлое будущее, где людей, видимо, мощно омолаживают, и нас приняли за старичков, сбежавших из местного дома престарелых! Прямо… прямо…

Блин, а ведь круто, если так! Мои личные трагедии побоку — я даже не представляю, какой исход для нашей страны и планеты мог бы оказаться лучше!

Или… или нет никакой личной трагедии? Может, мама умудрилась дожить до этой их «гериатрической программы»?

Хотя погодим делать выводы. Вдруг эти двое мошенники. Вдруг я вообще брежу. Или еще что.

— Запускаю поиск, — сказал негр. — Простите, я не представился. Меня зовут Боливар, фамилия Кабидзе. А это мой отец, Георгий.

Передняя дверь машины, водительское место, опять хлопнуло.

— Пап, ну что ты со своими церемониями! — воскликнула девушка. — Если они правда гериатрики, их же в машину надо, замерзнут! Один на переднее сиденье, другой к вам как раз влезет.

Я думал, ей ответит кавказец. А к ней обернулся негр.

— Приличные юные дамы и господа не перебивают родителей, — сказал он спокойным тоном. — Но сердце у тебя на месте, молодец.

Затем обратился к нам.

— Приглашаю вас занять места в машине, если не возражаете. На улице действительно несколько свежо.

Тут он поглядел на экран своего телефона и сказал:

— Отлично! А вот и родственники ваши отыскались!

Чего?

— Наши родственники? — спросил я, обмирая.

Неужели мама правда дожила⁈

— К сожалению, не ваши, — покачал головой негр. — А Тимофея Витальевича. Найден один ближайший родственник — сын, Шнайдер Снег Тимофеевич. Сейчас система разыщет его номер и свяжется.

Снег?

— Но моего сына зовут не так, — сказал Тимофей очень спокойным тоном. — Наверное, какая-то путаница.

— Ну, не он, так значит, с полицией свяжемся, — сказал Кабидзе-старший. — А пока в самом деле ныряйте-ка в машину, согрейтесь.

Мы уселись в машину ждать. Странно она выглядела изнутри: очень просторная, как будто кроме стенок ничего не было. Вместо руля — пульт, причем водительское место ничем не отличалось от переднего пассажирского, там пульт был такой же. Да и отдельных мест ни спереди, ни сзади не было — диванчики. Ремни безопасности, правда, имелись, но они перемещались в пределах сиденья. Можно было пристегнуться с краю и сесть в середину, как-то это хитро было реализовано. В машине было чисто и приятно пахло.

Негр Боливар тем временем показал Тимофею данные этого самого Снега Шнайдера: год рождения и фотка. Год рождения значился: две тысячи сорок третий. Но на фотке…

— Точно не мой сын, — пробормотал Шнайдер.

— Но похож-то на тебя, — заметил я.

Точно, похож. Нижнюю половину лица закроешь — вообще точь-в-точь Тимофей. Постарше только, на фото ему было лет сорок. Но подбородок с «лишней» ямочкой и форма рта другая. Опять же, волосы гораздо темнее.

— Мой сын выглядел совсем иначе, и его звали Виктор. Так что внуком этот человек тоже быть не может — отчество не подходит, — так же тихо и совершенно спокойно проговорил Шнайдер.

— Что-то странное… — задумался тем временем Георгий Кабидзе. — Это ж сколько вам лет, если у вас ребенок такой даты? — он поглядел на Тимофея с какой-то подозрительностью. — Не бывает таких гериатрических программ! Если б вы сказали, что сами с сорок третьего года, я б еще, может, поверил — и то с трудом! Я-то сам с семидесятого. Наверное, ошибка.

Я хотел было сказать, что ребенок мог поменять себе имя в честь отца — пришло мне такое дикое соображение. И это, значит, все же внук. Но тут телефон негра зазвонил.

— Да? — спросил он. Потом: — Здравствуйте.

Какое-то время слушал — я слышал только неразборчивое бу-бу-бу в трубку. А потом негр сказал:

— Это полиция. Вертолет через десять минут будет здесь. Сказали ожидать.

— А Снег Шнайдер? — уточнил я.

— Не знаю, видно, вызов на полицию переметнулся, — пожал плечами Боливар. — Такое бывает, если вас подали в розыск, а родные сами трубку не берут.

— Ничего себе! — сказал Георгий Кабидзе. — Аж на вертолет расщедрились! Тут до города-то ехать минут пятнадцать, могли бы попросить довезти до участка!

— А вы совсем-совсем ничего не помните? — участливо спросила у меня девочка.

Мне захотелось снова нервно заржать, но я только улыбнулся.

— Почему, я помню многое. А вот какой сейчас год — понятия не имею.

— Так семидесятый! — воскликнула девочка.

Всего пятьдесят лет прошло? Мама, в принципе, могла и дожить… Но что-то не складывалось. Не верил я в такие успехи через пятьдесят лет. Так, и ведь Кабидзе-старший только что сказал, что он сам «с семидесятого». А Снег родился в сорок третьем — и ему не меньше сорока на вид…

— Простите, а полную цифру можно озвучить? — спросил Шнайдер, которому пришла в голову та же мысль.

— Под путешественника во времени косишь? — фыркнул Георгий Кабидзе.

— Две тысячи сто семидесятый, — сказал вежливый негр, поглядев на папашу с укоризной.

Сто пятьдесят. Точнее, сто сорок шесть. Ясненько.

Вот это попал так попал.