"Фантастика 2026-24". Компиляция. Книги 1-25

Пролог

Жизнь, кажется, не готовила меня драться с магически одаренным Гитлером!

Я думаю об этом, пока брожу в Мюнхене вокруг здания Фюрербау. Ну, и еще немного о том, что здание, где должны встретиться три премьер-министра, один рейхсканцлер и один президент, могли бы охранять и получше!

Серьезно, брожу вокруг уже минут пять, а мной до сих пор никто не заинтересовался — ни в профессиональном смысле, ни в том, в каком мужчин может заинтересовать молодая блондинка в платье и шали.

Внутри тем временем совещаются лидеры Германии, Франции, Великобритании и Италии. А на задворках топчется делегация Чехословакии. Именно ее судьбу должны решить в Мюнхене.

И я уже знаю, что после сегодняшнего совещания, которое в нашем мире получило название «Мюнхенский сговор», нацистская Германия заберет себе Судетскую область с кучей военных заводов, промышленных предприятий и потенциальных солдат — а потом начнет Вторую мировую войну.

Какое-то время я надеялась, что обойдется. Помнила, что в нашем мире Мюнхенский сговор случится раньше — в сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

Но нет. Сейчас август тысяча девятьсот тридцать девятого, и лидеры стран все же собрались в Мюнхене и планируют распил Чехословакии, а я…

Я проверяю маленький дамский пистолет в кармане платья. Секунду мечтаю о том, как было бы здорово взять вместо него АК. Увы, времена не те — немцы еще не привыкли видеть русских с автоматами, даже если это девица. Заметут-с.

Потом поднимаю голову, еще раз осматриваю здание Фюрербау. Планировку я помню, знаю, за каким балкончиком должны собраться первые лица. Добраться туда несложно — технически. Охрану должны были отозвать работающие в окружении Гитлера антифашисты.

«Должны были». По спине пробегают мурашки.

Осматриваюсь, убеждаюсь, что никого нет. Подтягиваюсь, забираюсь на подоконник первого этажа. Решетки на окнах — мечта домушника, ползу по ним дальше. Добираюсь до нужного балкончика, залезаю, выпрямляюсь и…

И встречаюсь взглядом с чужими, изумленно распахнутыми глазами.

Глазами Адольфа Гитлера.

Меня пробирает холодом. Живое лицо отличается от растиражированных фотографий, но не узнать его невозможно: усы, пробор, сами черты лица. Глаза только голубые, а мне почему-то помнилось, что были карие. Какая-то была байка эту тему: что он ненавидел евреев, а сам был темноволосым и темноглазым. Врут, получается.

Плевать! Подумаю об этом потом! У меня всего пару секунд. Потом растерявшийся фюрер придет в себя и…

Не важно!

Усилием воли стряхиваю с себя странное, непривычное оцепенение. Вытаскиваю пистолет из кармана, снимаю с предохранителя, поднимаю руку и…

… и застываю, как муха в янтаре, не в силах отвести взгляд, не в силах даже опустить веки!

Проваливаюсь в горящие голубые глаза, тону в озере, залитом бензином, и не могу выбраться.

— Wirf! — слетает с чужих губ.

«Бросай»! Я разжимаю пальцы, подчиняясь чужой, злой воле. Пистолет падает, чудом не попадает мне по ноге, и я снова застываю. Двинуться невозможно — я не могу выбраться из плена собственных мыслей, а что-то внутри головы кричит, что нельзя, нельзя, нельзя причинять этому человеку вред.

Спустя безнадежно-долгую секунду я понимаю: это магическое воздействие. Кажется, мне уже доводилось переживать что-то подобное, схлестнувшись с Григорием Распутиным, но тогда это ощущалось как «паутина в мозгу», а здесь — целое озеро, и оно горит. Как выбраться⁈ Как сбежать⁈ Как… да и стоит ли это делать, если вот он, мой фюрер, напротив? Зачем думать, он уже подумал обо всем и все решил! Мне достаточно сделать, как он сказал! Опустить руки, перестать барахтаться в озере, глотнуть горящий бензин, утону…

— … — звучит чей-то голос. — … !

Гитлер отвлекается, и меня выбрасывает в реальность. Наклоняюсь, пытаясь подобрать пистолет, но пальцы разжимаются — тело все еще подчиняется отданному приказу.

И времени у меня — пара секунд.

Часть 1 Детский мат. Глава 1.1

Что делать?

Мысли все путаются после воздействия, и я с трудом вспоминаю про дымовую шашку в кармане. Магически обработанную — не нужно зажигать вручную, достаточно выдернуть чеку. Хоть бы товарищи, с которыми я договаривалась насчет сегодняшней авантюры, не забыли приоткрыть форточку!

Вытаскиваю шашку, выдергиваю чеку, и, убедившись, что форточка открыта, забрасываю в комнату. Теперь — бежать. Лезть по карнизу к удобному спуску времени нет, и я свешиваюсь с балкончика, нахожу ногой решетку на окне первого этажа, лезу вниз. Мимолетно отмечаю, какая прекрасная находка эти решетки на окнах, спрыгиваю на землю, бегу.

Сколько времени до того, как начнется погоня? Другие участники заговора попытаются этот процесс задержать, но надолго ли?

Бегу, а как только здание Фюрербау скрывается из виду, перехожу на шаг. На вечерних улицах Мюнхена не так уж и много людей, но все-таки лучше не привлекать внимание. Надеюсь, Гитлер не запомнил мое лицо, а то поездка в Германию станет гораздо насыщеннее.

Убедившись, что погони нет, а, значит, товарищи по антигитлеровскому заговору все же принесли какую-то пользу, решаюсь вернуться в гостиницу. Шаль бы еще выкинуть, но сделать это незаметно не получится. Ладно, потом разберемся.

Что сказать? Не знаю насчет роли личности в истории, а роль попаданки в истории пока весьма скромная.

Итак, тысяча девятьсот тридцать девятый год, август. В моем мире в этом время фашисты готовились к нападению на Польшу, а здесь они еще телятся с Мюнхенским сговором. Признаться, какое-то время я даже надеялась, что в этом мире до этого не дойдет. А потом не дойдет и до Второй мировой войны… как же! Совершенно очевидно, что и здесь все движется прямо туда.

События, как я вижу, пока отличаются незначительно. Да, обошлось без Зимней войны, зато проблемы с Японией начались гораздо раньше. Так что на Дальнем Востоке сейчас жарковато.

В Германию меня, кстати, занесло случайно. Три недели назад Степанов получил телеграмму, что обосновавшийся в пригороде Мюнхена великий князь Николай Михайлович, при смерти и желает попрощаться с приемным сыном. Светлость мигом собрался в поездку, а я увязалась с ним официально для моральной поддержки, а неофициально — с мыслью стакнуться с местной оппозицией и попытаться ликвидировать Гитлера.

Еще по своему миру я помнила, что его политика нравилась далеко не всем. Учили мы это как-то мельком, но учили — а все знания, полученные на лекциях, со временем стали всплывать в моей памяти с такой ясностью, которой никогда не было в моем мире. В отличие от личного, к сожалению. То есть я помню, что была замужем и имела детей, но все связанные с этим эмоции, чувства и переживания словно затерты мокрой тряпкой. Видимо, какая-то защитная реакция психики, потому что личные воспоминания старой Ольги, в чьем теле я оказалась, имеют обыкновение падать как снег на голову. В такие моменты мне хочется найти какого-нибудь психолога, специализирующегося на попаданцах, но это точно из ряда фантазий.

Так вот, про Гитлера. Известно, что заговоры возникали даже в его собственном генералитете. Один из них сложился как раз в районе Мюнхенского сговора под руководством подполковника Ханс Остер. Вот на него-то я и вышла — и оказалась разочарована.

Мало того, что господа заговорщики мялись и не могли решить, что делать с самим фюрером, они еще почему-то считали, что Англия и Франция не дадут ему растерзать Чехословакию и забрать столь желанную Судетскую область! Якобы какой-то из заговорщиков, забыла, кто именно, имел контакты с англичанами, и те обещали жестко ответить на территориальные притязания Гитлера. Предполагалось, что это поставит его перед необходимость отступить либо развязать войну, в итоге авторитет фюрера упадет, что позволит сместить его, не развязав гражданскую войну.

Ну что сказать? Жизнь еще не научила Остера не доверять британцам. Когда выяснилось, что лидеры Франции, Италии и Великобритании едут подписывать некое соглашение, заговорщики сразу пали духом.

Авантюрный план, включающий «штурм» Фюрербау через балкон, был состряпан буквально на коленке. Я подписалась на это только из-за того, что заговорщики уже пали духом. Ну и потому, что светлость отбыл на похороны, а то черта с два он разрешил бы так рисковать.

На самом деле, надежда сорвать хотя бы Мюнхенский сговор у нас была. Расчет был на то, что лидеры стран будут заняты переговорами, а подкупленная охрана сделает вид, что не обращает внимание на подозрительных девиц.

«Вы просто бросите туда дымовую шашку, вам даже не потребуется стрелять! Все остальное мы сделаем сами». Основной расчет был на то, что лидеры стран будут заняты соглашением, и им будет не до рассматривания окон.

Предполагалось, что я кину шашку и убегу, генералы поднимут тревогу, Фюрербау эвакуируют вместе с иностранными гостями, Гитлеру из-за этого внезапно поплохеет… в общем, план казался совершенно сырым еще тогда.

И я абсолютно уверена, что теперь Остер и остальные точно дадут отбой и залягут на дно.

Совершенно не помню, что случилось с этим планом в нашей реальности, но тоже какое-то фиаско.

Глава 1.2

Возле гостиницы уже какие-то люди в форме, и я не рискую заходить с главного входа. Совсем непохоже, чтобы они уже искали меня, но мало ли что! Лучше обойти, зайти с черного хода, подняться к себе на пятый этаж и открыть дверь ключом.

Номер у нас из двух комнат и ванной. Оформление строгое, серьезное, никаких там рюшечек и чего-то подобного — сплошное коричневое дерево. В одной комнате кровать, во второй — диван и стол для работы. Из украшений только картина на стене — какой-то суровый осенний пейзаж.

Степанова, кажется, еще нет. По крайней мере, его вещи как лежали, так и лежат — хотя, по моим подсчетам, он уже должен был вернуться. Похороны Николая Михайловича должны были состояться утром, потом, во второй половине дня, поминки, и мне совершенно непонятно, для чего ему задерживаться дольше необходимого. Есения, наверно, сейчас пьет ему кровь и делает виноватым во всех грехах.

«Оленька, я очень прошу вас остаться в Мюнхене», — сказал светлость, когда мы только узнали про смерть его приемного отца. — «Мне бы хотелось, чтобы похороны обошлись без драки, а если вы поедете, это будет затруднительно».

Вот и где он? Кажется, драка все-таки состоялась. Хотя нет, это же светлость, он не бьет морды, а сразу шлет вызов. По мелочам не разменивается.

Я раздеваюсь, иду в ванну. Но стоит лечь в воду, как в номере раздаются чьи-то шаги, стук, а потом голоса. Сначала на немецком — кажется, это голос Степанова, он знает немецкий — и потом и на русском:

— Повторите еще раз, в чем именно вы подозреваете мою беременную жену⁈

Приплыли! Заворачиваюсь в полотенце, высовываюсь и вижу, как Степанов в черном траурном костюме переговаривается с двумя полицаями в форме через приоткрытую дверь. Уже на повышенных тонах!

Светлость поворачивает голову, бросает на меня быстрый внимательный взгляд. Подхожу к нему, беру за локоть, прижимаюсь к боку:

— Ой, я даже не слышала, как вы пришли! Что-то случилось?

Полицаи смотрят на меня, и светлость тоже. Что они видят, примерно понятно: влажные светлые волосы, розовую после ванны кожу и махровое полотенце, закрывающее все лишнее от груди до бедра. А может, и не лишнее как раз.

— Господа осматривают дома и гостиницы в поисках некой женщины славянской внешности в платье и шали, — сдержанно поясняет светлость на русском. — Якобы она куда-то залезла и даже стреляла.

— Ой! Какой ужас! А они теперь, получается, решили проверить под это дело всех голых баб?

Судя по лицам, как минимум один из полицаев знает русский, но светлость все равно переводит мой вопрос на немецкий. Да еще и добавляет что-то от себя. Про жену, да. Его, Степанова, голую жену.

Полиций отвечает уже в другом тоне. Я понимаю примерно одного слово из трех, и светлость расшифровывает.

— Не волнуйтесь, Оленька, нравственность Мюнхена вне опасности. Ходили по гостиницам, спрашивали про русских, и насчет вас им сказали, что вы вышли на прогулку около часа назад и до сих пор не вернулись. Вот господа и решили подняться, узнать подробности.

Странно, чего подниматься, если меня нет в номере? Судя по всему, на меня хотели устроить засаду. Посмотреть, во сколько я вернусь, и допросить. Логично, если я такая одна. В нашей гостинице действительно не так уж и много русских, но сколько их всего? Это они так весь Мюнхен будут обшаривать?

Но спрашиваю я не это, а другое:

— А что случилось-то? Что-то серьезное?

Полицаи говорят, что не стоит беспокоиться, я все прочитаю в завтрашних новостях. Они даже извиняются на прощание!

Степанов закрывает дверь номера на ключ и прислоняется к ней спиной. Теперь, когда опасность миновала, он выглядит расстроенным и уставшим. Черты лица заострились, светлые волосы в беспорядке, под глазами пролегли тени. Какое-то время он стоит, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, а о потом шагает ко мне.

— Оленька, вы…

— Так, подождите. Давно я беременна, интересно? — шепотом уточняю я. — До сегодняшнего дня ничего подобного еще не было!

— Думаю, когда-нибудь это должно случится. У меня, конечно, до этого еще ни разу не доходило, — он мягко улыбается, но потом снова становится серьезным. — Ну, Оленька, а теперь расскажите, куда вы опять залезли, и почему вас ищет полиция.

Скрывать такие вещи от Степанова глупо. Я рассказываю и получаю совершенно справедливую выволочку за бестолковость. Со всеми положенными в таких случаях взглядами, с «Оленька, это совсем на вас не похоже!» и так далее.

— И даже не пристрелили, зря лазали, получается! — можно подумать, это возмущает светлость больше всего, но нет. — Даже если бы пристрелили, это того не стоит! Не хочу даже думать о том, что будет, если вас схватят!

На этом месте очень хочется начать рассказывать Степанову про все ужасы, которые только можно было предотвратить, но я сдерживаюсь. Во-первых, светлость прав насчет бестолковости и плана, собранного на коленке, а, во-вторых, он все равно не сможет долго сердиться.

Светлость снимает траурный пиджак, садится за стол, чтобы составить телеграмму — отчет о похоронах для тех родственников, которые не смогли приехать. Я склоняюсь к нему, обнимаю сзади, провожу носом по шее. Думаю расспросить насчет похорон, но Степанов мысленно все еще в Фюрербау — вместе со мной.

— Оленька, мне не нравится, что он вас видел, — серьезно говорит светлость. — Хорошо хоть не в таком виде, как вы сейчас. А что касается похорон, думаю, нам придется задержаться еще на пару недель — сейчас начнутся эти дурацкие хлопоты с оглашением посмертной воли, с долгами, и так далее. Уверен, что не сегодня-завтра нам с вами поставят прослушку, и, скорее всего, наружное наблюдение. Раз уж эти сознательные граждане указали на вас. Я предлагаю запланировать побольше всяких достопримечательностей, чтобы бедные соглядатаи не таскались за нами зря. А теперь, Оленька, — он поворачивается, с улыбкой целует мое плечо, — идите мыться, как собирались, а мне нужно составить конспект похорон для Его Величества.

Глава 2.1

«Конспект похорон» звучит живописно, но больше это похоже на очень подробный донос. Я заглядываю туда, пока светлость лежит в ванне, пытаясь оклематься после всех тяжелых мероприятий последних дней. Там ведь и кроме похорон хватало всего.

Беглого взгляда в «конспект» достаточно, чтобы порадоваться тому, что Степанов не взял меня в змеиное кубло с безутешной родней. Кого тут только не было! Немногочисленные друзья и родные затерялись среди толп любопытствующих, начиная от цвета оппозиции и заканчивая иностранными послами. Все они страдали, вздыхали и рыдали. Моральных убытков для светлости изрядно добавляло и то, что Есения тридцать три раза толкнула речь о том, как здоровье Николая Михайловича серьезно подкосили трагические переживания по поводу родного сына, Василия! Без уточнения предмета переживаний и того, какими именно действиями великого князя с супругой они вызваны.

Тут я не выдерживаю, иду скрести дверь и возмущаюсь:

— Михаил Александрович!.. Мне все-таки следовало поехать на похороны вместе с вами!

— Оленька, я же помню, чем это закончилось в прошлый раз! — доносится из ванной. — Вы пришли в белом, и за вами потом гонялись обиженные!

— Вот еще! Я точно не позволила бы себе прийти так на похороны вашего приемного отца!

Мрачную шутку про то, что с таким количеством его приемных отцов все еще впереди, я опускаю из деликатности.

И это, конечно, неправда: я и не собираюсь приходить в белом на похороны всех врагов. Это было эксклюзивно для Джона Райнера, сыночка того самого Освальда Райнера, с чьей мумией у нас со Степановым было столько хлопот. Какую-то пользу, конечно, гроб с мумией принес, но это совершенно несопоставимо с количеством моральных и финансовых убытков!

С другой стороны, мне-то как раз грех жаловаться. Мы со светлостью прекрасно провели время в Лондоне, вызволяя мумифицированный труп Райнера из лап черных аптекарей, намеревающихся продавать его по кускам платежеспособным согражданам. Пообщались с дальними родственниками Райнеров, лично проконтролировали долгожданные похороны, а еще завели знакомства в музейной среде, поучаствовали в полицейской операции, и я дважды дралась на нелегальных дуэлях. Одна из них, кстати, была с тем самым рыжим студентом, приятелем Райнера, которого так оскорбил мой визит на похороны в белом. Светлость, помню, долго возмущаться, что на дуэлях, значит, рыжий дерется, а как рассчитываться за доставку мумии из Петербурга, так извините! Я предложила послать дуэлянту счет, но рыжий моими стараниями наглотался воды из Темзы и угодил в больницу, и светлость посчитал, что это будет перебор.

Светлость возвращается из ванной с идеей перекрасить меня из блондинки. Но сначала желательно съехать, поругавшись с гостиницей из-за того, что они стучат как Боровицкий и позволяют всяким там полицаям рассматривать меня в одном полотенце.

— И знаете, Оленька, я все еще не решил, что хуже: кинуть дымовой шашкой в Адольфа Гитлера или устроить драку на похоронах Николая Михайловича, — в его голосе слышится улыбка. — После всего, что там было, вы бы точно не удержались.

Пожалуй, это первый и последний раз, когда мы можем так спокойно об этом шутить. Потом, скорее всего, поставят прослушку, и подобных разговоров придется избегать. Да и про волосы это просто шутка. Планировать что-то бессмысленно, нужно дождаться завтрашних газет: вдруг заговорщики все же смогли довести дело до конца? Или, напротив, перепугались и решили сдать меня фашистам? Это будет даже забавно, потому что адрес они не знают, а представлялась я Евой Браун.

Когда Степанов ложится в постель и берет с тумбочки недочитанную книгу, я устраиваюсь головой у него на плече и расспрашиваю про поездку. Светлость совсем не против обсудить похороны и пожаловаться на родню. Он рассеянно перебирает мои волосы и пересказывает все, что не попало в отчет: в основном это касается личных претензий Есении насчет родного сына, Василия. И то, что Степанов примчался из Петербурга, чтобы сидеть у смертного одра Николая Михайловича, а потом достойно проводить его в последний путь, ничуть не облегчает.

— Видите ли, Оленька, предполагается, что я не делаю ничего особенного, — шипит светлость. — Это мой долг, понимаете? А долг, он вроде бы не предполагает ни благодарности, ни нормального человеческого отношения. Я должен — и все. А, и еще виноват во всем. Я — и еще немного вы, Оленька. Но больше я, потому что вот так своеобразно женат.

Я успокаиваю его, как могу. Хотя и сказать-то нечего — кроме банального вывода, что раньше приемный сын просто был безразличен, и то, что теперь он стал во всем виноват — определенно, шаг вперед. К счастью, возвращение в Петербург Есении в ближайшие лет пятнадцать не светит, а претензии из другого государства мы уж как-нибудь потерпим.

Обсудив сначала похороны, а потом и всю родню — и приехавшую, и проигнорировавшую это мероприятие — мы ложимся спать.

Утром Степанову нужно ехать на оглашение завещания, и я напрашиваюсь с ним. Но это планы меняются с утренней почтой: когда выясняется, что в Фюрербау был злодейски убит… не Гитлер, а адмирал Канарис!

Глава 2.2

Адмирал Вильгельм Франц Канарис был главой абвера — германской военной разведки. Об этом пишут все газеты, которые мы со Степановым успели купить, возвращаясь с церемонии оглашения завещания Николая Михайловича.

Тело адмирала Канариса обнаружили в Фюрербау вскоре после подписания Мюнхенского соглашения — так скромно называют тут Мюнхенский сговор. Газеты осторожно сообщают о некоем происшествии, из-за которого делегации иностранных государств пришлось эвакуировать. Вроде бы в одном из помещений произошло задымление. Подписанию соглашения это не помешало — как вышли, так и зашли — но после всей суматохи вполне себе живой адмирал Канарис был обнаружен мертвым с пулей в затылке.

Все ясно. Пока я развлекала фюрера и делегатов дымовой шашкой, какая-то сволочь застрелила Канариса. Подозреваю, что это сделал кто-то из товарищей антифашистов — остальные не могли знать о случившейся оказии.

Вот и кому он мог помешать?

Я вспоминаю, что в нашем мире адмирала Канариса казнили свои же — уже под конец войны, буквально за пару месяцев до того, как войска Красной Армии вошли в Берлин. «Маленький адмирал», так его звали, интриговал, сотрудничая с иностранной разведкой, проваливал секретные операции — поди разбери, случайно или намеренно — и даже участвовал в заговорах против Гитлера!

А вот в тысяча девятьсот тридцать девятом году Канарис еще был любимчиком. По крайней мере, у самого фюрера.

Ну как, «любимчиком» — очевидно, что глава абвера не может нравиться всем. И это только свои, то есть «дорогие коллеги», а что говорить о чужих. У меня тут Степанов на должности заместителя министра постоянно кому-то мешает, а там целый глава разведки!

— Ну, Оленька, тут еще нужно смотреть на функционал, — смеется светлость, когда я это озвучиваю. — Когда ты отвечаешь за пропуска в Зимний — это одно, и совсем другое — когда сидишь и перекладываешь документы в архиве.

— Как будет прекрасно, если вы перейдете в архив! На вас, наверно, совсем перестанут покушаться, начнется спокойная жизнь…

— Забавно слышать это именно от вас, Оленька!

Я отворачиваюсь с деланым возмущением. Но надолго этого, конечно же, не хватает.

— Ах, как опрометчиво! — шепчет светлость, оказываясь за моей спиной. — Как вы думаете, господа уже решили, что мы достойны их внимания?

Он говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только мне — подозревает, что после вчерашнего визита полицаев нам установили прослушку. И я с ним согласна!

Ночью все было спокойно, утром мы уехали слушать завещание Николая Михайловича, а сейчас вернулись и узнали, что в наш номер зачем-то заходили электрики. Вот что им понадобилось? Все же работало.

Сейчас тоже работает, но вокруг нас прибавилось подозрительных проводов. И я отвечаю на шепот светлости серьезно и в полный голос:

— Михаил Александрович, а знаете что? Мне страшно хочется послушать какую-нибудь пластинку.

Проигрыватель — если я правильно его называю — у нас тут же, на столике в спальне. Светлость берет первую попавшуюся пластику, ставит, и я улыбаюсь, услышав оперу «Князь Игорь» Бородина.

Вернувшись ко мне, Степанов вполголоса продолжает расспросы. Что-то мы успели обсудить, пока шли, но не все. Конкретно сейчас Степанова интересуют подробности моих редких встреч с антифашистами — светлость пытается выяснить, упоминали ли те адмирала Канариса.

Я старательно вспоминаю подробности, но сосредоточиться на деле не так-то просто. Чуть слышный шепот на ухо вызывает дрожь, но причина не только в прослушке.

Просто эти дни у нас совсем не было времени друг на друга, а тут еще ладони светлости у меня на плечах, и платье отчего-то расстегнуто. Вот кто из нас его расстегнул? Я или он?

Очень скоро получается так, что я сижу на постели, светлость обнимает меня сзади и шепчет, что, если антифашисты пожелают установить со мной контакт, надо держаться так, словно я не понимаю, о чем вообще речь.

Прохладные губы прижимаются к моему плечу, пальцы находят грудь, ласкают по кругу. Вторая ладонь скользит по моему обнаженному животу… и останавливается, аккуратно избегая чувствительных мест. Возвращается, не давая желанных прикосновений, и все начинается заново.

Подобное безобразие у Степанова, очевидно, в связи с инструктажем. А мне уже не хочется ничего слушать: ни оперу, ни инструкции! Но повернуться светлость не позволяет, и на все мои попытки только сильнее прижимает к себе. Так, что можно понять, что он тоже увлекся процессом.

— Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! — выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. — Это, знаете… возмутительно!

— Сейчас, Оленька, тише, — шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. — Это еще не все. Если они…

Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.

Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах — а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».

И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.

— Инструктаж закончен?

Короткий смешок, а потом светлость наклоняет меня и наконец-то оказывается внутри.

— Теперь… ах… молчи…

Я кусаю губы, но потом все равно вскрикиваю, когда становится особенно хорошо.

— Оленька, возможно, не следовало так увлекаться, — шепчет Степанов, обнимая меня чуть позже. — Вы все запомнили?

— Каждое слово, — я прижимаюсь к нему и добавляю. — Только не уверена, что смогу воспроизвести это, не краснея.

Глава 3.1

Следующие две недели мы со Степановым улаживаем семейные дела. Вся эта возня с наследством сама по себе достаточно утомительна, а когда дело происходит в чужой стране — втройне. А если это еще и Германия, где на типичную чиновничью бюрократию накладывается специфический национальный менталитет — все, туши свет.

Надо сказать, Степанов сначала вообще планировал от этого устраниться. Но оказалось, что Есении не хватает ни знания языка, ни компетенции в правовых вопросах, живущие в Мюнхене друзья тоже ни в чем не разбираются — или не хотят разбираться — и все это снова сваливают на Степанова. Так, кстати, получилось и с организацией похорон, но тут у светлости как раз большой опыт.

Все это время я кручусь возле светлости, оказывая ему моральную поддержку. Как только на горизонте появляется Есения, я тут же собираюсь и изображаю почтительную невестку. Увы! Старания проходят даром. Если Степанова она еще терпит, то мое присутствие слишком явно напоминает о тюремном заключении ее родного сына, Василия. В какой-то момент это едва не выливается в открытую конфронтацию. Я уже готовлюсь припоминать ей и набивающуюся в жены к светлости Софью, и заговор против царя, и, в особенности, последние фокусы с грелками, но конфликт гасит Степанов.

— Оленька, я очень ценю, что вы ни с кем не подрались и даже обошлось без дуэлей, — устало улыбается светлость. — Знаете, я почти готов бросить все и уехать. Но это низко.

Его принципы — это отдельная тема для разговора. Но я же не могу просто взять и сказать любимому человеку: «Михаил Александрович, вы ведете себя недостаточно подло! Могли бы уехать и не разбираться с долгами человека, который хотел вас женить! Вернее, убить».

И да, тут надо именно «разбираться». После смерти великого князя на Есению посыпался целых ворох расписок и просроченных обязательств. Светлость подозревает, что добрая половина жаждущих денег — обыкновенные аферисты, поэтому каждый долг он рассматривает индивидуально. Что-то оплачивает полностью, что-то — частично, кого-то отправляет судиться, а в особо запущенных случаях грозится вызвать полицию и сдать просителя туда за мошенничество. Одна радость — с каждым днем ручеек просителей иссякает.

Что еще? Предосторожности, которые мы соблюдаем после неудавшегося покушения на Гитлера, оказываются напрасными. Никаких претензий от полицаев больше не поступает. На допросы не вызывают, шпики за нами не таскаются, и культурную программу по изучению достопримечательностей Мюнхена мы со Степановым выполняем в одиночестве.

Уверена, полиция продолжает искать меня, просто не так активно. Только работы у них и без того много, и эффективность подобных поисков неуклонно падает. Гитлер, видимо, все же не смог снабдить их фотороботом нужного качества. Вот сколько он меня видел? Меньше минуты. К тому же он был сосредоточен на гипнозе.

Светлость считает, что отсутствие рвения в поисках «девицы» связано с убийством адмирала Канариса. Видимо, Адольф Гитлер решил, что я залезла в Фюрербау не чтобы убить его самого — иначе активность полиции была бы совсем другой — а чтобы отвлечь внимание и добраться до главы абвера. Сначала они попытались поймать «девицу» по горячим следам и пробежались по ближайшим домам и гостиницам, но успеха не достигли и переключились на отработку контактов маленького адмирала.

На самом деле, я тоже с удовольствием приняла бы участие в этом расследовании. Мне очень интересно, кто из мятежных генералов Гитлера решил использовать наш неудавшийся заговор, чтобы свести счеты с Канарисом. И как после этого изменится ситуация на будущих фронтах? Все же главу абвера нельзя назвать мелкой сошкой.

Но я держу себя в руках и очень стараюсь больше никуда не влезать.

Глава 3.2

— Если есть «маленький адмирал», — говорю я за ужином в пивном зале, — по логике должен быть и большой. Это ведь так должно работать, да, Вячеслав Михайлович?

Вячеслав Михайлович Скрябин, посол Российской Империи в Германском Рейхе, только улыбается в усы.

Мы с ним и Степановым ужинаем в легендарном пивном зале «Бюргербройкеллер», том, что много лет назад начался Пивной путч. Это огромный зал почти на две тысячи человек с высоченными потолками и бесконечными рядами столиком. Народу тут не просто много, а очень много, плюс фоном играет баварская музыка и приходится повышать голос.

На столе у нас запеченная рулька, баварские колбаски, всякие закуски и содовая вместо пива. Светлость не пьет алкоголь по состоянию здоровья, я воздерживаюсь за компанию, так что наш столик слегка настораживает респектабельных немцев подозрительным требованием принести лимонад. Скрябин под дело даже рассказал байку, что в другом пивном зале, не менее легендарном Хофбройхаусе, лет этак тридцать назад случился «Лимонадный скандал». Один из гостей заказал лимонад вместо пива, все официанты отказались его обслуживать, и выполнять заказ пришлось лично управляющему пивной!

Надо сказать, Скрябин вызывает у меня только теплые чувства. Особенно сейчас, в неофициальной обстановке, когда этот крепкий усатый мужчина с широким лицом и умными глазами совершенно не похож на свою 'официальную версию, предназначенную для общения с германским руководством — ту, что с безупречно отточенными фразами и ледяной сибирской улыбкой. Скрябин ест рульку, запивает ее пивом, улыбается, шутит и не особо следит за словами — иногда даже чуть-чуть заикается. Самую малость.

— У немцев другая логика, Ольга Николаевна, — после небольшой паузы на сочную жареную колбаску посол продолжает тему с Канарисом. — А кроме «Маленького адмирала», Вильгельма Канариса называли еще «Янус» и «Хитрый лис».

— Зачем так много прозвищ? Его же все равно убили.

Степанов смеется, а Скрябин рассказывает, что в юности и сам планировал взять псевдоним. Он тогда входил во всякие тайные кружки, и псевдонимы там были в моде. Но до того, чтобы взять псевдоним вместо настоящей фамилии, дело не дошло.

Помню, светлость рассказывал, что Алексей Второй очень ценит Скрябина несмотря на революционное прошлое. Более того, несколько лет назад он отправил сюда именно его, человека без опыта дипломатической работы и на тот момент почти без знания языка, чтобы быть уверенным — его точно не перекупят гитлеровцы и не завербует какая-нибудь британская или американская разведка. А в предвоенной Германии, в атмосфере тотальной слежки, это очень важно.

— Возвращаясь к Канарису, господа. В основном я слышу, что шеф абвера окончательно запутался в собственных интригах, — рассказывает посол. — Ходят слухи, он замышлял заговор против… против вышестоящего руководства.

Скрябин, видимо, решает не упоминать имя Гитлера хоть и по-русски, но в наполненном немцами зале. А вот Канариса мы обсуждаем совершенно спокойно. В Мюнхене это одна из любимейших тем для разговора — наряду с Судетской областью и дерзким поведением Польши.

— Подробности этого дерзкого заговора никому не известны…

— Совсем никому, Вячеслав Михайлович? — тонко улыбается Степанов.

Скрябин смеется и чуть-чуть понижает голос, хотя в таком шуме, что царит в пивном баре, мы и друг друга-то еле слышим:

— Рассказывают — неофициально, разумеется — что Канарис вел очень подробные дневники. После его смерти всплыла часть записей, но основное пропало.

— Каким образом всплыло? — Степанов чуть подается вперед, в его прозрачных глазах сверкают отблески света от электрических ламп.

Но Скрябин, увы, не знает интересующих его подробностей. Все, что ему известно — ворох слухов. Якобы, дневники брали копировать (!) некоторые сотрудники абвера, вот у них все и нашли. Что для меня, например, звучит странно. Так или иначе, абвер трясет, все лихорадочно ищут дневник, а поиски лазающей по окнам блондинки в шали отошли даже не на второй, а на третий план.

— Очаровательно, — комментирует светлость. — Может, адмирал Канарис планировал использовать свои записи как предмет шантажа?

Вот это точно странно, потому что, если в дневниках написано про заговоры, шантажировать этим проще как раз-таки самого Канариса.

Разговор про маленького адмирала заканчивается на мысли, что со стороны мы, очевидно, еще не в состоянии оценить всю интригу. И нам бы лучше туда не лезть.

Потом мы беседуем на отвлеченные темы, и наконец, уже почти под закрытие, Скрябин собирается уходить. Пожимает руку светлости, улыбается мне и говорит, что был рад знакомству. Я даже чем-то напомнила его супругу, Полину Семеновну. Она сама все мечтает приехать к нему в Мюнхен…

— Тащить еврейку в Германию перед войной⁈

— Тише, Оленька, — светлость опускает руку мне на плечо. — Вы так перепугаете всю общественность.

Ну вот какая общественность в пивной? К тому же мы сидим в самом углу. Вокруг нас уже почти все разошлись, и только официанты лениво убирают со столов. Хотя Степанов, конечно, прав. Мало ли кто тут знает русский.

— Мы оба понимаем, чем это грозит. Полина не будет так рисковать, конечно, — Скрябин ненадолго мрачнеет, но потом снова улыбается. — Рад был с вами увидеться.

Он рассчитывается, надевает пальто и уходит. Нам со светлостью тоже бы собираться, но до закрытия еще минут сорок, и получается так, что мы доедаем, что там осталось на столе, и лениво беседуем, обсуждая чужих жен с еврейскими корнями.

— Ладно, Оленька, пойдемте, — наконец говорит Степанов. — Смотрите, в нашем углу мы уже одни, если не считать того гражданина, который застрял в уборной. Очевидно, чтобы составить этому заведению, как вы выражаетесь, антирекламу.

Мы рассчитываемся за последнее, что нам принесли — какой-то неизвестный мне десерт — и собираемся. Надевая пальто, я все думаю, что же меня настораживало в словах Степанова. Вспоминаю: рядом с нами действительно сидел немец лет сорока на вид. Съел скромный ужин, вышел в уборную и не вернулся. Или вернулся? Раз светлость говорит, что нет, значит нет. И это почему-то царапает.

В памяти мелькает что-то почти забытое. Пивной зал «Бюргербройкеллер», где когда-то начался Пивной путч, сорокалетний немец, который уходит в туалет после ужина и пропадает. Нет, в школе мы это не учили. Просто еще в старой жизни я посмотрела документалку про покушения на Адольфа Гитлера. Кто же знал, что это может пригодиться?

— Михаил Александрович, нам, кажется, рано уезжать, — я осторожно касаюсь руки Степанова, скольжу пальцами от запястья к локтю поверх пальто.

Светлость оборачивается с вопросом в глазах.

— Да, Оленька?

— Боюсь, вам не очень понравится этот план…

Глава 4.1

Немца, пропавшего в туалете, зовут Иоганн Георг Эльзер. Это один из малоизвестных немецких антифашистов, пытавшихся избавить собственную страну от Адольфа Гитлера. В обычной жизни Эльзер был плотником, но сейчас он работает в каменоломне.

— Для чего? — нетерпеливо спрашивает светлость, и в царящей в закрытом пивном зале полутьме я едва могу рассмотреть выражение его глаз.

Авантюра, в которую я втянула Степанова, ему категорически не нравится. Вот начиная с предложения «спрятаться в подсобных помещениях пивного зала „Бюргербройкеллер“ и просидеть там до закрытия» и заканчивая всем, что за этим последовало. Светлость заявил, что соглашается только потому, что я неоднократно спасала ему жизнь, причем такими же авантюрными способам. Поэтому у меня есть некий кредит доверия.

Хотя мне, на самом деле, грех жаловаться. Светлость может шипеть сколько угодно, но если учесть, что он не ушел в гостиницу, а сидит со мной в темном пивном зале и держит на мушке бедолагу антифашиста, у меня не кредит доверия, а целая ипотека.

— Каменоломня, Михаил Александрович? Чтобы красть там динамитные шашки.

Услышавший перевод Эльзер морщится, как от зубной боли. Боюсь, ему не очень-то нравится сидеть на стуле под дулом пистолета, но без этого как-то не получилось. Слова, что мы хотим помочь, бедолагу антифашиста не успокоили, он пошел в отказ, так что от мирных переговоров нам пришлось перейти к угрозам.

Поэтому светлость сейчас и за переводчика, и за охранника. А Эльзер не отвечает, считая, что мы собираемся сдать его полицаям.

Делать это я не собираюсь, но оставить все как есть тоже не могу. Потому что тогда план Эльзера точно провалится, а с нашей помощью он может и выгореть. Что, если смерть Гитлера сможет изменить историю и спасти миллионы жизней?

Назад пути нет, я продолжаю рассказывать свою версию событий, светлость переводит это на немецкий, а пленник слушает — и даже я замечаю, как он старается не реагировать, чтобы не выдать себя.

— Итак, господин Эльзер снял квартиру в Мюнхене, заявив, что он — художник, и нуждается в тишине и уединении. Учитывая, как начинал сам фюрер, это даже забавно. На работе в каменоломнях Эльзер запасся динамитными шашками. Понятия не имею, как он отчитывался перед работодателем, куда у него уходит столько динамита, и почему работа не движется. Видимо, врал про особо твердый гранит, или что там добывают в каменоломнях.

Тут господин Эльзер снова морщится. Динамит он, видимо, воровал. А дальше… о, дальше самое интересное.

— Михаил Александрович, вы не помните, какого числа будет годовщина Пивного путча? — спрашиваю я.

— Восьмого ноября, — без запинки отвечает светлость. — А что? А, Оленька, теперь я понимаю, куда вы клоните. Думаете, наш друг планировал подорвать фюрера во время ежегодной речи?

— Именно так.

Дело в том, что у Адольфа Гитлера есть своего рода традиция — каждый год он… нет, в баню не ходит, просто выступает с торжественной речью тут, в пивном зале «Бюргербройкеллер». План Иоганна Эльзера заключается в том, чтобы подорвать Гитлера во время его полуторачасовой речи.

Для этого он приходит в пивной зал, заказывает ужин и… уходит вроде как в туалет. А на самом деле прячется в подсобных помещениях и выходит уже после закрытия. Берет инструменты и принимается долбить колонну. Ту самую, за которой будет выступать Гитлер уже в ноябре, в очередную годовщину Пивного путча.

— Он делает дырку в колонне, чтобы заложить туда взрывное устройство. Таймер… ну, я так думаю, Эльзер выставит его на середину гитлеровской речи. — я замечаю тень скепсиса в глазах светлости и добавляю. — Идемте, я покажу.

Мы проходим через ночной зал, подходим к колонне. Эльзер идет перед нами, подняв руки — и, надо сказать, выглядит он гораздо спокойнее, чем в начале. Осмотрев колонну, я отодвигаю ткань драпировки и нахожу тщательно замаскированное отверстие. Если не знать, что тут, можно подумать, что это просто трещина в бетоне.

Степанов отдает мне пистолет, берет изъятый у Эльзера фонарик, чтобы изучить все собственными глазами. Выпрямляется где-то спустя минуту и поворачивается ко мне:

— Оленька, это невероятно. У меня только два вопроса… — светлость смотрит на меня долгим задумчивым взглядом, а потом вдруг улыбается и говорит. — Нет, не два. Всего один вопрос. Здесь же наверняка есть ночная охрана! Почему персонал не заметил эти… впечатляющие строительные работы⁈

— О! Это гениально! Вы же посещали уборную? Заметили, как страшно ревет в туалетах? Во всем здании централизованный смыв, он работает каждые десять или пятнадцать минут. Господин Эльзер долбит стену только в то время, пока туалет смывает!

Светлость кивает и, тщательно подбирая слова, начинает это переводить. И с каждым словом лицо Эльзера вытягивается.

Как жаль, что я не могу рассказать Степанову, что в нашем мире такое живописное покушение провалилось из-за банальной несостыковки во времени! В тот день была плохая погода, самолеты не летали, и Гитлеру, насколько я помню из старой документалки, пришлось передвинуть свою речь на час вперед, чтобы вернуться в Берлин на поезде. Когда заложенное Эльзером взрывное устройство сработало, фюрер уже ушел из пивного зала и не пострадал.

— На самом деле, это прекрасный план. Нисколько не сомневаюсь, что он действительно мог сработать при определенной доле везения.

После того, как светлость переводит Эльзеру последнюю фразу, антифашист поднимает голову и со спокойным отчаянием смотрит на меня. Спрашивает по-немецки — и даже моих скромных знаний языка хватает, чтобы понять.

«Вы хотите сдать меня полицаям?».

— Нет, — тихо говорю я. — Мы планируем вам помочь.

Глава 4.2

После того, как мы осматриваем колонну и Эльзер соглашается сотрудничать, Степанов настаивает, чтобы мы навели порядок и покинули пивной зал. Сам Эльзер обычно уходит утром, закончив долбить колонну, но смысла сидеть всю ночь сейчас действительно нет.

Убедившись, что нас никто не видит, мы открываем изнутри дверь черного хода, выходим на какую-то улочку возле площади Мариенплац и направляемся на съемную квартиру к Эльзеру. Ту самую, которую он якобы использует под художественную мастерскую.

Правда, пока из художественного тут только беспорядок. Обстановка скромная, и повсюду, включая кухню и даже кровать, валяются какие-то металлические детали, инструменты, мотки проводов. Купил бы хоть пару мольбертов для отвода глаз! Хотя на фоне всего этого они равно будут смотреться чужеродно. На них разве что роботов рисовать.

Эльзер ведет нас на кухню, предлагает кофе. Почему бы и нет? Радушный хозяин греет чайник на маленькой плитке, и мы со светлостью получаем в руки по стакану крепкого растворимого кофе из железной банки.

Прежде, чем глотнуть, я зову воду. Она откликается, тянется ко мне из стакана, шепчет: все хорошо, никаких посторонних примесей, только вода, правда, не лучшего качества, да растворенный в ней кофе, так называемая «пыль бразильских дорог». В магазинах тут пока нет дефицита, его можно спокойно покупать.

Находить яды в напитках с помощью дара воды я научилась совсем недавно, примерно за месяц до заграничной поездки. С моим образом жизни посещать институт получается не всегда, а знания сами по себе в голове не появятся, вот и приходится регулярно заниматься с репетиторами. Светлость, помню, тогда очень смеялся и говорил, что теперь я точно могу идти в императорские телохранители.

К кофе Эльзер вытаскивает старые крекеры, но мы со Степановым не рискуем их пробовать. Наш радушный хозяин осматривает их с легким скепсисом и тоже прячет до лучших времен. Или худших, это как посмотреть.

— Мне кажется, вы слишком сильно полагаетесь на дырявую границу через Швейцарию, — я поднимаю этот вопрос, когда мы возвращаемся к обсуждению плана. — Вы слишком уверены, что сможете ускользнуть в любой момент. А если нет?

На самом деле Иоганн Эльзер — не сумасшедший и не фанатик. Он не рассчитывает геройски погибнуть, захватив с собой врага, а планирует сбежать в другую страну и затеряться там. Но мне-то помнится, что в нашем мире ускользнуть после неудавшегося покушения ему не удалось! Эльзера схватили на границе, запихнули в концлагерь, продержали там всю войну и убили. Как убивали многих, когда русские были уже на подходе.

Но рассказывать об этом нельзя. Хватит с меня и странной улыбки Степанова там, в пивном зале. Вот этого прекрасного: «Оленька, у меня только два… нет, только один вопрос!».

Но ладно светлость! На самом деле, он еще в Лондоне купил и прочитал «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена — но даже после этого не стал ничего спрашивать. В любом случае, в Степанове я уверена и точно знаю, что он меня любит и не станет сдавать. Да и кому, Гитлеру, что ли?

Но насчет Эльзера такой уверенности у меня нет. То, что он хочет убить фюрера, не делает его хорошим человеком автоматически. Взять хотя бы то, что убийство планируется таким вот общеопасным способом. Так что мне его хоть и жалко, но нужно соблюдать осторожность.

Вот только как бы нащупать эту грань между разумной осторожностью и преступным бездействием?

— Я понимаю, что вы хотите убить Гитлера, остановить грядущую войну и спасти тем самым Германию от поражения, но не готовы пожертвовать ради этого жизнью, — я смотрю на Эльзера и осторожно подбираю слова. — Но послушайте. Если просто поставить мину и уехать, может выйти так, что и дело не будет сделано, и вас схватят. Любая случайность — и выступление фюрера отменят, а бомба сработает и погибнут обычные люди.

Тут сложный вопрос, конечно. Он же выступает перед высокопоставленными нацистами, теми, по которым потом Нюрнбергский процесс плакать будет.

— И что вы предлагаете, Оленька? — это уже светлость.

— Что, если взрывать дистанционно? Только после того, как мы точно убедимся, что Гитлер там? Вы же сможете такое собрать?

Степанов переводит мои слова Эльзеру, и тот ненадолго замолкает. Потом поднимает на меня глаза. Переводит взгляд на Степанова, и тот с улыбкой произносит что-то на немецком. Кажется, про то, что светлость очень своеобразно женат.

Потом антифашист отодвигает стакан с недопитым кофе и, скупо жестикулируя, объясняет на немецком. Что-то про шланги, змей и мышей.

Степанов серьезно выслушивает его и, невесело улыбнувшись, накрывает мою ладонь своей:

— Оленька, наш друг очень сомневается, что это получится сделать. Видите ли, еще никому не удавалось нажать на курок в присутствии Адольфа Гитлера, и господин Эльзер боится, что со взрывателем будет то же самое. У фюрера невероятно мощный дар внушения, и во время публичных выступлений он только усиливается. Не раз бывало, что те, кто пытались напасть на него, доставали оружие и стреляли в себя. Господин Эльзер опасается, что если мы будем там вместе с Гитлером, то просто не сможем ничего взорвать.

Глава 5.1

В чем я склонна согласиться с Эльзером, так это в том, что дар менталиста у Гитлера — это проблема. Я уже сталкивалась с подобным, когда имела дело с Григорием Распутиным, и ощущение паутины, втыкающейся прямо в мозг, запомнилось надолго.

У фюрера не так. Я вспоминаю балкончик в Фюрербау, вспоминаю эти горящие голубые глаза за стеклом. Там была не паутина — я тонула в пылающем озере, залитом бензином, и никак не могла выбраться.

Распутин должен был посмотреть жертве в глаза. У Гитлера, как я понимаю, таких ограничений нет — судя по рассказам Эльзера, он и голосом прекрасно справляется.

Общеизвестно, что дар внушения фюрера сбоит на евреях и цыганах. Только мы не знаем, во-первых, где взять их в Мюнхене, а, во-вторых, насколько надежную защиту дает еврейское происхождение. Что-то я сомневаюсь, что с такой силищей фюрер не сможет пробить их вообще. Возможно, они просто меньше восприимчивы к воздействию. Но привлекать к делу новых участников — ненадежно. Мы с Эльзером-то сработались кое-как! Мне кажется, он до сих пор боится, что мы хотим его сдать.

С другой стороны, и Эльзер, и Степанов согласны с тем, что план накроется медным тазом, если Гитлер перенесет время выступления. Или место! Поэтому логично сначала убедиться, что он хотя бы зашел в пивной зал «Бюргербройкеллер», и только потом что-то подрывать.

Внезапно выясняется проблема с дистанционным взрывателем — Эльзеру такие технологии недоступны. Сделать бомбу с часовым механизмом он может, а такую, чтобы можно было подать сигнал по радиосвязи — нет. Он про это вообще впервые слышит. А я, как назло, понятия не имею, когда их должны изобрести! И помочь никак. Это с автоматом Калашникова было легко, потому что я знала почти все, включая биографию самого изобретателя, а с технологиями Рейха так не получится.

Дело внезапно решается с помощью магии — выясняется, что светлость сможет запустить часовой механизм с помощью дара электричества. Причем для этого необязательно даже тянуть провода — даром можно пользоваться и на дистанции. Эльзер обещает изготовить нам все, что для этого нужно. Да, будет сложнее, чем бомба с часовым механизмом, но антифашист должен справиться.

Решаем, что Эльзер установит мину за два дня до годовщины Пивного путча — мало ли, вдруг сделать это накануне не получится. В день икс мы со Степановым убедимся, что Гитлер зашел в зал, после чего светлость активирует часовой механизм с помощью дара электричества. Но на случай, если у нас что-то сорвется или мы не сможем подобраться на нужную дистанцию, будет и еще один часовой механизм, страховочный — настроенный на середину Гитлеровской речи.

Теперь остается последний штрих — доделать строительные работы. Эльзер планировал ходить в «Бюргербройкеллер» каждый день еще две или три недели, но это слишком долго и опасно. Поэтому мы заканчиваем с колонной за одну ночь.

Я пробираюсь в пивной зал тем же путем, что и Эльзер. То есть сначала ужинаю тут со Степановым, ближе к закрытию выхожу в уборную и прячусь в подсобных помещениях, а светлость еще какое-то время сидит за столом один и возвращается в гостиницу.

Я же дожидаюсь закрытия пивного зала, захожу в ближайшую уборную, открываю кран. Иди сюда, вода, быстрее, за мной!

Сейчас главное — не расплескать. Не дать воде течь куда ей заблагорассудится, а заставить ее собраться в водяного элементаля и направиться к колонне.

Там меня уже ждет Иоганн Эльзер со своими инструментами. Он долбит — а я призываю воду проникнуть в бетон, размывать его изнутри, вытаскивать известь, превращать все в крошку. Долгая, нудная, утомительная работа.

Потом снова спрятаться, дождаться открытия, сесть за стол под видом обычного посетителя. Дождаться Степанова, не более бодрого и выспавшегося, чем я — он тоже не ложился? — позавтракать и вернуться в гостиницу вместе с ним. Эльзер не рискует уходить вместе со мной — еще не хватало, чтобы нас видели вместе. И утром он в пивном зале не задерживается.

А для меня утро — это яичница и кофе на завтрак, спокойная теплая улыбка Степанова, его ладонь поверх моей руки, тщательно скрываемое беспокойство в прозрачных голубых глазах. «В местных газетах все уже забыли про Судетскую область, она как будто всегда была в составе Германского Рейха. Все пишет только про возможную агрессию Польши. Вы же понимаете, к чему все идет, Оленька?».

Прекрасно понимаю. В нашем мире Польша в тысяча девятьсот тридцать девятом году уже была захвачена. В это время должна идти так называемая «Странная война», но здесь, конечно, все сдвинулось. И дело идет к тому, что с Польшей никто не будет ждать год.

Но мы в любом случае не можем сделать больше, чем уже делаем. Мы можем только ждать годовщины Пивного путча. Позавтракать, обсудить новости, вернуться в гостиницу, где будет немного времени на любовь и сон, а вечером снова в «Бюргербройкеллер», чтобы все повторить.

Строительные работы мы с Эльзером заканчиваем за три дня, потом — перерыв, когда он даже не появляется возле пивного зала, а мы со светлостью приходим как обычные посетители и уходим вместе со всеми, и, наконец, шестого ноября последние штрихи — наш товарищ устанавливает взрывное устройство и тщательно маскирует нишу.

А восьмого ноября Адольф Гитлер собирается читать речь.

Глава 5.2

К восьмому ноября в Мюнхене устанавливается насколько отвратительная погода, что кажется — сам Бог велел перенести все самолеты, поезда, речи, выступления и покушения. Радует одно — в такую погоду я могу безбоязненно бродить чуть ли не под носом у фюрера. Человек, который видел меня один раз и в платье, едва ли опознает в состоянии «одета как первый раз в детский сад».

Степанов все равно шипит, что не стоит мне там светиться, и не лучше ли остаться в гостинице. Но я задаю резонный вопрос: что, если его схватят? Мне ведь даже узнать об этом будет не от кого. Ищи его потом по всем лагерям! Ладно, если живого. Насчет гуманности Рейха никаких иллюзий у меня нет. Мы со светлостью договариваемся просто не подходить ближе необходимого — когда фюрер подъедет к пивному залу, это все равно будет заметно издалека.

Накануне мы отправляем в Швейцарию Иоганна Эльзера. Светлость требует антифашиста показать багаж и вообще все, что у него при себе. Поясняет: после приключений с мумией Райнера он хорошо изучил, как думают таможенники, и может понять, что именно их насторожит. И действительно — в вещах Эльзера обнаруживается фотокарточка с изображением той самой колонны в пивном зале «Бюргербройкеллер». Вот зачем тащить это с собой? А провода? И какие-то чертежи? В довершение обыска Степанов отбирает у Эльзера еще какой-то памятный значок — со словами, что он бы с таким в свою страну не пустил, вот и швейцарцы могут задуматься. Они же не совсем идиоты!

О да, я теперь знаю, как будет «идиот» по-немецки. И некоторые другие слова тоже знаю. Светлость избегает ругаться в присутствии женщин, но при изъятии фотокарточки и значка у него таки проскользнуло.

Но это было вчера. А сегодня мы гуляем в районе Хайдхаузен на восточном берегу реки Изар, чтобы ничего не пропустить.

Вход в пивной зал с Розенхаймер-штрассе. Мюнхенцы бредут на встречу с фюреров несмотря на снежную бурю. Мы со светлостью гуляем по кварталу, наблюдаем за входом, но не рискуем приближаться.

Пока все идет к тому, что в этом мире получится так же, как и в нашем — перелет до Берлина у Гитлера отменят из-за непогоды, он должен будет возвращаться на поезде и начнет запланированное мероприятие раньше. Тогда светлости действительно придется активировать взрывное устройство с помощью дара электричества — а так мы могли бы просто подождать.

Да мы и сейчас ждем.

Опять ждем.

И снова ждем.

Вроде бы и недолго совсем, минут двадцать, но холодный ветер со снежной крошкой летит в лицо, куда не повернись. Мы со светлостью уже даже не разговариваем — слишком холодно. Хочется самим зайти в этот пивной зал, но нас там точно не ждут. Не знаю, пускают ли на такие мероприятия людей со стороны, но нам точно лучше не рисковать.

И вот наконец кортеж Гитлера раздвигает пургу. Черные бронированные Мерседесы подъезжают ко входу в пивной зал, известная всему миру фигура исчезает внутри.

Мы смотрим издалека, с противоположной стороны улицы — ближе не рискуем. Провожаем Гитлера взглядом, и я молча беру Степанова под руку.

Все, фюрер зашел.

Массивные деревянные двери закрываются за Гитлером. А нам теперь нужно обойти весь квартал, приблизиться к черному входу со стороны Келлер-штрассе и… и избавиться от гнетущего ощущения, что что-то точно пойдет не так.

Глава 6.1

Вскоре мне удается понять, что именно мешает — поганое ощущение слежки. Вот этого глаза, направленного в спину.

Понять бы, откуда?

Планируется, что мы со светлостью перейдем Розенхаймер-штрассе, пройдем по перпендикулярной улице, выйдем на Келлер-штрассе, а там уже и черный вход в пивной бар. Я беру за локоть Степанова, останавливаюсь, делая вид, что собираюсь поправить сапожки. Оглядываюсь — точно! Идущий за нами немец в пальто тоже замедляет шаг. Это шпик?

— Михаил Александрович, за нами кто-то увязался.

Светлость мягко смеется:

— Ну, Оленька, этого и следовало ожидать! Разве когда-то было легко?

Он не оборачивается, чтобы не спугнуть шпика. Вот и что с ним делать? Интересно, сможет ли светлость воспользоваться даром электричества на ходу? Или ему нужно будет остановиться, сосредоточиться?..

— Не беспокойтесь насчет этого, Оленька.

Я выпрямляюсь, бросаю на преследователя последний взгляд, искоса. Замечаю, что дистанция между нами сократилась до тридцати шагов, это почти дуэль…

…и падаю в свежий ноябрьский снег, увлекая за собой светлость — а следом нагоняет грохот выстрела.

Пистолет! Не знаю, как разглядела — кажется, глаз зацепился за характерное движение. Плевать, обдумаю это потом!

Секунда.

Вдох.

Я вдруг понимаю, что мы со Степановым лежим в снежной каше, вжавшись в тротуар. Боль жжет висок — пуля содрала кожу, зацепив по касательной. Ослепительно-алая кровь льется на снег.

Пальцы светлости тянутся ощупать меня, проверить, живая ли — а я лезу в карман пальто за пистолетом.

Выдох.

Спешно снять оружие с предохранителя, выстрелить в темную фигуру, почти не целясь. Попала? Не важно, главное — не давать передышки, считать патроны и…

Вскрик на немецком. Противник падает на колени — его руки вморожены в глыбу льда. Светлость шипит, чтобы я не вставала, вдруг тут кто-то еще. Но нет, вокруг тихо, и только от пивного зала, кажется, уже бегут полицаи.

— Оленька, вы…

В глазах Степанова плещется тревога, но я отворачиваюсь от острого взгляда, ускользаю от холодных, тянущихся ощупать мою голову пальцев.

— Все в порядке!

Полосу от виска до брови жжет раскаленным утюгом, и шапка валяется где-то под ногами, в снежной каше, и кровь течет, и нет времени использовать на это дар. Но это ерунда, главное, обошлось.

И это еще не все!

Надо подняться, смахнуть заливающую левый глаз кровь, броситься к осевшему в снег нападавшему — быстрее, пока до нас не добрались официальные власти.

Степанов оказывается рядом с ним первым, бьет по щеке раскрытой ладонью, шипит ему на немецком. Встряхивает почти бесчувственного человека, требует ответа, и, не дождавшись, нервно расстегивает чужое пальто, тянет пальцы к груди стрелка. Разряд электричества, паника в глазах лежащего, снова вопрос, нет ответа…

Полиция уже близко, и я бросаюсь к ним, подняв руки, кричу на дикой смеси русского и немецкого, что в нас стреляли, вот этот мужчина.

Два полицая останавливаются, что-то говорят нам — почти не разобрать. Полминуты бесполезных объяснений, когда мне все пытаются оказать помощь, остановить кровь, а я чуть ли не вешаюсь на полицаев, чтобы отвлечь их от Степанова и стрелка.

А потом все заканчивается.

В какой-то момент я просто чувствую руки светлости на плечах, слышу его спокойный голос:

— Тише, Оленька. Все в порядке. А теперь дайте остановить кровь.

Никакой экспрессии, никакого крика, и голос у него не срывается. Четко, сдержанно, почти холодно. Лежащие на моих плечах пальцы чуть вздрагивают — только и всего.

Я поворачиваюсь, и Степанов на секунду прижимает к себе — осторожно, чтобы не задеть голову и не потревожить рану, не причинить боль. Отпустив, добавляет:

— Эта сволочь целилась в вас.

Потом я сижу на бордюрном камне, а вызванный полицейскими врач обрабатывают рану, наматывает бинты на голову. И все приговаривает на немецком, как же мне повезло! Какой-то сантиметр в сторону — и все было бы кончено! А так я отделаюсь шрамом и неделей с повязкой на пол-лица. Ну, или пока рана не заживет.

Тело того, кто пытался напасть на нас прямо в центре города, заботливо прикрыто его собственным пальто. Врач констатировал внезапную остановку сердца — и не пойми, то ли это он успел выпить яд, то ли Степанов на нервах перестарался с электричеством.

Сам светлость то общается с полицейскими, то подходит ко мне — просто прикоснуться. Убедиться, что я в порядке.

И вроде бы надо с этим заканчивать, но мы все никак не можем покончить с формальностями и отделаться от полицаев. И кажется: это еще ничего. Не знаю, как светлость, а я устало думаю, что это ничего, и везде еще можно успеть…

Пока вдруг не замечаю гитлеровский кортеж!

Адреналин горячит кровь. Я вскакиваю, наблюдая, как уезжает Гитлер. Выходит из пивного зала на противоположной стороне улицы и садится в машину! Очевидно, шумиха из-за нападения все же спугнула его и заставила сократить речь.

Зараза! И снова, получается, этот взрыв состоится без Гитлера… так, стоп!

— Михаил Александрович, вы же помните, что…

Не договариваю — опасно. Но это и не нужно. Острое понимание вспыхивает в прозрачных глазах Степанова уже через секунду. Он думает о том же, о чем и я.

О том, что мина на месте, и мы сейчас взорвем пивную без Гитлера и с толпой гражданских! На войне не избежать крови, вот только без фюрера в этом взрыве не будет смысла!

Пока я думаю, светлость принимает решение. Секунда — и он бросается к полицейскому:

— Этот ублюдок заминировал пивной зал! Срочно выведите людей!..

Светлость кричит по-русски — видимо, для меня — а потом повторяет и по-немецки. Оборачивается, ловит мой взгляд, потом переключается на полицейского.

А я сижу и вспоминаю, во сколько должна была взорваться бомба по запасному, «страховочному» часовому механизму. Эльзер ставил ее на середину Гитлеровской речи — но она и без нас началась раньше, поэтому не судьба. Опять не судьба!

Людей успевают вывести, и взрыв разносит пустой зал. Мы отправляется в местное полицейское отделение — забыла, как это тут называется. К счастью, не подозреваемыми, а свидетелями.

Светлость врет полицейским в глаза, утверждая, что слышал, как напавший на нас незнакомец обсуждал с кем-то минирование пивного зала. Якобы это было накануне, и этот тип обратил внимание, что светлость его услышал. А сегодня он, очевидно, заметил нас со Степановым, понял, что мы сможем его опознать, и решил стрелять на поражение.

Версия кривая и косая, но нам верят — особенно после того, как стрелявшего в нас типа узнает официантка: оказывается, что в последние дни он частенько приходил в пивной зал и что-то там высматривал. Или кого-то!

— Оленька, я уверен, что этот мерзавец стрелял именно в вас, — повторяет светлость, когда мы наконец-то заканчиваем с формальностями и возвращаемся в гостиницу. — А знаете, почему? Пока вы отвлекали полицию, я узнал, что его завербовали в абвере!

Глава 6.2

Пока мы идем к гостинице, светлость рассказывает: стрелявший был внештатным сотрудником абвера, числился при втором отделе — том, что занимается диверсиями. Непосредственный начальник поручил ему, только что приехавшему из заграничной командировки, срочную ликвидации «русской шпионки». Вместе с ориентировкой была выдана информация, что я появляюсь в пивном зале «Бюргербройкеллер». Были еще сведения о гостинице, но я там не появлялась, и, видимо, съехала. Шпик долго караулил меня около пивного зала, даже видел несколько раз, но возможности избавиться от меня так и не представилось. Сегодня мы со Степановым заметили слежку, и пришлось стрелять.

— В каком смысле «пришлось»? — уточняю я у Степанова. — Его что, заставили?

— Знаете, Оленька, я тоже про это спросил. Видите ли, он торопился, потому что завтра его должны были перебросить в Глайвиц. Боялся не успеть. А больше я ничего не узнал, потому что рядом были полицаи.

Да, тут, как говорится, увы. И вообще, повезло, что он умер прежде, чем рассказал им лишнего.

Светлость после этого сбивается с шага, останавливается под фонарем, говорит мягко, почти ласково:

— Я рад, что вас, Оленька, это не огорчает. Но, уверяю вас, после такого, — он протягивает руку, касается моей повязки на виске, — этот человек все равно не жил бы долго и счастливо.

Очевидно, светлость до сих пор это беспокоит. А меня больше волнует другое — получается, на нас теперь охотится всесильный абвер?

— Маловероятно, Оленька, — качает головой светлость, когда мы поднимаемся в гостиницу. — Думаю, это убийца Канариса пытается вас зачистить. Судя по всему, это одиночка, не обладающий доступом ко всем возможностям этой организации. Впрочем, после смерти маленького адмирала в абвере идет передел власти. Подозреваю, что Гейдрих решит пересмотреть «Десять заповедей». Если помните, так у них называется соглашение о разделе полномочий между абвером и гестапо.

До самой гостиницы мы обсуждаем гестапо, политические интриги, Гейдриха и Канариса. Но потом силы как-то заканчиваются, наваливается усталость, и не хочется ни есть, ни разговаривать.

Да что там, мне даже раздеваться не хочется, слишком уж это кажется утомительным. Я просто падаю на постель, стараясь не потревожить повязку. А то я уже цепляла ее шапкой, ощущения были не из приятных.

Светлость приносит мне сначала поесть, потом чаю и обезболивающего. После этого как-то появляются силы дойти до ванной и помыться — спасибо дару воды, мне удается не намочить повязку.

— Расчесать вас? — предлагает Степанов.

Почему бы и нет? Я киваю, устраиваюсь на постели, и светлость берет расческу. Прохладные пальцы осторожно скользят по мокрым волосам, распутывая.

— Не очень болит, Оленька?

— Ну, это лучше, чем если бы мне прострелили череп. Вы закончили? Можно я лягу?

Тихий смешок, а потом светлость притягивает меня к себе и откидывается на подушку. Я поворачиваюсь, чтобы удобнее устроиться у него на плече и слушаю молчание. Обычное, вполне цензурное.

Вроде бы и многое нужно обсудить, но нет сил нарушить тишину. Светлость прижимает меня к себе, гладит по еще влажным волосам, по спине. Уже не может остановиться и отпустить.

Когда он наконец начинает говорить, это звучит как признание, страшное признание:

— Знаете, у меня было три секунды, когда я лежал и проклинал себя за то, что женился на вас.

Я нахожу пальцы светлости, чтобы осторожно пожать их. На каплю утешения силы уж как-нибудь найдутся.

— Потом вы, Оленька, начали отстреливаться, и стало легче. А тогда мне — как это стыдно сказать! — захотелось умереть.

Вот что на это ответить? Такие вопросы вообще не по моей части. Я могу только теснее прижаться к нему, снова подставить голову для ласковых прикосновений и сказать:

— Если вы считаете, что незачем жить, всегда можно уйти на войну. Там всегда есть за что отдать жизнь. Но зачем беспокоиться? Все же обошлось.

Светлость обнимает меня молча. Он словно обдумывает, можно ли довериться, поделиться тем, что причиняет боль. Уместно ли это вообще? На меня же нападали, не на него. Но это не значит, что он не имеет право ничего чувствовать.

— Что вы? Рассказывайте, Михаил Александрович. Я буду слушать.

— Моя жена, Василиса, которая была перед вами… знаете, Оленька, вы только скажите, когда вам станет неприятно. Это совершенно нормально. Вы не обязаны такое выслушивать, и, тем более, сейчас, когда вам нужен отдых. Просто я… да, наверное, это глупо. Я вспоминал, как она умерла. Мы были в театре, в нас кинули бомбу. Я тогда еще таскал с собой телохранителей, ну, на случай подобного. Они нас закрыли. Герасима тогда ранило, меня тоже, кажется, немного зацепило, но на ней не было ни царапины. Она просто упала и не встала больше. Я держал ее на руках и ничего не мог сделать — она уже была мертва. После вскрытия мне сказали: сердце. Никто даже не думал, понимаете? Оленька, я тогда решил больше никогда не жениться. А потом — вы. И вы стали так нужны мне. Знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится. Никогда, Оленька. Никогда.

Глава 7.1

Стоит ли удивляться, что после всего случившегося мы едем в Глайвиц? Логично вроде бы вернуться в Петербург, но светлость напоминает ситуацию с Райнером, посылавшим убийц в далекую Уфимскую губернию. Даже масонов для этого приспособил, не постеснялся!

«Знаете, Оленька, мне совершенно не хочется, чтобы эта история повторилась. За мной охотились британцы, за вами будут охотиться немцы — знаете, разница небольшая», — серьезно говорит светлость. — «Покушения на меня, если помните, прекратились только после смерти Райнера и Юсупова».

После такого начала невольно ждешь продолжения в стиле «так давайте найдем того, кому вы мешаете, и убьем его!». Хотя Степанов всего лишь предлагает выяснить, кто расправился с адмиралом Канарисом. А там по ситуации — либо сдать, либо перевербовать.

Наша со светлостью рабочая версия — что к этому причастен кто-то из антифашистов, участвующих в заговоре против Гитлера. Этот человек знал, что я полезу на балкон и кину дымовую шашку, и специально запланировал на это время убийство.

Но не Гитлера, о нет! Всесильного главы абвера Вильгельма Канариса. Поэтому в первую очередь под подозрение попадает его прямой конкурент, шеф гестапо Гейдрих. Вот только он, по словам знающих людей и того же Скрябина, фанатик и никогда не стал бы рисковать фюрером. Или, хотя бы, поставил его в известность.

Но Гитлер ни о чем не знал — я поняла это совершенно точно. Вот как вспомню его лицо, так и все сомнения в сторону. Это кто-то из антифашистов. Тот, что передумал убивать фюрера, узнав, что Германия получит вожделенную Судетскую область без единой капли крови, и решил использовать заговор для другого.

Светлость уверен, что мной манипулировали — очень тонко и деликатно. Так, что я сама ничего не поняла и считала свой обязанностью избавить от Гитлера Германию и весь мир.

«Вы, Оленька, еще не вполне опытны в этих шпионских делах. А я в ту неделю, как вы помните, совсем выпал из жизни».

Вот тут я даже не спорю. Шпионские игры — это вообще не ко мне. Мне бы в фонтан кого-нибудь обмакнуть или на дуэль вызвать, а не интриги плести. И сейчас я сама жалею, что не поставила Степанова в известность сразу. Заодно и отвлекла бы его от тягостных обязанностей у смертного одра приемного отца. Но увы, дело сделано. Работаем с тем, что имеем.

Светлость считает, что в Глайвице мы сможем выйти на прикомандированного сюда начальника того самого стрелка, который напал на нас в пивном зале «Бюргербройкеллер», а через него найти и заказчика. А после этого покинуть страну через Польшу, которая в этом мире пока не аннексирована — хотя в последние месяцы на границе существенно повысилась напряженность. Именно об этом предупреждает Скрябин, с которым мы встречаемся перед отъездом.

А еще он просит выяснить, что именно тут готовится, и почему, по слухам, сюда свозят агентов абвера и, внезапно, заключенных из тюрем. Причем активность усилилась в последнюю неделю. Просьба, адресованная Степанову, совсем не является личной инициативой Скрябина — ее передали из Петербурга, и светлость соглашается.

Я в этом время пытаюсь найти в памяти, что именно слышала или читала о Глайвице. Помнится, был там какой-то «инцидент», но что именно случилось, я совершенно не помню. Видимо, эта информация не показалась мне такой интересной, как, например, покушения на Адольфа Гитлера.

Придется разбираться на местности.

Глава 7.2

Итак, Глайвиц. Небольшой городок на границе с Польшей. Существует примерно с XIII века, и в последние сто лет вокруг него идет какие-то польско-немецкие споры. Одних плебисцитов по определению подданства было целых три! И это не считая ситуаций, когда городок просто брали и присоединяли куда надо в результате военной кампании или по политическим соображениям.

Все эти культурно-исторические сведения я узнаю это за ту неделю, что мы проводим в Глайвице. А еще мы успеваем посмотреть все местные достопримечательности: и старинную рыночную площадь, и превращенную в музей виллу Каро, и выполненную в причудливом сочетании стилей готики и барокко Церковь Всех Святых, и музыкальный театр в старинном здании. В театре, кстати, дают оперу, и один раз мы-таки на нее попадаем: я слушаю заунывное пение на немецком, а светлость полушепотом объясняет, что вообще происходит на сцене. По памяти, кажется, потому что разобрать, что поет похожая на дирижабль прима, сложно даже носителю языка.

Чтобы не вызывать подозрений, мы со Степановым живем не в гостинице, а дома у знакомых, русских, перебравшихся сюда с Кубани лет десять назад. С этой семейной парой нас познакомил Скрябин. Насколько я поняла, именно они говорили про то, что в Глайвиц привезли заключенных. Понятия не имею, шпионят ли наши радушные хозяева или просто дружат со Скрябиным, и узнавать не хочу.

Что касается агентов абвера, гестапо и остальных подозрительных товарищей, то нам они почти не попадаются. Мы узнаем, что группа заезжих немцев призывного возраста заселилась в гостиницы, но ведут себя они очень тихо и явно чего-то ждут. И да, про то, что это абвер, никто не знает — они, конечно же, не представляются всем подряд секретными агентами, а изображают мирных туристов. На границе с агрессивно настроенной Польшей, да.

Город Глайвиц переживает это внезапный туристический бум с легкой настороженностью.

Ладно я и Степанов, мы-то хотя бы достопримечательности изучаем, а остальные просто сидят в гостинице! С помощью наших квартирных хозяев светлость узнает, что выезжали они только для того, чтобы посмотреть на местную радиостанцию.

Разумеется, нам тоже становится интересно на нее взглянуть. Очевидно же, что-то здесь затевается. Но радиостанция откровенно разочаровывает: это просто несколько деревянных зданий с деревянной же радиовышкой. Нас даже спокойно пускают внутрь как туристов, даром что оборудование не показывают. Самая обычная, ничего особенного.

— Радиостанцию, Оленька, не обязательно использовать для каких-то секретных целей вроде бесчеловечных опытов и тому подобного, — мягко улыбается светлость. — Можно просто передать в эфир нужное сообщение. Меня больше интересуют заключенные, которых перевели сюда из Дахау. Для чего? Заставят их захватить радиостанцию и наговорить гадостей в эфире? Знаете, я что-то не могу составить эту мозаику, деталей не хватает.

Но узнать больше нам так и не удается. А обстановка в Германии тем временем накаляется, и Скрябин, с которым мы созваниваемся по телефону, настоятельно советует возвращаться на Родину. Желательно так, чтобы не возвращаться в Мюнхен или Берлин, провоцируя тем самым убийцу Канариса, а ехать прямо через Польшу, благо граница недалеко. К русским там относятся не очень, но задерживать не должны.

Мы со Степановым уже назначаем дату отъезда и договариваемся насчет транспорта, но тут в Глайвице начинается какое-то непонятное оживление. Сначала нам передают, что у гостиницы видели три подозрительных грузовика, потом прачка рассказывает, что отдыхающим привезли тюки с новой одеждой, и в целом очевидно — что-то происходит.

Все это слишком странно. Мы даже думаем отложить поездку, чтобы разобраться в происходящем — но потом светлость решает, что это нежелательно.

— Знаете, Оленька, давайте ставить перед нами реальные, исполнимые цели, — серьезно говорит светлость. — И желательно, чтобы они не походили на изощренное самоубийство.

— И что вы предлагаете?

— Планы переносить не будем. У нас выезд на завтра? Замечательно. Сегодня еще погуляем по городу, а завтра уедем.

Предложение звучит разумно. Мы в последний раз гуляем по этому маленькому, пока еще мирному городку, бродим по рыночной площади, любуемся красивой церковью… и стараемся не обращать внимания на подозрительный грузовик с тентом. Он попадается нам дважды — сначала возле тюрьмы, потом прямо в центре, на подходе к гостинице. А, может, это разные грузовики?

В любом случае, я недовольна: если абверовцы следят на нами, можно делать это как-то понезаметнее. А если катаются по своим тайным делам, то почему так нагло?

Светлость смеется:

— А чего им бояться, Оленька? Как будто грузовик не может ездить по городу просто так. Там же не обязательно сидят агенты абвера. Мне кажется, у вас какое-то фантастическое представление о разведке. На самом деле, там все прозаично и даже скучно!

Ну, мои представления о разведке и тайных операциях нацистов основываются в основном на кино. Штирлиц там, Джеймс Бонд, да мало ли кто. Но дискуссия со светлостью приводит к тому, что, когда мы приближаемся к припаркованному у гостиницы грузовику без водителя, я подхожу и заглядываю под тент. После всех обсуждений очень интересно взглянуть, что там…

Трупы. Свежие трупы.

Глава 8.1

При виде мертвых людей в грузовике мне как-то сразу вспоминаются все конспирологические теории про зловещие эксперименты нацистов.

Первый порыв — рассмотреть тела внимательнее, понять, что именно здесь случилось. Но мне, честно, сложно представить, что грузовик могли надолго оставить без присмотра. Так что лучше пока отступить.

Поэтому я аккуратно поправляю тент и тихо говорю Степанову:

— Там трупы. Давайте отойдем.

— Как это не похоже на вас, Оленька, — улыбается светлость, когда я беру его под локоть. — Обычно вы стремитесь поглубже залезть в… проблему.

— Я и сейчас хочу, только боюсь, что нас поймают фрицы.

Мы проходим мимо грузовика как самая обычная семейная пара и переходим на другую сторону улицы.

Вовремя — к машине как раз подходит дюжий немец. Один. Водитель, наверно. Что, если попробовать отвлечь его?

— Михаил Александрович?..

Светлость кивает. Мы придумываем план: он отвлечет внимание водителя, прицепившись с каким-то дурацким вопросом, а я в это время залезу в грузовик, чтобы посмотреть, что там. Главное, чтобы больше никто не появился!

Степанов неохотно соглашается и уточняет: перед этим он воспользуется даром электричества, чтобы автомобиль не смог завестись. Потому что ему совершенно не улыбается, чтобы грузовик уехал в неизвестном направлении со мной внутри. А такую вероятность исключать нельзя.

Впрочем, рисков в этой истории ужасно много. Самый большой вопрос — почему никто ничего не охраняет. Считают, что законопослушные немцы в маленьком приграничном городке по грузовикам не лазают? Или просто все другие участники событий заняты в другом месте? В этом тоже ничего хорошего!

Но пока все идет неплохо.

Светлость смотрит на грузовик, потом прикрывает глаза — колдует. Вот с чем у него просто прекрасно — так это с контролем дара. Я совсем ничего не чувствую, никакого статического электричества, но замечаю, что у грузовика зажигаются и гаснут фары. Раз — и все.

Еще несколько минут ожидания — и водитель вылезает из машины, ходит вокруг, что-то смотрит, видимо, пытаясь починить. Светлость на секунду стискивает мои пальцы и идет выяснять, что случилось и не нужна ли помощь. И вот пока бедолага водитель будет от этого отбиваться, я залезу и посмотрю внимательнее.

Вообще, это несложно. Военная техника в старом мире выглядит гораздо внушительнее, и все равно привыкаешь спокойно лазать. Главное — делать все быстро. И никому не попасться.

Забравшись в грузовик, я рассматриваю с десяток мертвых мужчин в польской форме: характерные мундирные куртки, каски, на многих — кепки-конфедератки. Да и в целом обмундирования столько, словно они не воевать явились, а на парад.

Тела очень свежие, нет даже трупного окоченения. Я осторожно изучаю их, пытаюсь установить причину смерти, но, если честно, получается так себе. В грузовике темновато, но все равно можно заметить, что на телах никаких ран или повреждений. Получается, это яд? Или, может быть, газ? Вариант, что они могли умереть своей смертью вот прямо сейчас, я не рассматриваю!

Задерживаться в грузовике надолго опасно. Я выглядываю, убеждаюсь, что никто не смотрит, вылезаю. Спокойно, нагло обхожу грузовик, словно я не вылезла из-под тента, а просто шла мимо, подхожу к стоящим впереди мужчинам: водитель и светлость что-то оживленно обсуждают на немецком. Осторожно беру светлость под локоть, прижимаюсь головой к плечу. Водитель улыбается в усы, когда Степанов объясняет что-то про жену и то, что надо идти. Потом мы уходим, не оборачиваясь — здесь еще никто не стреляет в спины мирным людям, это будет позже — а водитель остается оживлять машину с кучей трупов внутри. Не в смысле зомбиапокалипсиса, а в самом обычном, бытовом.

Мы со Степановым проходим пару кварталов и заворачиваем в уютную пекарню. Народу тут мало, можно сесть у окна, подальше от всех, и спокойно все обсудить. Сложить все подробности в виде появления агентов абвера и гестапо, мертвых людей в польской форме в грузовике и интереса к радиостанции в один жутковатый пазл.

— Михаил Александрович, думаю, это провокация, чтобы начать войну с Польшей. Нападут на радиостанцию, передадут какое-нибудь устрашающее сообщение и отступят, оставив трупы «поляков».

Получается, Гитлер пытается состряпать повод для войны? Самое интересное, я даже припоминаю нечто подобное. Слышала или читала, но без подробностей. Например, в школе и институте мы проходили, что Рейх напал на Польшу, но подробностей как-то не было. Напал и напал, никаких вопросов.

Но оказалось, не все так однозначно. Если с Первой мировой войной можно сказать, что она началась с убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, то со Второй мировой так не получится. Нет здесь какого-то конкретного события, нет точки отсчета. Даже этот инцидент с радиостанцией не так известен.

Светлость задумчиво мешает кофе в кружке, а потом поднимает глаза и серьезно смотрит на меня:

— Да, Оленька, похоже на то. Но, боюсь, лезть сюда бесполезно. Остановим провокацию сегодня — она случится завтра. Здесь или в каком-нибудь другом месте. Мы с вами только подставимся, и все. Лучшее, что мы можем сделать — это предупредить, что Рейх вот-вот нападет на Польшу. Вернее, что Польша, — он невесело усмехается, — вот-вот нападет на Рейх.

— Сожрали Чехословакию и напали, чего тянуть? А что насчет па… соглашения с Российской империей?

Осекаюсь, едва не проговорившись насчет пакта Молотова-Риббентропа. Хотя Степанову это, наверно, ничего бы и не сказало. В этом мире нет Молотова — вернее, есть, но, видимо, под своим настоящим именем, знать бы еще, под каким. Но это точно не наш, действующий министр иностранных дел.

И кстати, коктейля Молотова в этом мире тоже нет. Зажигательная смесь в бутылке получила такое название во время Зимней войны, а здесь Финляндия отдала территории без боя.

Светлость не отвечает — просто смотрит в окно. В прозрачных глазах туман. Ясно, что он уже не тут. А где? На совещании с императором?

Я еще раз осматриваюсь, и, убедившись, что в пекарне все так же пусто и персонал не обращает на нас внимания, легко касаюсь руки светлости. Он чуть вздрагивает:

— Что? Оленька, вы что-то спросили? Я немного отвлекся.

— Да, Михаил Александрович. Мне интересно, нет ли у Германии с нами какого-нибудь соглашения о ненападении, или о разделе Польши, или еще чего-то подобного.

— Нет, но… ладно, Оленька, я все-таки расскажу. Мне известно, что нам предлагали. Германия носится со своими соглашениями по всей Европе, как будто собирается не воевать, а судится, — отвечает светлость с легким раздражением. — Весьма заманчиво, кстати: мы могли бы вернуть некоторые потерянные территории и выиграть время…

— Время, чтобы Гитлер вооружился и обучил войска на европейских державах⁈

Я осекаюсь, поймав взгляд Степанова. Он прав — мы не в том месте, чтобы кричать.

— В такие минуты вы похожи на валькирию, — улыбается светлость. — Так, напомните, о чем была речь? А! Я хотел сказать, что для меня очень важно, что вам эти вещи не безразличны. Нет ничего хуже, чем быть в браке с человеком, которому наплевать на то, что тебе важно и дорого. Это во-первых, а, во-вторых, мы сейчас воюем на Дальнем Востоке, и соглашение с Германией помогло бы нам выиграть время. Поэтому мы были склонны согласиться. Но фюрер не умеет подбирать кадры, у него там течет как из дуршлага. Информация о будущем соглашении дошла сначала до британцев, потом до французов, и, наконец, до японцев. А они так мечтают расквитаться за Цусиму, что пригрозили разрывом всех договоренностей с Рейхом.

Логично: в этом мире с Японией у нас все гораздо труднее. Не в последнюю очередь потому, что они два десятилетия лелеяли мысль рассчитаться за потопленный в морском сражении флот и позорный Портсмутский мир. Как и мы, в общем-то. Этот мир не устроил ни одну из сторон.

— Вот и что делать, Михаил Александрович? Сидеть на месте и смотреть, как перед нашим носом начинается Вторая мировая война?

Глава 8.2

Вопреки ожиданию, на губах Степанова появляется улыбка:

— Вот, значит, как это называется? «Вторая мировая война»?

Зараза! Поймал ведь! Сначала «Янки при дворе короля Артура», теперь это! Но бегать за светлостью со словами «вы все не так поняли» или «не сдавайте меня в сумасшедший дом», боюсь, бесполезно. И этот взгляд, эти искрящиеся весельем глаза!

— Вторая мировая, да, — неохотно соглашаюсь я. — А наша часть — Великая Отечественная. Двадцать шесть миллионов погибших. А общее число жертв по всему миру я не помню, никогда не думала, что это пригодится. Знала бы, что так получится — учила бы историю лучше. И сейчас от меня, как видите, толку не очень много.

— Почему же, Оленька? — светлость мягко улыбается, и, протянув руку, заводит выбившуюся из косы прядь волос мне за ухо. — От вас больше толку, чем от Кассандры Троянской. Единственное, меня настораживает, что в последнее время все ваши планы слишком самоубийственные. С того самого момента, как мы приехали в Мюнхен.

Вот и что на это отвечать? Степанов во многом прав. Но дело в том, что я не могу просто смотреть на мир, который катится в пропасть.

Когда я только-только оказалась в этом мире, воспринимать все было проще. Война казалась далекой. Но как я могу трястись за свою шкуру после того, как смотрела в глаза Адольфа Гитлера?

Светлость тоже молчит. Спокойно пьет кофе и смотрит на меня все с тем же весельем в глазах. Это буквально «даже не отпирайтесь, я все про вас знаю».

Что ж, по крайней мере, это не Боровицкий. Хотя тот, надо отдать ему должное, стал подозревать меня раньше.

— Михаил Александрович, вы если хотите что-то спросить, трижды подумайте, чтобы не разочароваться. Я знаю какие-то обрывки информации, но это почти не помогает, потому что у нас не было магии и все идет по-другому.

— Да, Оленька. Я обратил внимание, когда вы готовились к поступлению в Бирске. Подумал, что вы не воспринимаете магию как научную категорию. Ну и, конечно, Никита Иванович со своими жалобами. И Калашников. А ваша поразительная осведомленность о том, как, где и когда будут покушаться на Адольфа Гитлера, окончательно убедили меня в том, что вы не отсюда. И что вы оказались тут случайно, иначе вели бы себя по-другому. А теперь, пожалуйста, скажите, что это правда, и я не рехнулся.

Теперь светлость смотрит серьезно, и мне не остается ничего другого, кроме как кивнуть. Потому что убеждать любимого человека в том, что со мной все в порядке, и все странности ему мерещатся, а вот по нему самому плачет психушка, я точно не буду.

И я рассказываю: да, все началось с горящей церкви. Я умерла дважды, в своем мире и тут, и теперь живу в долг.

— Оленька, это не повод вести себя так, словно вам нечего терять.

— Я просто хочу хоть что-нибудь поменять!

Кажется, пришла пора в очередной раз расписаться в собственной бесполезности. И Гитлер жив-здоров, и нацистская Германия вот-вот начнет войну с Польшей, а спустя несколько лет в это затянет и Российскую Империю. Потому, что это не тот случай, когда получится отсидеться.

— Тише, Оленька, — светлость берет меня за руку. — Мы сделаем по-другому. Я проинформирую об этой провокации кого следует, а вы… вы пойдете домой, возьмете листочек и ручку и запишете все, что знаете. От начала и до конца.

Вот с этим как раз могут быть проблемы — я не историк. Но что вспомню, то вспомню.

Светлость рассчитывается за кофе, смотрит на меня с тревогой. Спрашивает: он случайно не сжег лягушачью кожу? А то сценарий давно известен.

— Ой, нет! Тогда вам придется устранить меня физически!

Степанов улыбается, помогает надеть пальто, а потом обнимает, прижимая к себе. Проводит рукой по виску, там, где была повязка, а теперь только корочка на подживающей ране, и ласково говорит, что ему, в общем-то, хватило впечатлений. Больше не надо.

Он провожает меня до дома, просит у хозяев бумагу и исчезает. Появляется поздним вечером с новостями о том, что созвонился со Скрябиным по международной связи и рассчитывает, что тот понял сообщение как нужно. И что попутно наши хозяева выяснили — заключенных, вывезенных из концлагеря, опять куда-то перевезли. По документам — отправили обратно, а на самом деле, похоже, положили в грузовики, переодев в польскую форму. Вот и заключительная часть провокации — на месте преступления найдут мертвых «поляков».

Остановить это мы не в силах. Проинформировали кого следует — и ладно. Может, наши дипломаты смогут что-то придумать — но сам Степанов в этом сомневается.

Когда я показываю все, что написала, светлость долго читает. Переворачивает листы один за другим и становится все мрачнее. Если что-то его и радует, так это полет человека в космос — а потом Степанов снова хмурится.

— Впечатляет, — тихо говорит он наконец. — Очень впечатляет. Вот думаю, что лучше с этим сделать? Сжечь от греха подальше или выдать за набросок романа?

— О! Без проблем!

Я беру ручку, чистый лист и пишу:

«Дорогой Михаил Александрович! Я очень соскучилась в разлуке и постоянно думаю о вас и о судьбах государства. Как вы знаете, в институте мы изучаем историю, поэтому я стараюсь и в свободное время читать книги, чтобы не отставать от программы. Недавно мне пришла в голову интересная идея: что, если бы в нашем мире не было магии, а всем известные события тысяча девятьсот семнадцатого года привели бы к двум революциям? Интересное фантастическое допущение, правда? Я решила написать роман и назвать его 'Я живу в Красном Октябре». Высылаю его вам, чтобы бы посмотрели и внесли правки — не слишком ли все фантастично? Боюсь, читатели могут не поверить.

Целую вас,

Ольга'.

— Не нравится мне, когда вы пишете про разлуку, Оленька, — качает головой светлость. — Что это такое? Я не подписывался на подобное. И еще, что скучаете по мне?

— А что не так? Я, может, скучаю по вам постоянно!

Степанов все равно недоволен. Он считает, что в свете новых событий это подозрительно подтверждает его теорию про лягушачью кожу. Мне приходится его успокаивать, и этот процесс затягивается.

После я все-таки переписываю записку на имя Славика. Старую мы сжигаем, а новую относим на почту и пересылаем в Российскую Империю — светлость решает, что таскать все с собой может быть хлопотно. Перед этим он все-таки вытаскивает листы, посвященные Второй мировой, самоубийству Гитлера и подобным вещам. Читает еще раз — и тоже сжигает.

Следующим утром мы встаем очень рано. Прощаемся с радушными хозяевами, садимся в нанятую машину, и водитель везет нас на таможню.

Утром я, если честно, уже ожидаю новости о «вероломных нападениях поляков на радиостанцию», но ничего подобного пока нет. Сейчас, очевидно, идет стадия «расследования инцидента» — а значит, это самое удачное время, чтобы убраться отсюда.

Потом будет поздно — завтра начнется война.

Глава 9.1

На таможню мы приезжаем в седьмом часу утра. Таможенный пункт между Глайвицем и Ратибором выглядит довольно скромно: это комплекс из деревянных зданий, заборов и шлагбаумов, чуть-чуть припорошенных выпавшим за ночь снежком.

Водитель помогает нам выгрузить вещи и уезжает. Их не так уж и много, к тому же светлость договорился, что по другую сторону таможенного пункта нас встретят и заберут. Что ж, нам остается только рассчитывать, что эти бедолаги проспали и не ждут нас два с лишним часа! Потому на таможне мы безнадежно застреваем!

Казалось бы, что тут проверять? Мы со Степановым — обычные туристы. Ничего особенного с собой не везем, если не считать пистолетов. Да и на них есть все документы.

Так нет, проверяют же, причем на польской стороне. Немцы нас спокойно выпустили, а поляки все никак не хотят пропускать: заводят в деревянный домик, просматривают вещи по третьему кругу, спрашивают то одно, то другое. Причем на польском, а его не знает даже Степанов — что и говорить обо мне!

Причем я совершенно уверена, что таможенники прекрасно понимают и русский, и немецкий, а выделываются специально. На взятку намекают или просто развлекаются, непонятно. В связи с общей напряженностью между Германией и Польшей поток людей, пересекающих границу, снизился, так что кроме нас тут никого и нет, и эти фокусы никого не задерживают.

Светлость, впрочем, не нервничает, и меня просит тоже не волноваться. Все вопросы — решаемые. Сейчас у нас еще раз проверят вещи, потом — документы, повторят это еще раз шесть и, наверно, пропустят. А может, завернут, и тогда будем выбираться из Глайвица по-другому.

— Я не волнуюсь, — вполголоса отвечаю ему. — Просто раздражает бесконечно перебирать вещи.

В самом деле, я уже трижды выкладывала все из чемодана на большой стол, а потом складывала обратно. Вот уж не знаю, почему таможенникам так нравится на это смотреть. Видимо, какое-то загадочное, недоступное мне удово…

Додумать не успеваю: дверь вдруг распахивается, на пороге появляются вооруженные люди в знакомой зеленой форме. Один… два… с десяток человек!

Все происходит слишком быстро. Выстрел в полоток, резкий окрик на незнакомом языке — и таможенники поднимают руки.

Обращаюсь к дару воды, потому что оружие там, на столе, и не дотянуться — но светлость бросает на меня острый взгляд, а потом тоже поднимает руки. Показывает пример. Без резких движений? Как пожелаете. Добраться бы до пистолета!

Усатый мужчина с карабином жестами показывает и нам, и таможенникам отойти к стене. Потом группа нападающих разделяется: с нами остаются двое, остальные уходят дальше, в сторону границы с Германией.

Перепуганные таможенники жмутся к стене. Двое надзирателей наблюдают с тенью настороженности на лицах. Степанов смотрит то на стол с нашими вещами и оружием, то на меня. Довольно спокойно, на самом деле. В какой-то момент он тянется ко мне и шепчет:

— Сохраняйте спокойствие, Оленька. Это не поляки.

Осторожно киваю: так и подумала. Еще одна провокация! Не только на радиостанции, но и здесь, на таможне! Вот почему я не читала про этот Глайвиц⁈

Но что, интересно, они планируют делать с нами? Убрать как свидетелей? Но тогда встанут вопросы — а почему это поляки стреляли по своим? К тому же гражданским? Или оставить в живых? О, в таком случае нехороших вопросов может стать еще больше!

Один из нападающих опускает карабин, отходит в сторону и возвращается с мотком веревки.

Так, хорошо. Значит, убивать не планируют, и можно не дергаться. Сейчас главное — сохранять спокойствие и продумывать план. Черт возьми, я бы сделала из тех, кто там стоит, две сушеные мумии, но там еще и остальные! Обойтись придется. И что делать дальше? Проблема еще и в том, что, выскочив из здания, мы станем идеальными мишенями!

Где-то там, в соседнем здании, переодетые в польскую форму нацисты устраивают провокацию. А те, что здесь — вяжут руки нам и таможенникам.

Присмотревшись, я замечаю, что по дулам карабинов ползет лед — это Степанов применил дар. Помню, он уже проделывал нечто подобное в Горячем Ключе, и никто ничего не заподозрил.

Светлость ловит мой взгляд, чуть-чуть опускает веки. Показывает глазами на окно — оттуда доносятся звуки стрельбы. Потом вдруг вздрагивает, поворачивается на скрип двери… и ничего не успевает.

Потому что один из таможенников вдруг швыряет в стрелков порыв ветра — прямо так, со связанными руками — сбивает их с ног, выдирает из рук карабины… и падает на пол под гром выстрела.

Еще один немец стреляет прямо от входа! Именно он открывал дверь! Вторая пуля настигает еще одного таможенника, мы, кажется, следующие…

Залечь! Опрокинуть стол и отстреливаться! Шарахаюсь к светлости, падаю вместе с ним — но в падении догоняет боль.

Сознание меркнет.

Во тьме, кажется, проходит пара секунд, а потом я выныриваю из забытья, ощущая на себе связанные руки Степанова — и жгучую боль. Болит грудь, болит бок и, почему-то, снова болит висок.

В небольшом отдалении звучат голоса на немецком. Они уже не притворяются поляками — и это отлично, потому что так я хоть что-то да понимаю.

Операция.

Зачистка.

Случайность.

Русский министр.

Опасно?

Война.

Взять с собой.

Мертвая девка?

Зарыть.

Но сначала контро…

— Нет, Оля, нет!..

Звук выстрела, крик Степанова сливается с чьим-то отчаянным, душераздирающим воплем — а на меня вдруг наваливается что-то тяжелое, воняющее горелым.

И наступает оглушающая тишина.

Глава 9.2

Сознание возвращается от тряски, и тут же приходит боль. От потери крови знобит, в ушах звучат голоса на немецком.

Кажется, я все еще на таможенном пункте между Глайвицем и Ратибором. Лежу на полу в луже крови, и с меня только что стащили мертвое тело.

И меня, кажется, тоже считают мертвой! Потому что не трогают, меня словно нет.

Не важно. Главное — не шевелиться. От врагов я не отобьюсь, потому что сил нет даже открыть глаза и посмотреть, что происходит вокруг. Кровь течет из ран, еще чуть-чуть — и я снова потеряю сознание.

Вода, иди сюда!

Сейчас главное — остановить кровь. Из последних сил пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, использовать дар воды, чтобы собственной кровью очистить раны от всего лишнего, вытолкнуть пулю — вторая прошла по касательной — а потом дать воде в крови загустеть. Искусственный фибрин. Вот так. Кровотечение останавливается, но это — последнее, на что хватает сил. Сопротивляться спасительному беспамятству больше не получается, и я балансирую на грани сознания, не в силах даже шевельнуться.

И голоса.

Я слышу ледяной голос Степанова — что-то про нацистских ублюдков. На немецком, разумеется — чтобы адресатам было понятно. И еще несколько не менее конкретных и не более цензурных слов.

От этого на секунду тянет улыбнуться — но потом я слышу глухой удар, и голос обрывается. А у меня нет сил даже открыть глаза, посмотреть, что с ним. Живой? Живой же⁈ Его же не застрелили, его просто ударили, правда?

И снова голоса. Я уплываю в туман под разговоры нацистов.

Когда сознание возвращается в следующий раз, я уже лежу в забросанной ветками яме, и рядом — тела польских таможенников. Застреленных. Контрольный в голову каждому, и я невольно тянусь к собственному виску, ощупываю запекшуюся кровь. Забавно — при падении я содрала корочку на виске, рана снова открылась. Никто, похоже, и не стал всматриваться — меня просто забрали вместе с остальными трупами.

Все это — часть операции с провокацией в Глайвице. Агенты абвера и гестапо разделились на несколько групп, и пока одна захватывала радиостанцию, вторая и третья напала на таможенный пункт и лесничество.

Трогать польских таможенников никто не планировал. Просто решили, что будет странно, если немецкая таможня увидит нападающих, а поляки скажут, что у них никого не было. Решили напасть, пострелять в потолок, связать людей, а потом уйти. Использовали польскоговорящих агентов, но все равно старались не обсуждать лишнего, чтобы не вызвать подозрения.

Если бы перепуганные таможенники не напали бы, их никто бы и пальцем не тронул. Дернулись — и агент, видимо, не слишком опытный, открыл огонь.

Дальше — только воспоминания. Я тогда уже почти теряла сознание, и понимала с пятого на десятое. Кажется, они посмотрели наши документы. Убедились, что мы — не поляки, а русские. Увидели, что Степанов — чиновник, заместитель министра. Не по военному ведомству, мирный. Приказа начинать войну с Российской Империей не было, и его решили забрать с собой. Понимали, что

Меня посчитали мертвой. Хотели сделать контрольный в голову, как полякам, но Степанов убил стрелка электричеством. Светлость оглушили и… кажется, забрали с собой. Потому что здесь, в яме, его точно нет. А меня и польских таможенников побросали в грузовик и вывезли в лес. Яма неглубокая, и я смогу выбраться.

Только сначала посмотреть трупы — убедиться, что здесь только поляки. Что Степанова не убили позже. Раны болят, но плевать. Если он… если его…

Обошлось.

Теперь нужно вылезти и… мысли путаются. Край холодной земли осыпается под пальцами. Ужасно хочется пить. Я кое-как выползаю, опрокидываюсь на спину, в пушистый, еще легко тающий ноябрьский снежок, и отдаюсь этой белизне.

Глава 10.1

Чтобы доползти до Глайвица, у меня уходят сутки.

Почему снова Глайвиц? Все просто: я хотя бы знаю, как до него добраться. И еще там есть, у кого укрыться раненой, без документов и не с самым лучшим знанием языка. К тому же, по моим подсчетам, Гитлер вот-вот нападет на Польшу, поэтому идти в сторону Ратибора совсем неразумно.

Сначала я выбираюсь из леса, ориентируясь на шум шоссе. Потом пробираюсь вдоль него посадками, прячась при малейшем шуме. Долго идти, вернее, практически ползти на четырех костях не получается, кончаются силы, норовит открыться кровотечение, поэтому на каждые сто метров у меня передышка.

Кое-как добиравшись до Глайвица, падаю у ближайшего дома. Видимо, организм решает, что все, лимиты исчерпаны.

Меня подбирают местные — обычные мирные немцы. Гражданские. Лечат как могут, кормят, прячут в подвале. Надо сказать, довольно цивилизованном: в потолке горит тусклая электрическая лампочка, а я лежу на старом матрасе в окружении банок с компотами и соленьями.

Задним числом я понимаю, что приютившие меня сердобольные люди вполне могли бы сдать меня полицаям, но в моменте мне настолько плохо, что становится не до обдумывания. Дня три я точно валяюсь в состоянии «сдохни или умри», потом становится лучше.

За это время выясняется, что Германия таки напала на Польшу. Но никого это, конечно, не удивляет. Подобравшие меня Ганс с Мартой вообще считают, что паны поляки сами напросились, и переубеждать у меня их сил нет. Да и не слишком хочется устраивать политпросвещение людям, которые прячут меня, возможно, с риском для жизни!

Чуть-чуть оклемавшись и убедившись, что мне действительно хотят помочь, я прошу Ганса с Мартой связаться с нашими русскими эмигрантами — теми самыми, у которых мы жили со Степановым. Звать их опасно, и я пишу записку нейтрального содержания. И получаю такой же нейтральный ответ: ждите гостей.

Еще несколько дней уходит на ожидание. За это время мне удается более-менее оклематься, я даже начинаю потихоньку вставать и вылезать из подвала как призрак коммунизма. Оружие бы еще раздобыть!

Выздоровлению очень способствуют невеселые мысли насчет Степанова. Вот куда его могли увезти? И что хотят с ним сделать? Сдать в обменный фонд? Разыграть с его помощью какую-нибудь хитрую провокацию? А может, его и вовсе уже закопали? Где-нибудь на соседней полянке?

Проходит еще несколько дней, и ко мне приходят долгожданные гости. Неприметный человек с маловыразительным лицом и колючими глазами спускается ко мне в подвал, осматривается — а я вдруг вспоминаю, что мы со Степановым как-то встречались с ним в Мюнхене! Вот только имя я не запомнила, в чем честно признаюсь. Только он и сейчас не рассказывает — просто предлагает называть его так, как мне нравится.

От этого предложения так и сквозит бульварным шпионским чтивом, так что я решаю называть гостя «Максим Максимович». Из уважения к еще не написанной в этом мире классике.

Первые секунды мы присматриваемся друг к другу. Потом обмениваемся информацией: я рассказываю про Глайвиц, а Максим — про Степанова.

— Михаилу Александровичу удалось сбежать, когда его везли в Мюнхен. По моим подсчетам, уже два дня как должен быть в Петербурге, — начинает Максим, и я обнаруживаю, что этот паршивый мир снова начинает мне нравиться. — Не поймите меня неправильно, но он был абсолютно уверен, что вы погибли. Во время нашей последней беседы господин Степанов утверждал, что вас застрелили у него на глазах.

Еще бы! Светлость видел, как в меня стреляли, видел, как я падаю. А потом эти разговоры про «контрольный вы голову» и то, что меня нужно закопать вместе с поляками. Страшно представить, что он почувствовал!

— Как он? Плохо?..

Звучит идиотски, но Максим Максимович даже не улыбается. Глаза остаются колкими и холодными.

— Терпимо, — уклончиво отвечает этот человек-пулемет — Уверен, наш дорогой друг очень обрадуется, когда узнает, что вы живы. Возможно, даже попытается лично приехать за вами — но это как раз было бы нежелательно. Взгляните сюда.

Он вытаскивает из кармана сложенный лист газетной бумаги. Стряхивает папиросные крошки, разворачивает и показывает мне короткую заметку про… жестокое убийство в пригороде Мюнхена!

Забираю вырезку, пробегаюсь глазами. Не все получается прочитать, но то, что есть, больше похоже на сценарий триллера!

— Сломанный грузовик посреди ночного шоссе и шесть замороженных трупов без денег и документов? По-моему, это можно экранизировать!

Глава 10.2

Я честно признаюсь, что ничего не поняла, и Максим Максимович рассказывает долгожданные подробности. Пожалуй, их даже больше, чем можно было узнать от Степанова, и я немедленно задаюсь вопросом, для чего это нужно. Он что, завербовать меня хочет? А зачем? Если работать в интересах нашей страны, так вокруг меня хороводы водить не нужно, я и так все сделаю. А если для каких-нибудь британцев, французов и так далее, то сразу до свидания. Тут главное, чтобы не оказалось, что он сам куда-то налево работает, а я об этом не знаю.

Правда, сейчас я все равно не боец, и лучше делать вид, что меня ничего не настораживает. Потом разберемся.

Но информацию Максим Максимович, конечно, дает любопытную.

Провокация в Глайвице, она же «Операция „Консервы“» проводилась под руководством офицера разведки Третьего рейха Альфреда Науйокса. Нацисты планировали инсценировать нападение поляков в трех местах. Про радиостанцию мы со светлостью догадались — это, в общем-то, было на поверхности — но план, как выяснилось, включал еще нападение на таможенный пункт и лесничество.

Вот прямо на нас со Степановым и выяснилось, да.

Среди агентов абвера и гестапо отобрали людей со знанием польского, нарядили их в нужное обмундирование — тут Максим Максимович останавливает рассказ и добавляет, что за доставку одежды и прочих технических средств отвечал адмирал Канарис. Еще при жизни, так сказать.

Предполагалось, что переодетые агенты нападут на радиостанцию, запрут персонал в каком-нибудь подсобном помещении и передадут в эфир агрессивное сообщение на польском. Потом — беспорядочная стрельба, и наконец «поляки» отступают, оставив несколько убитых для достоверности.

Для этого решили использовать узников концлагерей. Их доставили в местную тюрьму, а после сигнала к началу операции вывезли, переодели в польскую форму и убили с помощью смертельной инъекции.

Именно эту часть операции, кстати, видели мы со Степановым. Причем нельзя исключать, что из-за нас у нацистов произошел сдвиг по времени. Светлость же сломал грузовик с трупами, и как знать, насколько это задержало всю группу.

После того, как трупы — их называли «консервы» были доставлены на место провокации, живые агенты дополнительно расстреляли их и разложили в художественных позах. Здесь Максим Максимович с легким цинизмом добавляет, что смысл предварительной смертельной инъекции от него ускользнул. Почему бы просто не застрелить узников? Это недостаточно надежно?

— Кхм, — я невольно касаюсь виска, ощупываю подживающую рану. — Знаете, я бы сказала, что да. Недостаточно.

Человек-пулемет улыбается впервые за нашу беседу. То еще зрелище, надо сказать. Впрочем, в подвале и в окружении банок с вареньем и соленьями это выглядит даже как-то и по-домашнему.

— Но в целом провокация удалось? Никто ничего не заподозрил?

— О, знаете, руководству Рейха плевать. Наш с вами общий знакомый считает, что нападение «Польши» должно было выглядеть достоверным настолько, насколько это позволяет Франции и Британии не выполнять союзнические обязательства. Общеизвестно, что они обязались защищать Польшу от германской агрессии, но не в том случае, если поляки нападут первыми.

— И?..

В нашем мире, помнится, с сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года по май тысяча девятьсот сорокового шла так называемая «Странная война», она же «Сидячая война». То есть войну-то Гитлеру объявили, но боевых действий, можно сказать, и не было. Отмечались только редкие бомбардировки, локальные стычки и столкновения на море.

А в этом мире, рассказывает Максим Максимович, не было и этого. Гитлер жрет Польшу, все осуждают, но никто ничего не предпринимает. В том числе и Российская Империя, которая заняла выжидательную позицию. Подписание пакта с Германией сорвалось, с Францией, Великобританией, и другими участниками будущей антигитлеровской коалиции тоже пока не сложилось. Светлость, кстати, упоминал, что там были какие-то дипломатические проблемы — кажется, эти страны опасались, что их затянет в нашу войну с Японией.

Максим Максимович добавляет, что в пользу этой версии говорит и то, что инцидент в Глайвице почти не освещается внутри страны. Фюрер даже не упомянул о нем, когда говорил о войне с Польшей. Там было много про польскую агрессию, но в основном общими фразами.

Тем не менее, официальное следствие ведется, и начальник уголовной полиции Артур Небе даже велел изготовить электрифицированный макет для демонстрации «инцидента в Глайвице». Но только в Глайвице, в той самой радиовышке. Про таможню и лесничество обычно молчат.

— Ясно, — киваю я, и, убедившись, что собеседник договорил, возвращаюсь к газетной вырезке. — А можно как-нибудь подробнее насчет этого? Мне очень хочется узнать, как там Михаил Александрович. Получается, он заморозил нацистов и сбежал?

Максим Максимович рассказывает: да, именно так все и было. Степанов объявился на следующий день после инцидента в Глайвице. Рассказал про случившееся на таможне и добавил, что видел, как меня убили, вот собственными глазами. И ничего не смог сделать.

Когда нацисты стали обсуждать, что заберут его с собой, а мое тело закопают в лесу, он не выдержал и применил дар электричества. Светлость оглушили, и очнулся он уже в дороге. Нацисты не знали, что у него два дара. Они видели, как он использовал дар электричества, и приняли меры — и тогда Степанов использовал лед.

В другое время он, может, и пожалел бы людей, выполнявших приказ. Подумал бы, что, возможно, не все из них были идейными нацистами и заслуживали смерти. Но в тот момент он был совершенно не в состоянии рассуждать логически. Степанов даже не стал с ними разговаривать — просто заморозил грузовик вместе с людьми и сбежал.

— Если бы ваш супруг хоть на секунду заподозрил, что вы не погибли…

— Плевать я хотела на дохлых нацистов! — не выдерживаю я. — Главное, что сбежал! И вернулся домой, а не повесился на ближайшем столбе! Ох… простите, я вас перебила. Я не хотела.

— Ничего страшного, — кивает Максим Максимович. — Из неприятного — в машине могли остаться его отпечатки, а местный уголовный розыск, увы, весьма педантичен к таким вещам. И они, конечно, не станут разбирать, что те, кто вез вашего супруга в грузовике, напали на мирный таможенный пункт и похитили гражданское лицо. Поэтому Михаилу Александровичу не желательно появляться в Германии, и, тем более, в Глайвице. Но вы не волнуйтесь. Вас ни в коем случае не оставят здесь. Поправляйтесь, а мы позаботимся о легенде и документах.

Часть 2 Гарде. Глава 11.1

До конца декабря я обитаю в подвале, на уже обжитом мной старом матрасе в окружении банок с соленьями и вареньями. Когда холодает, Ганс и Марта ненадолго переселяют меня наверх, в комнату сына — он сейчас в армии. Очень надеюсь, кстати, что не пострадает и вернется домой живым, а то я и так тут по уши в моральных долгах.

В комнате теплее, но больше риска, что меня кто-то заметит и сдаст — например, парочка любопытных соседей, по описанию Ганса чуть ли не духовных братьев Никитушки Боровицкого. Поэтому я стараюсь пореже выходить и почаще сидеть в подвале, а если холодно или просто знобит из-за ран, кутаюсь в одеяла.

В этом мире я уже лечила огнестрел, и, надо сказать, в петербургской больнице мне понравилось гораздо больше. А тут, в Глайвице, не только с условиями проблема, но и с лекарствами, по крайней мере, теми, что в свободном доступе у простых немцев. Конечно, лечить гражданских — это не мучить пленных в концлагере, и доктор Менгеле, или кто тут за это отвечает, явно не считает снабжение аптек приоритетной задачей. Или не Менгеле? Не суть важно.

В общем, раны заживают непросто. Марта рассказывает, что в самом начале она даже думала положить меня в больницу по документам племянницы. Но мне, во-первых, не настолько плохо, а, во-вторых, совершенно не улыбается начать материть Гитлера в минуту беспамятства, подставив тем самым приютившую меня семью.

В итоге все обходится малой кровью. К появлению Максима Максимовича мне уже намного лучше, и просить его добыть что-то вроде пенициллина нет необходимости. Потом и раны заживают, оставляя на память о Глайвице три живописных шрама — на боку, на груди и на виске. Последний выглядит так, словно меня начали расстреливать, но не сложилось — хотя рана там была самая легкая. А самый скромный шрам, как ни странно, получился на груди, от раны, доставившей больше всего проблем. Но и тут надо радоваться, что пуля не пробила легкое, а застряла в ребре. Причем я поняла это потом. Тогда, в моменте, мне было очень тяжело что-то анализировать.

Чтобы не скучать в подвале, я выпрашиваю книги. Ганс и Марта — не особые любители чтения, так что выбор небольшой. И все, конечно же, на немецком — спасибо, Максим Максимович приносит словарь взамен моего, оставшегося на таможне.

Жизнь определенно не готовила меня читать Гете в оригинале! Если «Фауст» — это еще ничего, то «Страдания юного Вертера» я выношу с трудом. Главного героя хочется пристрелить уже с середины сюжета, и я очень радуюсь, когда это наконец-то происходит в финале.

Рождество я отмечаю вместе с Мартой и Гансом. Гитлер его вроде как пытался переименовать в Йоль, но как-то вяло. Переписали несколько гимнов, добавили нацистский и языческий колорит, но без особых стараний. Все отмечают, как привыкли, с елками, игрушками, подарками и накрытым столом.

По крайней мере, у Ганса с Мартой все очень мило и пасторально, не считая печенек в виде свастики, которые мне даже в руки брать неприятно. Заметив это, хозяева рассказывают, что слышали про новогодние игрушки в виде головы фюрера — но сами такие не видели, так что, может, это и выдумки. Не знаю, но месте Гитлера мне было бы неприятно висеть в таком виде на елочке.

После Рождества появляется Максим Максимович с документами и инструкциями. Я прощаюсь и с Гансом и Мартой, и с человеком-пулеметом, а новый, тысяча девятьсот сороковой год встречаю уже в Мюнхене.

Глава 11.2

Новогодний Мюнхен выглядит не слишком нарядно. Главный праздник тут все-таки Рождество, да и на него не особо старались украшать улицы. Ярмарки и все остальное если и были, то к первым числам января уже свернулись.

Я заселяюсь в гостиницу по документам на имя княжны Анастасии. От этого стойкие ассоциации со старым мультфильмом, хотя фамилия в моих фальшивых документах не Романова, а другая.

Романовым сейчас лучше по Европе не ездить. Международная обстановка накаляется, заключаются странные союзы, все предыдущие мирные договоры используются в качестве туалетной бумаги, и кто знает, в какой момент и в какой стране решат схватить человека с царской фамилией и как использовать его против Российской Империи. Тут даже Есения, насколько мне известно, засобиралась куда-то в нейтральные страны — не хочет оставаться в пригородах Мюнхена. К ней, кстати, можно бы заехать, но общаться после всего как-то не тянет. Да и новость о том, что я выжила, боюсь, ее не обрадует. Из них самый нормальный — Василий, но он отбывает наказание, а в тюрьму я пока не собираюсь.

Три дня я провожу в Мюнхене в ожидании встречи со Скрябиным, нашим послом в Рейхе — он должен приехать из Берлина. Кстати, раньше я была уверена, что все эти особы с дипломатическим статусом безвылазно сидят в посольских резиденциях и занимаются своими обязанностями вроде переговоров и так далее — как же! Скрябин то там, то здесь. Хотя, наверно, я и на Освальде Райнере должна была заподозрить, что реальность слегка отличается от моих представлений.

Здесь, в Мюнхене, я в основном сижу в гостинице. Два раза в день выбираюсь на прогулки — встреча со Скрябиным должна состояться в пивном зале Хофбройхаус. Мне сообщили время встречи, но сказали, что с днем могут быть накладки. Поэтому я прихожу в назначенное время, сижу час над ужином или обедом и ухожу, чтобы вернуться.

И да, этот пивной зал я тоже озадачиваю требованием принести лимонад. Казалось бы, я тут одна, без Степанова, и ничего не мешает выпить пива — но сама мысль об этом вызывает отвращение. Быстрей бы увидеть светлость! Ужасно хочется обнять его.

А что касается пивного зала «Бюргербройкеллер», так после нашего с Эльзером неудачного покушения на Гитлера здание закрыто и нуждается в серьезном ремонте. Люди тогда не пострадали, их успели вывести, и взрыв прогремел в пустом здании, но разрушения видно даже с улицы. Про это писали в газетах еще когда мы со светлостью не уехали в Глайвиц — правда, ход следствия там не освещали. Но тема вскоре замялась — скорее всего, карты спутало мертвое тело агента абвера. И если полицаи не схватили Эльзера на границе, как в нашем мире — а об этом, опять же, не было никаких новостей, да и с чего бы теперь им его хватать — логично, что взрыв в «Бюргербройкеллере» связали с убийством адмирала Канариса. Агентам абвера, думаю, сейчас совершенно нескучно.

На третий день в Мюнхене наконец-то встречаюсь со Скрябиным. Когда я прихожу в пивной зал «Хофбройхаус», посол как раз снимает дубленку и устраивает за столиком чемоданы — кажется, он только что с поезда. С прошлой встречи он изменился в худшую сторону — лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, на голове и в усах прибавилось седины. Но и у меня теперь есть живописный шрам на виске, а общий вид явно оставляет желать лучшего, так что мы стоим друг друга.

На радостях Скрябин отечески обнимает меня, стучит по спине и заказывает чуть ли не половину меню.

— Ольга Николаевна, все очень, очень рады, что вы в порядке! Садитесь и рассказывайте в подробностях, что случилось, а я пока найду письмо от господина Степанова.

Письмо! От светлости! От таких новостей можно забыть и про Глайвиц, и даже про Гитлера!

— А можно сначала письмо? И вообще, как он? Я надеюсь, он не решил вернуться в Германию?

Крякнув, Скрябин лезет по сумкам.

— Сейчас-сейчас. И я скажу сразу, чтобы вы знали: сразу после возвращения в Петербург Михаил Александрович попросился в действующую армию. Прямо сейчас он на Дальневосточном фронте, на Халкин-Голе. Как вы можете знать, там до сих пор довольно жарко. Вот.

Посол выпрямляется, через стол вручает мне длинный конверт с отметками дипломатической почты. Беру его осторожно, так, словно письмо от Степанова может рассыпаться у меня в руках. Надо же, Халкин-Гол! Почему он туда уехал? И почему император его отпустил?

Я вспоминаю руки Степанова в моих, его осторожную улыбку и слова: «знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится».

И распечатываю конверт.

'Дорогая Оленька!

Я очень, очень счастлив узнать, что вы живы. Настолько, что даже не могу до конца поверить, что это правда. Я помню, как вы лежали на полу там, на таможенном пункте, а я смотрел на вас и уже ничего не мог сделать. Ничего! Вас застрелили у меня на глазах. Удивительно, что я даже не помню, что тогда почувствовал. Боль пришла позже, а тогда я просто смотрел на вас и не мог понять — как же так? Немцы начали стрелять, я использовал дар электричества — а дальше все, темнота. Очнулся уже в машине, меня куда-то везли. Из разговоров понял, что вас уже закопали. Сбежал. Хотел найти вас и нормально похоронить, но понял, что не смогу сделать это один и пока идет война. Решил вернуться в Петербург.

Но, Оленька, если бы я только подумал!.. И как же повезло, что нацисты не стали рассматривать тело и тоже решили, что вы погибли! Думаю, они ни за что не помогли бы вам, а наоборот, добили бы, чтобы не возиться.

Очень надеюсь, что в ближайшее время вы вернетесь на Родину и обнимите родных и друзей. Еще в Петербурге я рассказал о случившемся вашему брату Вячеславу, он был ужасно расстроен. Девочкам пока говорить не стали. Кстати, мы с Вячеславом решили, что будет правильно передать права рода именно им, как Черкасским по крови, как подрастут. К счастью, теперь в этом нет нужды.

Ужасно завидую Вячеславу из-за того, что он может увидеть вас. Для меня это пока недоступно. Новость о том, что вам удалось спастись, застала меня уже на фронте. Да, я ушел со службы, и Его величество меня отпустил. Мне кажется, он опасался, что я могу что-нибудь с собой сделать. Совсем зря — я даже не собирался. Мне есть, чем заняться, пока существует Германский Рейх и жив Адольф Гитлер.

Оленька, я это уже написал, но как же я счастлив, что вы в порядке! Ужасно мечтаю увидеть вас и убедиться, что это правда, и что Его Величество не выдумал это специально для меня. Но сейчас это, к сожалению, невозможно. У нас тут японцы, и дезертировать я не собираюсь. Возможно, получится вырваться на несколько дней, когда станет полегче. Но все идет к тому, что очень скоро откроется еще один фронт, и нам потребуются все силы, чтобы выдержать. Я должен воевать. Надеюсь, вы не будете сердиться на меня за это решение.

Теперь, Оленька, о наших делах.

Добираться обратно вам будет непросто. Польша уже захвачена Рейхом, но это еще не то место, где можно свободно перемешаться гражданским лицам. Вам придется ехать через Румынию. Она состоит в союзе с Рейхом, но, во всяком случае, пока не воюет. Это связано еще и с тем, что один слегка раздражающий своими интригами и поручениями, но все равно небезразличный мне человек, желает, чтобы вы захватили там одну особу и помогли ей добраться до дома. Подробности вам объяснят.

Дорогая Оленька, я хорошо знаю вас и не испытываю никаких иллюзий — вы не откажитесь. Единственное, прошу вас соблюдать осторожность и не рисковать без особой нужды.

И еще одна маленькая просьба: напишите ответ, хотя бы пару строк. Мне передадут. Возможно, это глупо, но всю дорогу до Петербурга я ужасно жалел, что заставил вас переписать прошлое письмо на Вячеслава. Помните, то, что с «рукописью»? Там были слова, что вы скучаете, а мне сейчас очень, очень не хватает этих слов.

С надеждой на встречу,

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум. Простите за повторения и сумбурность, но я уже несколько раз это переписывал и потратил всю чистую бумагу, что была у меня с собой. Еще чуть-чуть, и придется идти просить у Георгия Константиновича, а ночью это не вполне удобно.

Очень надеюсь, что письмо не перехватят враги, потому что тогда им придется читать две страницы нытья. Впрочем, я не намерен заботиться об их душевном комфорте, поэтому все-таки напишу — я люблю вас, Оленька. Очень люблю'.

Глава 12.1

Читать письмо от Степанова, видеть, что он в порядке и скучает — это хорошо почти до слез. Я поднимаю глаза на Скрябина, спрашиваю, насколько сильно его затруднит переслать в Россию ответ, о котором просит светлость.

— Только не пишите ничего лишнего, конверт могут перехватить, — серьезно кивает посол. — Будет лучше, если вы напишете что-нибудь из того, о чем знаете только вы и он. Но эти сведения не должны быть важными или секретными. Сейчас.

Скрябин лезет в сумку, вытаскивает лист бумаги, автоматическую ручку и новый, незаполненный конверт. Улыбается в усы в ответ на мой вопросительный взгляд: у него всегда все с собой, должность обязывает.

Я начинаю набрасывать ответ, но останавливаюсь — слишком много надо сказать. И да, мне тоже, кажется, потребуется целая пачка бумаги на переписывание. Но это ничего: Скрябин уедет только через два дня, успеет забрать.

Поэтому я откладываю конверт и, усилием воли заставив себя перестать думать про светлость и Дальний Восток, спрашиваю:

— А что там за проблемы в Румынии? Кого надо захватить?

— Ее императорское величество Илеану Румынскую, — серьезно отвечает Скрябин. — Не знаю, известно вам это или нет, но они страшно поссорились с Его величеством.

Вспоминаю, что слышала что-то такое перед самым отъездом в Глайвиц. Степанов возмущался какой-то телеграммой и шипел, что совсем не хочет ехать в Румынию, чтобы улаживать чужие семейные дела.

«Оленька, если мы сейчас в это ввяжемся, то будем мирить их до конца жизни!».

Я спросила, что же там написали, и светлость начал объяснения со зловещего «иногда гормоны отключают мозги». Но так и не договорил — нас в очередной раз вызвали к полицаям, расследующим инцидент в пивном баре. Больше мы к этом не возвращались, но главное я запомнила.

— Императрица беременна, — говорю я, и Скрябин кивает.

Он вводит меня в курс дела: конфликт случился из-за желания царя оградить беременную супругу от всех опасностей. Ну, это он так считал, а она решила, что император хочет запереть ее дома. Параллельно, конечно же, всплыла неприятная тема, что его-де волнует только ребенок, будущий наследник престола, а на чувства любимой женщины царю наплевать.

После страшного скандала Илеана Румынская хотела поступить так, как поступали миллионы женщин и до, и после нее. Но выставить вещи российского императора на порог дворца было затруднительно, поэтому она уехала к маме. Вернее, к брату, румынскому монарху Каролю Второму.

Алексею Второму это, конечно же, не понравилось, но не возвращать же супругу силой? Он думал, царица остынет. Тем более, дочек она не взяла, оставила в России.

Вот только никто не учел, насколько стремительно будут развиваться события в Европе. Кризис из-за Судетов, Мюнхенский сговор, нападение на Польшу — и дальше будет только хуже.

То, что Кароль Второй мечтает о союзе с Рейхом, всем прекрасно известно. Он уже много лет облизывается на Бессарабию, которую румыны мечтали прихватить во время последнего кризиса в Российской Империи с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот двадцатый годы, но не сложилось. Разведка докладывает, что Гитлер уже пообещал Каролю Бессарабию. Если еще чуть-чуть протянуть, Илеана и вовсе не сможет уехать.

И то, что Российская Империя вот-вот вступит в войну с Германией, делает этот расклад особенно неприятным.

— Когда его величество узнал, что вы выжили, он сразу подумал, что вы сможете уговорить Илеану вернуться домой, — спокойно говорит Скрябин. — Сам он поехать не может.

Нисколько не сомневаюсь! Алексей Второй не стесняется использовать все доступные ресурсы, и я у него наверняка прохожу как «княгиня Ольга Черкасская, ситуативно полезная: бьет морды и макает в фонтан». С пометочкой вроде «применять осторожно и на тех, кого не жалко».

Но задача, конечно, интересная. Я даже переспрашиваю:

— Украсть царицу из дворца? Звучит, как… я даже не знаю, как это звучит!

На самом деле, конечно, знаю. Но если сказать «как план Индианы Джонса», меня не поймут.

— Мне передали, что его величество использовал термин «ограбить дворец», — отвечает Скрябин без улыбки. — Ольга Николаевна, все прекрасно понимают, что «тайно» — это не к вам. Обратите внимание, что сейчас Илеану Румынскую никто не удерживает, она может свободно выехать в любое время. Не переживайте. Если у вас не получится ее уговорить, действовать будут другие.

Глава 12.2

Весь вечер я составляю письмо для Степанова. Итоговый вариант выглядит так:

'Михаил Александрович!

Простите, но у меня почти нет нормального опыта писать письма, поэтому на вас я буду тренироваться. Надеюсь, письмо дойдет, и не получится, что я зря извела на него стопку бумаги (но все равно получилось не очень).

Ужасно хочется написать, как я люблю вас и хочу поскорее увидеть. Но на бумаге это почему-то выглядит идиотски. Не понимаю, почему, видимо, нужна тренировка.

Ладно. Попробую еще раз.

Михаил Александрович, я очень люблю вас, скучаю и надеюсь на встречу. Не думаю, что она будет скорой, но увидимся мы обязательно. Главное, побыстрее вышвырните японцев обратно за Халкин-Гол и не дайте себя убить. А я тем временем займусь решением тех семейных проблем, о которых вы написали.

Кстати! Надеюсь, вы забыли ту ужасную идею про лягушачью кожу и не вините себя? Не стоит брать на себя ответственность нацистских ублюдков и ленивых таможенников, надо и им немного оставить.

Обнимаю вас и берегите себя,

Ольга.

PS. На случай, если письмо попадет не в те руки: господа, можете не стараться, тут нет никаких тайных шифров. Вся информация носит строго романтический характер

PPS. Нет худа без добра! Когда бы я еще прочитала Гете в оригинале?'.

Скрябин обещает доставить это письмо в Российскую империю, а потом переслать на Дальний Восток для светлости. Очень надеюсь, что все дойдет, как надо. Если нет — напишу ему еще раз, уже из Петербурга.

На самом деле, мне очень хочется к нему съездить. Ужасно просто. Но, боюсь, после этого придется досрочно придумывать премию Дарвина для вручения ее мне как почетному лауреату. Нет уж, максимум — это добраться до ближайшего нашего города и надеяться, что Степанову дадут увольнительную.

Но сначала — добраться до Румынии, попасть к императрице и уговорить ее вернуться домой. Мне отчего-то кажется, что это будет непросто. Хотя бы потому, что я видела Илеану Румынскую и она не была похожа на полную дуру, не понимающую, что происходит в Европе.

Допустим, она действительно уехала на эмоциях. Неизбежный при беременности скачок гормонов — и то, на что раньше Илеана не обращала внимания, стало нестерпимо раздражать. Но дальше-то что? Почему не вернулась? Не попросила забрать? Гордость? Или что-то большее? Но тогда разведка бы уже доложила царю, и задача стояла бы по-другому. Ну и — посмотрим правде в глаза — император направил бы туда профессионала.

А сейчас все действительно выглядит как «заверни по пути, посмотри, что там с моей женой». Благо напрямик, через Польшу, мне уже не проехать. Ну так не все ли равно? Что ж, я никогда не отмазывалась от поставленных задач. Поедем и разберемся.

В последний день в Мюнхене я отдаю Скрябину письмо для Степанова, получаю билеты и новый комплект документов — уже на свое имя. Фальшивые документы мне выдали, чтобы убраться из Глайвица, и сунули, как я поняла, то, что было, а сейчас необходимость в них отпала. Императрица знает меня как Ольгу, в ее окружении могут быть люди из России, тоже лично знакомые со мной, так что другое имя только все усложнит. Попасться с фальшивыми документами тоже не слишком приятно, так что решаем не рисковать.

— Ольга Николаевна, я очень прошу вас, постарайтесь не допускать задержек, — серьезно говорит Скрябин на прощание. — Его величество считает, что война с Рейхом начнется не раньше следующего года, но в последнее время события развиваются слишком стремительно. Будьте осторожны.

Глава 13.1

Когда мне в третий раз говорят, что замок Бран около Брашова в Румынии — это замок графа Дракулы, я начинаю что-то подозревать.

Например, то, что рекламу изобрели не в двадцать первом веке и не затем, чтобы она вываливалась на беззащитных пользователей интернета и телевизора каждые три секунды, а гораздо, гораздо раньше!

Взять, например, роман «Дракула» Брэма Стокера. Как он прославил Трансильванию! Впрочем, в этом названии и без вампиров было что-то зловещее.

«Дракулу» я решаю прочитать по пути в Румынию. Не как пособие для туристов, конечно же, а чисто из интереса.

Сначала возникают опасения, что читать этот роман придется на немецком со словарем, или, на худой конец, на английском (и тоже со словарем!), но на пересадке в Берлине мне удается набрести на букинистический магазинчик и нарыть там томик на русском. Самое забавное, что к нему тоже не помешал бы словарь, потому что книга напечатана на русском дореформенном, и зверски усыпана всякими загадочными буквами «ять» и тому подобным.

Но ничего! Книга читается медленно, но так и поезд едет небыстро, с трудом минуя таможни, и получается в самый раз.

Румыния встречает меня неудачей — Илеаны нет в собственном замке. Императрица покинула город за сутки до моего визита и находится сейчас где-то на востоке страны. А, может, и не на востоке — этот момент я не уловила. Посол Российской империи, с которым я выхожу на связь сразу же, сообщает, что это нормально, и я соглашаюсь подождать две недели, и не срываться на поиски в никуда.

Надо сказать, первые дни я просто отлеживаюсь в гостинице. После подвала с соленьями это почти санаторий. Покой, книги, сон, вкусная еда, неторопливые прогулки по городу — все, что нужно, чтобы почувствовать себя лучше. И вишенка на торте — еще одно письмо от Степанова.

Оно приходит в посольство на исходе второй недели. Посол вызывает меня к себе, с улыбкой вручает два конверта. В одном — письмо, а во втором — что-то твердое, металлическое. Цепочка и… крестик?

От мысли, что его сняли с трупа, пробирает холодом. Бросаюсь вскрывать конверты и выдыхаю от облегчения — пишет действительно светлость, и крестик прислал он сам, а не от него — мне как вдове.

Бегло просмотрев письмо, откладываю его в сторону и вытряхиваю на ладонь содержимое второго конверта. Да, там действительно серебряный крестик на цепочке, и легко вспомнить: я нежусь в объятиях Степанова, опустив голову ему на грудь. Поглаживая кожу сквозь рубашку, нащупываю цепочку, вытаскиваю рассмотреть. Помню, светлости это не нравилось, он смотрел недовольно. А сейчас сам снял и прислал — вместе с письмом.

Что он пишет? Читаю еще раз, внимательно:

'Дорогая Оленька!

Я получил ваше письмо, и очень быстро — повезло, что один хороший друг Скрябина собирался лететь на Дальний Восток к Жукову и согласился захватить его для меня. Боюсь, такой оказии больше не представится, и в другой раз придется пользоваться услугами обычной почты — и это будет ужасно долго! Но ничего, главное, чтобы было, кому писать.

Я вижу, что вы еще не привыкли общаться по переписке, но это не страшно — в этом письме вся вы, и теперь я впервые за много дней смогу заснуть с легким сердцем, зная, что вы, мое солнышко и мой ангел, действительно живы и в порядке.

Представляете, Оленька, что я узнал! Одно известное вам лицо, любитель раздавать поручения, сомневался, что вы — это действительно вы, а не самозванка с вашими документами. Еще когда вы болели, он требовал у Скрябина немедленно явиться к вам и подтвердить вашу личность, и сердился, что тот застрял дома.

Простите его: он мало кому доверяет, и господину, которого вы называете «Максим Максимович» — мне передали и это! — возможно, еще и меньше остальных. Скрябину — да, М. М. — не до конца.

Поэтому А. и велел мне написать про Румынию. На самом это была проверка, и — представляете! — он не сказал мне об этом прямо, чтобы не отнимать надежду. Посчитал, что если вы — самозванка, то точно не захотите ехать в Румынию. Особа, застрявшая там, хоть и не слишком-то к вас расположена, но знает вас в лицо, и видела чаше, чем тот же Скрябин. А. решил, что самозванка не станет так рисковать, откажется под предлогом плохого самочувствия или невесть чего, и это будет повод насторожиться.

Могу представить, как вам, Оленька, неприятно про это читать! Но не волнуйтесь, вопрос закрыт, а я уже высказал дорогому нашему А. все, что об этом думаю.

Тем не менее, Оленька, задача с вас не снимается. Мы с А. совершенно уверены, что застрявшая в Румынии особа не уезжает оттуда не из-за глупости. Должна быть еще какая-то причина, и я надеюсь, что вы разберетесь. Уверен, что если вы возьметесь за это дело, то сделаете все, как надо. Румынских князей мне не жалко. Зато жалко А. — он извелся, но ничего не может поделать, формально не имея малейшего повода принимать мер. Политика! А я хорошо знаю, как это — бояться за самого близкого и родного человека и винить себя.

Про крестик. Товарищ, который везет письмо, согласился взять для вас какой-нибудь мелкий предмет. Но меня не было ничего личного, почти все казенное. Делать фотокарточку долго, а передавать ручку — глупо. Вот крестик, и я надеюсь, что он доедет до вас и не потеряется. Мне нравится думать, что вы возьмете его и вспомните обо мне.

Про японцев. Жуков дал им жару, но они опять лезут. Несем потери, особенно летчики, но спуску самураям не дадим. Очень жалею, что не могу написать подробнее.

Про Гете. Я у него, Оленька, много читал, но не в оригинале. Было непросто. Фауста хотел выпороть, а Вертера — пристрелить. Восхищаюсь вашей настойчивостью.

На этом, Оленька, пока все. Мой друг увезет письмо в Москву, оттуда перешлют к вам дипломатической почтой. Надеюсь, это не займет много времени, и оно еще застанет вас в Румынии.

Ужасно скучаю по вам!

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум.

Чуть не забыл! Пожалуйста, Оленька, не пишите больше ни про какие шифры! Особенно если не собираетесь всерьез добавлять их в письмо. Это я знаю вас и уверен, что вы такими вещами не пользуетесь, а все, что хотите сказать, сообщаете прямо в глаза!

Но остальное-то вас не знают, и мне не хотелось бы, чтобы господин Скрябин снова из-за этого пострадал. Мне передали, что ваше письмо незаметно читали сразу на трех таможнях, задерживая его под выдуманными предлогами. Текст, очевидно, скопирован, и, боюсь, их спецслужбы до сих пор пытаются разгадать «шифр!»'.

Глава 13.2

Сворачиваю письмо, вешаю крестик Степанова на шею — у меня уже есть один, но в Трансильвании чем больше крестов, тем лучше — и прощаюсь с улыбчивым послом.

Можно было бы сразу передать вместе с ним ответ, но, в отличие от строгого усатого Скрябина с ледяной улыбкой, этот человек совершенно не вызывает у меня доверия. Улыбочка милая, манеры вкрадчивые, да еще и зубы у него слишком белые и ровные, и кажется, что человек совсем овампирился. Общаться не тянет, и отдавать в эти пухлые ручки личную корреспонденцию — тем более. К тому же сейчас я не вижу смысла спешить: Илеана Румынская вот-вот вернется в замок Бран, и лучше доложиться уже после нашей встречи. Это в тот раз я спешила успокоить Степанова, а теперь он, я вижу, в порядке, и можно не торопиться с ответом.

Но кто бы мог подумать, что таможенники воспримут безобидную шутку про шифр в духе книжки «Вредные советы»! Такими темпами они не скоро расшифруют «Энигму»! Хотя мне помнится, что в нашем мире ее расшифровывали регулярно, но хитрые немцы каждый раз усложняли и усложняли коды. В кино для дешифровки потребовался Бенедикт Кембербетч, а в реальности — пара захваченных подводных лодок с шифровальными машинами и кодами.

Секунду жалею о том, что не обладаю навыками ни расшифровки кодов, ни — тем более! — захвата подводных лодок. Не представляю вообще, как это сделать, чтобы не утонуть. Но это ничего. Войны выигрывают солдаты, а не залетные попаданки. Умные люди в стране найдутся и без меня. Сейчас главное — выполнить то, что мне поручили, и вернуться домой. А там уже посмотрим, что можно будет сделать для победы над фашистами.

Илеана Румынская приезжает в замок Бран еще через два дня. И сразу, почти с порога получает известие о том, что я уже много дней ее караулю! И вроде отшивать уже не вежливо, к тому же я все равно не отстану. Благо за две недели я разведала местность и даже выяснила, что в замке есть подземный ход, ведущий к фонтану во внутреннем дворике!

Выяснила, увы, только теоретически. В замок гостей не пускают. Фанаты графа Дракулы могут попасть сюда только с разрешения королевской семьи, которой и принадлежит замок — но это не мешает жителям местечка Бран и расположенного километрах в тридцати от него Брашова рассказывать всевозможные байки!

И это, на самом деле, отличная тема для разговора. Самое то, чтобы сгладить неловкость в беседе с императрицей.

Мы с Илеаной Румынской встречаемся у подножья замкового холма. Там довольно крутой и сложный подъем, и идти нужно медленно. Подниматься, рассматривать заснеженные пейзажи Брашова и живописно нависающий над нами серый замок необычный трапециевидной формы, с пристроенными сбоку башенками и красными скатами крыш.

— Все говорят про Дракулу, Ольга, а ведь на самом деле князь Валахии Влад Цепеш жил в крепости Поенари в горах Арджеша. В замке Бран он останавливался всего несколько раз, — рассказывает императрица, а я смотрю на ее свободную белую шубку, на чуть округлившееся лицо под шапкой и пытаюсь разглядеть признаки беременности. — Но Брэм Стокер описал замок Бран, и именно он был на обложках романа.

Илеана щебечет, а я думаю, что так и не овладела искусством вот этих светских разговоров ни о чем. Даже общение со Степановым не помогло, хотя он все это знает и умеет. Просто не считает нужным использовать со мной.

— Княгиня, вы все молчите и молчите, — в какой-то момент замечает Илеана. — Где ваша речь о том, что я должна вернуться в Россию?

— Минуточку, ваше величество! Я как раз пытаюсь сформулировать ее так, чтобы звучало не очень обидно!

Глава 14.1

Слишком резко! Императрица останавливается прямо посреди подъема к замку Бран, распахивает глаза в изумлении — не ожидала. Сейчас еще откажется со мной разговаривать, вот будет весело-то! Провал задания за пять минут!

— Простите, если это прозвучало грубо, — теперь я стараюсь говорить спокойно. — Обычно я стараюсь держаться так, чтобы мои манеры никого не смущали. Но тут, простите, сил уже нет. Вы же в курсе, что Степанов на Дальнем Востоке? А я торчу здесь с этим дурацким заданием и с каждым днем теряю очередной шанс поехать к нему и повидаться. Вот зачем вы здесь застряли? Наплевать на задание царя и уехать я тоже не могу. Ваше величество, я не верю, что вы — такая идиотка, что будете сидеть тут только из-за глупых обид на Его величество. В конце концов, обижаться на него можно и дома, без опасений, что вас используют для политических игр. Все же прекрасно знают, что Румыния сотрудничает с нацистами.

— Откуда информация? — быстро спрашивает Илеана. — От Михаила Степанова?

Упс! Неудачно получилось. Это в нашем мире все уже знают, кто был на чьей стороне, а здесь, в тысяча девятьсот сороковом году, это, оказывается, предмет интриги.

Теперь главное, чтобы не оказалось, что с Румынией я фатально промахнулась и ничего подобного она в этом мире не затевает. Вот только дать заднюю я уже не могу и решаю продолжать в том же духе.

— Ваша величество, это секрет Полишинеля, — отвечаю я, но собеседница уже думает о другом.

— Да, конечно, противоречия между странами никуда не делись, — мрачнеет императрица. — Мой супруг же не захотел отдавать сюда землю. Представьте себе, княгиня: три года шакалы откусывали куски от слабеющей Российской империи, а Румыния стояла на пороге и…

— А вы вообще в правильную сторону сочувствуете? — осторожно уточняю я.

А то, может, действительно, проще эту мадам оставить тут, а царю оформить развод? Вдруг с другой женщиной и наследник побыстрее получится?

Видимо, эти мысли таки отпечатываются у меня на лице, потому что Илеана вскидывает брови:

— Ольга!

— Ваше величество! Если я вас раздражаю, то в ваших же интересах отделаться побыстрее! Не хотите общаться со мной — воспользуйтесь телеграфом, телефоном или господином послом, вечно забываю, как там его…

— Да если бы я могла! — с раздражением отмахивается императрица. — Уже давно связалась бы с Алексеем и все ему объяснила! Ладно, Ольга, ваша взяла. Насчет вас я хотя бы уверена, что вы не сотрудничаете с моим братом…

Илеана рассказывает: она действительно не может вернуться, но вовсе не потому, что император как-то ее притеснял, запирал дома, душил заботой и так далее. Хотя беременной женщине все видится в ином свете — и далеко не всегда в розовом.

Да, Алексей Второй в качестве супруга далеко не подарок. Во-первых, это глава огромного государства со множеством обязанностей, и его супруге волей-неволей приходится в этом разбираться. Во-вторых, как человек он тоже весьма своеобразен. Это и ответственность, и воспитание, и болезнь — жизнь с гемофилией накладывает ограничения. Неудивительно, что царь трясется и над императрицей, и над еще не родившимся наследником. Но…

— Мы же и поссорились из-за приглашения моего брата, Кароля, — неохотно рассказывает Илеана. — Алексей не хотел отпускать даже на неделю. А ведь тогда в Европе было спокойнее! Я уехала, хлопнув дверью, но теперь не могу вернуться. Проклятый Кароль! Не стоило его слушать!

Мы с императрицей снова останавливаемся, прямо на дороге — она не хочет идти в замок, роняет, что там много лишних ушей, и что она не может довериться даже нашему, российскому послу. Рассказывает: ее непутевый брат, Кароль, шантажирует дорогую сестру.

В руки Каролю какими-то шпионскими путями попали фотографии Илеаны и ее первой любви, графа Александра фон Хохберга. Когда-то принцесса была влюблена в него, но помолвка расстроилась, когда вскрылось, что на графа заводили уголовно дело за связи с молодым мясником. Фон Хохберг клялся, что любовь к симпатичному мальчику осталась в далекой юности, но родители Илеаны не захотели брать зятя после мясника и помолвка была расторгнута. Румынскую принцессу сосватали за русского императора.

В прошлом году Илеана и Лексель — домашнее прозвище фон Хохберга — встретились в Брашове, когда принцесса гостила у брата. Это была самая обычная дружеская встреча, без какого-то романтического подтекста. Но вот незадача: вездесущие журналисты сделали пару кадров, пленка попала к Каролю, и теперь он запрещает Илеане возвращаться в Россию, угрожая пустить снимки в печать.

— Ольга, я готова поклясться, что между мной и Лекселем ничего не было! Но кто мне поверит? Вспомните, как болтали про Александру Федоровну и Распутина! Одно слово Кароля — и вся Европа бросится обсуждать, как русская царица наставляет царю рога!

Глава 14.2

Поделившись такой щепетильной проблемой, императрица слегка успокаивается — ей словно действительно хотелось выговориться. Довериться кому-то, пусть даже мне.

Мы снова направляется в сторону замка Бран, и теперь это больше похоже на прогулку. По крайней мере, я могу говорить спокойно и не ждать, что мне вот-вот велят убираться.

— Ваше величество, а что, кстати, Александр фон Хохберг? Он что-нибудь делает, чтобы решить проблему? Хочу сказать, что я, знаете, сама не из тех дам, кто вечно боится оказаться скомпрометированными. Но когда я оказалась в такой ситуации вместе со светлостью, Михаил Александрович настоял на помолвке. Фон Хохберг так сделать, конечно, не может, но…

Илеана взмахивает рукой, прерывая меня, и объясняет:

— Уверяю вас, Лексель тоже дворянин и человек чести. Он здесь, и пытается добыть информацию о местонахождении снимков по журналистским каналам. Мы решили, что Кароль не станет хранить пленку у себя, как Ирен Адлер, — добавляет императрица в ответ на мой вопросительный взгляд. — Для чего? Чтобы ее могли выкрасть? Мы с Лекселем уверены, что снимки в редакции, и газета ждет только его отмашки.

— Ваше величество, а вы уверены, что это не блеф? Компрометировать так родную сестру!..

Мне все еще сложно поверить, что он действительно способен на такое решится. Не помогает даже знание о том, что Румыния была союзником нацистской Германии, хотя и вышла из войны, как запахло жареным.

— Ах, вы не знаете Кароля, Ольга! Напомню, он был лишен трона за свои выходки.

«Напомню»! Как будто я знаток вампирских князей!

Прошу рассказать про это подробнее, и Илеана любезно объясняет, что Кароль с детства отличался буйным характером, невоздержан ни в алкоголе, ни с женщинами и ни в грош не ставит никого вокруг. Прав на престол его хотели лишить начиная с в тысяча девятьсот двадцатого года, когда он ушел воевать, но в итоге удрал в Одессу, чтобы жениться там на какой-то девице. Отец, король Фердинанд, постановил аннулировать этот брак и женил Кароля на принцессе Елене Греческой, но помогло это всего лет на пять — потом он снова удрал, на сей раз в Милан, и завел там новую даму сердца. Взбешенный отец лишил сына прав на престол и запретил ему появляться в Румынии, и вернуться Кароль смог только после его смерти — когда трон унаследовал малолетний сын Кароля, Михай. Парламент тогда специально отменил королевский закон о лишении его прав на престол. Обрадованный Кароль тут же приволок во дворец любовницу, с которой перед этим пообещал расстаться, и правит вот уже десять лет.

— Ольга, выходка с фотографией вполне в его духе, — морщится Илеана. — Не сомневайтесь, это не блеф.

— Что ж, ваше величество, тогда у нас есть всего три варианта: ограбить короля, ограбить типографию или воспользоваться шумихой из-за надвигающейся войны и сбежать, не дожидаясь, пока фон Хохберг найдет эти снимки. К тому же я уверена, что они уже не в Румынии.

Илеана открывает рот для возражений, но навстречу нам попадаются люди, и мы сворачиваем разговор.

Оставшиеся минуты подъема проходит в молчании. И вот уже мрачная громада вампирского замка Бран нависает над нами с императрицей, и мы понимаем: пора прощаться. Но не сразу, а то будет подозрительно — я же зачем-то приезжала. Иллюзий насчет того, что мое двухнедельное пребывание в городе с посещением всех присутственных мест осталось незамеченным, у нас нет. Поэтому Илеана собирается провести мне небольшую экскурсию — считает, мне будет полезно осмотреть местность.

Но перед этим мы все-таки еще немного замедляем шаг, чтобы поговорить о важных вещах без лишних ушей.

— Еще раз, Ольга. Почему вы так уверены, что фотографии уже не в Румынии?

Пожимаю плечами: мне почему-то кажется, что она поняла мысль с первого раза. А сейчас просто хочет переложить на меня ответственность, если что-то пойдет не так. Что это, мол, княгиня Черкасская настаивала на побеге, утверждая, что сомнительные связи русской императрицы Европу сейчас не волнуют. Мотивируя это тем, что у общественности сейчас проблемы поважнее — например, война с Гитлером! — а компромат все равно уже не достать.

Повторив это, я добавляю:

— Простите за резкость, Ваше Величество, но Румыния — это не центр мира и даже не центр Европы. Вот выйдет в газетах ваша фотография и статья на румынском — и какое кому до этого дело? Если это не блеф со стороны вашего брата, то он будет печатать статью или в Петербурге, или, скорее всего, в Лондоне или в Париже. Или даже везде сразу! На русском, английском или французском, чтобы всем было понятно. Поэтому я уверена, что все материалы разосланы, и фон Хохберг просто зря тратит время, пытаясь найти что-то в Румынии.

Илеана кивает и поджимает губы. Возражать не спешит — признает, что в моих словах есть рациональное зерно.

А все потому, что подобное бывало и у нас. Смотришь, например, видео про какой-нибудь митинг, а там среди русских плакатов нет-нет да мелькает текст на английском — и сразу понятно, за чей счет банкет. Но царице я об этом не рассказываю — слишком долго объяснять мои источники информации. К тому же у меня нет никакого желания посвящать в то, что я — попаданка, Илеану Румынскую. Достаточно и того, что об этом знает Степанов.

Но как же мне все-таки его не хватает!..

— Поэтому, Ваше Величество, я предлагаю убраться из Румынии как можно быстрее, –добавляю я, заметив, что Илеана колеблется. — Не будем никому говорить, а то с вашего брата станется задержать нас физически.

— Пожалуй, — настороженно кивает Илеана. — Нам нужно будет придумать что-нибудь для отвлечения внимания.

— О, нет проблем! Я предлагаю сжечь типографию.

Глава 15.1

На подготовку плана побега уходит два дня. И да, сжечь типографию мне в итоге не разрешают. Причем в самый последний момент, когда я уже все разведала и набросала план с максимумом разрушений, но без человеческих жертв!

Дело в том, что на второй день в нашей с императрицей жизни появляется Александр фон Хохберг. Приходит в башенку, отданную под покои Илеаны — беременной, вот весело ей будет еще через пару месяцев сюда подниматься! — расспрашивает о том, как прошла ее поездка, та самая, из-за которой я две недели караулила императрицу в Брашове. Ну и узнает про наш план, конечно же.

При ближайшем рассмотрении Хохберг оказывается высокомерным аристократом, со мной разговаривает, что называется, «через губу». Начинает с того, что представляется полным именем: Александер (да, там, оказывается, есть «е» перед «р»!) Фридрих-Вильгельм Георг Конрад-Эрнст-Миксимилиан, титулярный князь Плесский, граф фон Хохберг и барон Фюрстенштайнский! Очень надеюсь, что мне не придется повторять это в приличном обществе.

Илеана с улыбкой замечает, что мать Хохберга перед родами специально арендовала жилье в Лондоне, чтобы ребенок получил британское гражданство — но холодный прием это не сглаживает. Мне слишком явно пытаются указать мое место — настолько, что это вызывает легкие ассоциации с Боровицким времен нашей помолвки. И сразу как-то хочется уточнить, а вправе ли осуждать чужие манеры субъект, которому не разрешили жениться на принцессе из-за романа с мясником! Но я сдерживаюсь, как и всегда.

Впрочем, длится наш мучительный диалог недолго — ровно до тех пор, пока я не озвучиваю план с типографией. Подробный, достаточно проработанный за сутки, учитывающий охрану, персонал и доступность в Румынии взрывчатых веществ.

Вот тут-то Хохберга пробирает. Взгляд становится острым, и граф просит меня минуточку подождать за дверью. Видимо, чтобы оценить, какая в замке Бран замечательная акустика! Потому что замок старый, потолки внутри низкие, большие общие комнаты поделены тонкими перегородками, на стенах ни ковров, ни гобеленов — только побелка. Дверь, за которую меня выставили, только выглядит массивной, а на самом деле я слышу каждое слово.

«Откуда ты вытащила это чучело⁈» — чеканит Хохберг на английском. Или «пугало»? Я все еще не так хороша в английском, чтобы разобраться.

— Не говори так, Лексель! — возмущается Илеана по-русски, и мне становится ясно, что она прекрасно знает, какая у них тут акустика. — Княгиня Черкасская любит безумные планы, но она хоть что-то придумывает! Ты обещал найти фотокарточки, и где же они? Знал бы ты, как я от всего устала!

— Ну, потерпи, потерпи, — фон Хохберг понижает голос и тоже переходит на русский. — Мои люди напали на след. Я почти уверен, что фотографии находятся в редакции газеты România liberă.

— Два месяца, Лексель! И я склонна согласиться с княгиней: они не здесь, а в Европе.

Хохберг снова переходит на английский — меня обсуждает. Я понимаю не каждое слово, но смысл такой: от нашего знакомства он не в восторге. Смотрю я, видите ли, не так, и спасибо, что не хамлю!

Это, на самом деле, достаточно распространенная претензия в этом мире. Формально-то я стараюсь соблюдать этикет, но что-то, видимо, проскальзывает. Тем, с кем мы общаемся давно, до этого дела нет, но новые знакомые реагируют по-разному. Кому-то плевать, а кто-то сразу хочет «поставить на место».

— Ах, не обращай внимания, Лексель! Ольга на всех так смотрит, кроме, пожалуй, моего мужа. У нее нет никакого почтения к титулам, но, Боже мой, это же только форма, а не содержание. Я тоже удивлялась, что эта провинциальная девчонка так держится, пока Алексей не рассказал, как она спасала одного из наших министров. В него бросили бомбу, а Ольга отшвырнула ее и поставила водный щит. Оба отделались легким испугом, а могли бы погибнуть.

— И этот несчастный женился на ней как честный человек? — недоверчиво уточняет фон Хохберг.

— Лексель! — Илеана смеется. — Они действительно поженились, и я иногда удивляюсь, как Михаил ее выдерживает! Но ты все равно к ней несправедлив. Ольга хотя бы не продалась Каролю. Она абсолютно верна Отечеству и царю.

— Да? А ты не боишься, что она ему обо всем расскажет?

— О чем, Лексель? Мы же не делали ничего дурного! Я не смотрю на других мужчин с тех пор, как мы обвенчались, и Алексей это знает! Только такой извращенный ум, как Кароль, мог выдумать из обычной прогулки повод для шантажа!

Фон Хохберг ворчит по-английски, что так-то оно так, но всем известно, что Алексей Второй страшный собственник и ревнив, как все русские. Мне даже чудится «русские варвары». Ужасно хочется открыть дверь и… как это? «Если вас незаслуженно обидели — вернитесь и заслужите».

Но нет, это будет совершенно неосмотрительно. Зачем мне драка в вампирском замке? Я просто спускаюсь по лестнице в основную часть замка, оставляя императрицу и Хохберга сплетничать в башне про Алексея Второго, Кароля и остальных.

Глава 15.2

Замок Бран я покидаю с мыслью, что тема катакомб и подземных ходов не раскрыта! Опять!

Взять, например, Бирск. Там были катакомбы со входом прямо в центре, возле церкви, но мы со Степановым туда не полезли, потому что мы не идиоты.

И здесь то же самое. Всем известно, что тут есть подземные ходы, но наш с Илеаной маршрут проходит мимо них. Зачем, спрашивается, тащить беременную женщину с вещами через подземелье, если можно просто спуститься по главной лестнице?

Вещей, кстати, немного — по одной сумке. Правда, Илеана Румынская еще несет с собой тяжкий груз осуждения со стороны фон Хохберга. Ему очень не понравилось, что мы вот так уезжаем, вплоть до «ты не можешь так рисковать, я буду вынужден рассказать обо всем брату». Что, конечно, только добавило ему подозрительности.

Поэтому мы все-таки уезжаем раньше запланированного, не предупредив ни Хохберга, ни посла, ни, тем более, брата Кароля. Просто я нахожу такси, мы собираем вещи и… и все. Из местечка Бран в Брашов, оттуда на поезд до Бухареста, там небольшая пересадка, — и садимся на поезд, который едет уже домой.

Уже там, в купе, Илеана вздыхает, что зря, наверно, она позволила мне настоять на своем и уехать не только не простившись с Хохбергом, но и на сутки раньше намеченного времени — и я отвечаю, что если он действительно не имеет никакого злого умысла, то должен понять, но…

Но это уже не имеет значения.

Ничего больше не имеет значения — потому что в Бухаресте мы узнаем, что Гитлер напал на Францию, а Российская Империя объявила войну Германскому Рейху.

Если первое после нападения на Польшу вроде как очевидно, то второе оказывается сюрпризом. Японский вопрос не решен, Гитлер уверен, что мы будем тянуть со вступлением в боевые действия до последнего… но мы все равно начинаем войну здесь и сейчас, и все остальное становится неважным.

Начало сорокового года против середины сорок первого! Меня трясет уже от газетных сводок. Сразу же вспоминаются все дела, которые я наметила, но не сделала. Спасибо, успела обеспечить поставку в войска автомата Калашникова, но этого мало, слишком мало!

Призрак грядущей войны становится пугающей реальностью, и я вспоминаю: хотела заняться десантурой, но не успела, самолеты, танки — тоже не успела. Сколько всего можно было принести в этот мир из моей старой реальности, и как мало получилось сделать!

С другой стороны, может, и к лучшему. Рейх еще не вошел в полную силу, не обстрелял в войне с Европой солдат, не вышел на максимум по производству вооружений, а большинство планов Гитлера с красивыми названиями еще на бумаге. А еще Россия сражается на чужой территории, и наши города не горят под ударами фашистских бомб.

Так, может, в этот раз нам получится обойтись без страшных жертв и разрушений Великой Отечественной войны? Сберечь людей, избежать блокады Ленинграда, обороны Сталинграда, Курской дуги?..

Если…

— О чем вы думаете, Ольга? — голос Илеаны Румынской выдергивает меня из тяжелых мыслей, и я снова оказываюсь в купе поезда, выкупленном на двоих.

Императрица устроилась на сиденье напротив. Она только что пыталась поесть, но, видимо, небольшая тряска в вагоне все-таки сказывается, потому что сейчас Илеана сидит с идеально ровной спиной и прижимает к лицу платок.

— О танках и пулеметах, — я честно ловлю за хвост последнюю мысль. — И немного про авиацию. Фашистские «юнкерсы» — очень неприятная штука, я читала.

Илеана смотрит на меня без малейшего удивления. Кивает даже:

— Алексей говорил, что вы — тактик, а не стратег, Ольга. Я сейчас пытаюсь думать о ситуации на международной арене.

Вот тут я точно не смогу особо поддержать разговор, потому что не обладаю нужными сведениями. Илеана, насколько я понимаю, тоже — здесь, в Румынии, она была практически в изоляции и получала информацию только из газет.

— Это ничего, — с улыбкой отвечаю я и поднимаюсь с нижней полки. — Для стратегии у меня есть Михаил Александрович. Принести вам чаю? Попробую узнать, нет ли у проводника лимона — помогает от тошноты.

Илеана кивает. Я иду за чаем, но воды пока нет — проводник обещает, что она будет чуть позже.

Вечер проходит в тягостном, бессмысленном ожидании. Вроде и ужинаем, и листаем газеты, и пьем долгожданный чай с лимоном, но все равно это никак не скрашивает. Скорей бы в Россию! И главное, чтобы все прошло спокойно и нас не вздумали задерживать. Официально Румыния еще не союзник Рейха, но мы-то знаем, в чью сторону она смотрит!

Таможня ожидается под утро, и проводник обещает разбудить нас незадолго до прибытия на нужную станцию. Честно говоря, мне вообще не хочется ложиться спать, но сопротивляться сну становится совсем невозможно.

Просыпаюсь я в темноте и уже без стука колес.

И узкий и тесный багажник автомобиля, в котором я лежу связанная, не очень-то на таможню похож.

Глава 16.1

Честно говоря, я даже не сразу понимаю, что случилось. Вот только что закрыла глаза на нижней полке купейного вагона — и уже багажник! А еще темно и до того холодно, что кажется, будто я примерзла к автомобилю.

Но это не так, конечно. Просто замерзла, да еще и руки не связаны, а скованы наручниками. Одно хорошо, спереди! Пытаюсь двигаться, чтобы согреться, но места почти нет. От длительной неподвижности в неудобной позе все тело затекло, и мышцы словно колет иголками.

Но это ерунда. Сейчас главное — попробовать оценить обстановку и не привлечь при этом ничье внимание. Убедившись, что автомобиль не едет и вообще стоит с заглушенным двигателем, а из салона не доносится голосов, я осторожно ощупываю все вокруг.

Итак, багажник. Тесный, хоть и пошире, чем тот, в который меня засовывал бирский маньяк. Света, конечно же, почти нет. Внутри — только я и какая-то грязная тряпка, пахнущая лекарством.

Очень похоже, что вечерний чай в поезде не прошел для нас даром. Видимо, Хохберг все-таки донес кому надо, что мы уехали, а, может, это сделал кто-то из замка — уже не понять. Я, честно говоря, ставлю на этого высокомерного любителя мясников и чужих принцесс, но у Илеаны может быть другое мнение.

Вот где она, интересно?

И где я?

И какое сейчас число?

Смутно припоминаю, что сквозь сон мне мерещились голоса. Попытка собрать все воспоминания воедино отзывается жуткой головной болью. Секунду лежу, сжимая руками виски, потом начинаю анализировать.

Сначала, кажется, мы пили чай. Илеану от него вывернуло, несмотря на лимон. Потом мне ужасно захотелось спать — надо было задуматься про снотворное уже тогда, но сил, если честно, совсем не было.

Следующее воспоминание — голоса. На немецком, что странно. Поезд стоит, у нас в купе какие-то мужчины, и Илеана возмущенно спрашивает, что им тут нужно. Короткое замешательство среди тех, кто зашел — они, очевидно, не думали, что императрица проснется. Потом ей, кажется, говорят вести себя тихо и идти с ними — видимо, под угрозой оружия. Илеана заявляет, что без меня никуда не пойдет — и это, кажется, логично, потому что я, в отличие от нее, не представляю никакой ценности для похитителей. Тащить с собой — неудобно, а оставлять дрыхнуть в купе — опасно, я же свидетель, так что проще всего где-нибудь прикопать.

Илеане дают одеться, а меня так и выносят в платье. Потом — багажник, машина трясется и подпрыгивает на кочках — долго, очень долго. А я все пытаюсь проснуться, но ни черта не получается.

Если постараться вспомнить похитителей, то их, кажется, было… трое. Да, точно, трое. И еще немецкая речь. Абвер, гестапо? Очевидно — кто-то из Румынии сдал нас союзничкам. Я тут даже готова поставить не на Кароля, а на фон Хохберга, потому что брат Илеаны, скорее всего, просто вернул бы птичку в клетку — уже под замком и с охраной, раз шантаж не работает.

Ну и самое главное — куда все делись? Почему машина, в которой я лежу, никуда не едет? Серьезно, они же не могли забыть меня в багажнике? А, может, меня специально оставили тут, чтобы я замерзла насмерть? На дворе все же зима! А Илеану… вот куда ее дели, интересно? И почему она не потребовала, чтобы меня опять не взяли с собой — уже не могла?

Ладно, это потом. И скромно напоминающие о себе естественные нужны тоже потом. Сначала нужно выбраться из проклятого багажника. Вот что за мода пошла меня туда запихивать?

А впрочем, оно и неплохо. «Спасибо» бирскому маньяку, я уже знаю, как выбираться из запертого багажника с помощью дара воды. Скверно, что оружия у меня нет, и что руки скованы наручниками. Хотя на это, наверно, грех жаловаться — неизвестно, как оно было бы с веревками. Сомневаюсь, что десять-двенадцать часов с туго перетянутыми запястьями благоприятно сказались бы на кровообращении.

Так… все, надо собраться. На этот раз мне не нужно ковырять ранку, чтобы добыть крови. На дворе зима, и достаточно потянуться к снегу вокруг машины.

Вода, иди сюда!

Я чувствую воду, она откликается, тянется ко мне. Снег тает, тонкая струйка — можно и толще, но нам пока не надо — скользит в багажник, просачивается сквозь щели. Так. Немного. Еще чуть-чуть, теперь в замок, представить, как я ковыряюсь в нем отмычкой. Мы отодвинем, что надо, и… щелчок!

Вздрагиваю от неожиданности. Некоторое время лежу неподвижно — вдруг кто слышал — потом приоткрываю крышку багажника, собираясь с силами, чтобы выбраться. Остывший металл холодит пальцы, полоска белого света режет глаза… а спустя миг я опускаю крышку обратно, услышав голоса на немецком.

Глава 16.2

Ложная тревога — это просто прохожие. Но мне это все равно не слишком-то нравится. Если до этого еще была надежда, что мы где-то в Румынии, то сейчас она испарилась. Получается, нас с Илеаной вывезли в Рейх — вот только где сама императрица?

Снова открываю крышку багажника, вдыхаю холодный, морозный воздух. Сразу становится ясно, что в машине, оказывается, было еще ничего. Даже как-то и вылезать не хочется, учитывая, что я без верхней одежды.

А еще у меня до сих пор наручники — но это дело поправимое. Немного воды вместо ключа — и вот я уже потираю запястья, ощупывая следы на коже.

Осторожно выбираюсь, осматриваюсь: по виду похоже на бедную окраину какого-то европейского городка. Рядом с автомобилем обнаруживается дешевая гостиница с вывеской на немецком. Очень похоже, что похитители с императрицей все еще там — если не решили поменять машину.

Перспективы, конечно, не впечатляют. Я в чужом городе без вещей, денег, документов и даже верхней одежды, а сейчас, на минуточку, зима. Уже и то удивительно, что я не замерзла насмерть и даже не простудилась.

А еще у нас беременная императрица в лапах неизвестно у кого. Вроде у нацистов, но это не точно. Те трое с равной вероятностью могут быть из абвера, из гестапо или еще откуда, или вообще работать на германских антифашистов или иностранную разведку. Вот и что с этим делать? Просить помощи не у кого, а одной особо не навоюешь.

Несколько минут я мрачно размышляю над сложившейся ситуацией, а потом лезу обратно в багажник.

Первым делом нужно согреться. Мы ведь недавно учили, как это сделать с помощью дара воды.

Тянусь к снегу на обочине, зову его к себе.

Вода, иди сюда!

Развеять растопленный снег, растопить, нагреть, превратить в водяной пар! Пусть будет баня в отдельном багажнике! Только следить, чтобы не запотевали стекла, следить, чтобы пар не уходил в салон!

Только отогреваясь, я понимаю, насколько сильно на самом деле замерзла. Все тело бьет дрожь, а когда холод наконец-то отступает, приходит ужасная сонливость. Вот только спать нельзя, я и без того пропустила все самое интересное.

Интересно, вернутся ли в машину наши похитители? Если да, им будет очень интересно ехать с водой в бензобаке — об этом я только что позаботилась. Машина, по моим подсчетам, какое-то время даже проедет, но потом неминуемо заглохнет.

Если никто так и не выйдет, я дождусь вечера и буду разбираться с гостиницей: были ли такие, и если уехали, то когда и на чем. Потому что, если лезть прямо сейчас, без оружия и хоть какой-то подготовки — это больше похоже на изощренный суицид.

Мне совершенно не улыбается грабить добропорядочных немцев с фразой Терминатора «мне нужна твоя одежда», а значит, нужен подпольный ломбард. Обручальное кольцо сдавать жалко, но у меня еще есть серьги…

Мысль про ломбард прерывают шаги и голоса на немецком. Замираю, мгновенно охлаждаю водяной пар, заставляю его застыть кристаллами инея на багажнике, на стекле — и у меня на лице.

Секунда на то, чтобы принять нужную позу — а потом кто-то, чертыхаясь, пытается открыть багажник. Прекрасно понимаю, что он видит: застывшее в неестественной позе тело девушки в платье, покрытое тонким слоем льда. Захочет ли он пощупать мне пульс или решит, что все кончено?

Ну?

Давай, сволочь!

Коснись!

Коснись — и превратись в мумию!

Но нет, багажник захлопывается — похититель не жаждет ощупывать чужие замерзшие трупы. Вместо этого он садится в машину — и вскоре к нему присоединяется еще кто-то.

Лед тает, а я прислушиваюсь к голосам.

Речь, кажется, обо мне. О том, что меня они «пальцем не тронули», как и обещали — и короткий смешок в ответ. А потом снова кто-то садится, и я слышу голос Илеаны Румынский.

«Где Ольга?», — спрашивает она на немецком, и получает ответ, что в багажнике.

«В багажнике, ваше величество, со вчерашнего дня».

Машина заводится, и я не слышу ответ Илеаны.

Только молчание. Тяжелое, давящее молчание.

Глава 17.1

Машина трогается. Вода из бензобака еще не попала в двигатель, но очень скоро похитителей ждет сюрприз.

А пока им достаточно впечатлений от поездки в компании с беременной императрицей, которая вздумала сказать этим товарищам, что она о них думает. Причем вполне литературно, если не считать всякой красоты вроде «нацистских ублюдков» и мрачных обещаний. На немецком, чтобы было доступно для адресата.

Но единственное, что ей говорят, так это «не нервничайте, вам вредно волноваться». От этой сомнительной заботы становится смешно даже мне. Но я, конечно, не могу себе это позволить — лежу, съежившись в багажнике, и тихо жду, когда же машина заглохнет.

Минута, десять, пятнадцать. Мы выезжаем на трассу, и автомобиль глохнет на повороте. Я слышу, как замолкает двигатель, но нас волочет вперед. Секунда, две… визг колес, а потом машина останавливается так резко, словно врастает в землю. Меня бросает из стороны в сторону, и не за что держаться, из салона доносятся чьи-то нецензурные вопли — а потом все стихает так резко, словно кто-то выключает нам звук.

Хлопают двери, и снова чьи-то голоса. Прислушиваюсь, потирая ушибленное плечо: кажется, кто-то потерял сознание, и нужно вытащить его из машины, оказать помощь.

Борюсь с секундным желанием вмешаться — и усилием воли заставляю себя остаться на месте. Судя по тому, что я слышу, пострадала не императрица, а похититель, который был за рулем.

Снова хлопают двери. Императрице велят оставаться в машине — и я понимаю, что все остальные покинули салон.

— Илеана, как вы? — шепчу я из багажника. — Кто у них пострадал и насколько серьезно?

— Ольга, вы!.. — в ответном шепоте Илеаны звучит радостное облечение. — Я думала, вы мертвы!..

Судя по голосу, она вот-вот начнет рыдать. Слишком много навалилось, и бедняга уже не выдерживает.

— Тише, тише. Меня спас дар — я грела воду, как в бане. Сколько здесь похитителей и кто из них ранен? Вы поняли, какой у них дар?

— Ольга, их трое. У одного дар резины, еще два — маги крови. Тот, что с резиной, останавливал машину на скорости, и ему стало плохо. Кажется, это выгорание. Второй сейчас с ним, третий пытается завести двигатель. Это же вы его испортили, да? Как долго он будет копаться?

— До второго пришествия. Тише, ваше величество, нам нельзя шуметь. Посмотрите в окно, я должна понимать, кто где стоит. Еще раз: против других магов крови ваши способности бесполезны?

Илеана сквозь зубы шипит, что да. Оба — обученные боевые маги, а сама царица в последние десять лет использовала магию крови исключительно для лечения. И да, в гостинице она уже пробовала напасть, но потерпела неудачу. «Резинового» мага она тогда приложила, но его откачали. Собственно, поэтому они и задержались. И поэтому он так остро отреагировал на слишком активное использование дара — а вовсе не потому, что он как фиалочка нежный.

Поспорила бы с этим, но времени нет. Я помню собственное выгорание и выгорание Степанова — и там никто не бегал вокруг нас с платочками. Но сейчас это, конечно, не важно.

Итак, похитителей трое, один из них — не боец, зато два других — маги крови. Сложный, опасный дар. Таких магов много в Румынии, но очень, очень мало в России — и почти все работают в госпиталях. Там подобные способности трудно переоценить.

Говорят, обученный маг способен расправиться с противником за пару минут, просто изменив состав его крови. Как, интересно, с квалификацией у наших похитителей?

В памяти всплывает улыбка Степанова, его глаза, прозрачные, как горная вода, спокойный, негромкий голос:

«Если вы, Оленька, планируете драться с магами крови, помните: их нельзя подпускать близко. Причинять вред без физического контакта могут только сильнейшие из них. Но я все равно предпочитаю не ждать, а стрелять».

Простите, Михаил Александрович, мне не из чего стрелять. Разбираемся с тем, что есть.

— Постарайтесь не высовываться, ваше величество, — шепчу я. — А если поймете, что дело плохо — бегите.

Толкаю вверх крышку багажника, вылезаю из машины в позе девочки из «Звонка» — и, жмурясь от дневного света, тянусь к воде, собираю снежинки в элементаля.

С непривычки немного шатает, но времени, чтобы прийти в себя, у меня нет — двое похитителей в гражданской одежде уже обернулись ко мне, а третий опускает капот… и вытаскивает пистолет!

Сволочь!

Бросаюсь вниз, уходя с линии огня. Вода, отзовись!

Похититель не успевает выстрелить, он не был готов к девицам, вылезающим из багажников. Снежный элементаль бросается к нему, сбивает с ног, и пули уходят в молоко.

А двое магов сокращают дистанцию, и второго элементаля уже не собрать. Оружие… да как бы не так!

Пистолеты в руках у нападающих обрастают сосульками — попробуй только выстрелить! Тот похититель, что по резине — он в куртке, испачканной кровью — хромает и чуть отстает, но его напарник упрямо идет на меня.

Второй кровавый маг откровенно проигрывает элементалю. Я вижу, как снег залепляет ему лицо, и даю команду замерзнуть. Кусок снега превращается в кусок льда, тяжелый кулак обрушивается на затылок, и маг обмякает, теряя сознание, но…

… но этих секунд хватает оставшимся магам, чтобы броситься на меня. «Резиновый» держит, «кровавый» тянет руки — и перед глазами темнеет от одного-единственного прикосновения. Алые пятна расплываются, не дают видеть, пульс гремит в ушах, и я почти теряю сознание, но вспоминаю, что…

Но кровь — это тоже вода.

Вода, она вся идет ко мне, из обоих. Кажется, это быстрее, чем было с Райнером, потому что хватка мага разжимается в ту же секунду, и грохот пульса в ушах стихает.

Вода, иди сюда!

Два высохших тела падают, увлекая меня за собой. Но это все еще слишком, слишком, потому что в глазах у меня темнеет, и становится холодно.

Как же холодно!..

Кажется, все-таки теряю сознание — потому что в следующую секунду выясняется, что я лежу на земле, а Илеана Румынская в шубке из черного меха натягивает на меня мужскую куртку. Трофейную — теплую, но забрызганную кровью.

— Вы… с кого?..

Говорить тяжело, ужасно хочется пить и спать. И как-то сразу становится очевидно — я снова поймала выгорание дара. Но, кажется, не такое серьезное, как в прошлый раз. Переживем!

Сейчас важнее другое: что с нашими похитителями, не пострадала ли Илеана и с кого она содрала трофей, в который упрямо заворачивает меня.

И пусть последний вопрос кажется второстепенным, начинаю я именно с него:

— С кого сняли куртку?.. — повторяю я, облизывая пересохшие губы.

— С того, что с проломленной головой, — спокойно объясняет императрица. — Сможете встать?

Киваю, с трудом поднимаюсь сначала на четвереньки, потом на ноги. Перед глазами мелькает белый снег, наша серая машина, а еще пятна крови и тела разной степени обнажения. Картинка все пытается куда-то уплыть, и царица подставляет мне руку, помогая дойти до машины и опереться об крыло.

— Три трупа, Ольга, — губы императрицы чуть трогает улыбка. — Туда им и дорога, конечно. Сейчас вы чуть-чуть придете в себя, и будем думать, как выбраться отсюда. Машина, как я понимаю, не заведется?

Качаю головой и объясняю:

— Без шансов, ваше величество. Я залила воду в бензобак, и машине только сушиться недели полторы. А я не так хорошо знаю устройство местных автомобилей, чтобы решить эту проблему с помощью магии.

— Это огорчает. Впрочем, мы не так далеко отъехали от Меца, можно вернуться и подумать, что делать дальше.

— Мец?..

Название кажется мне знакомым. Только я не так хорошо знаю немецкие города. Интересно, далеко ли тут до Берлина?

— Нет, Ольга, — вздыхает Илеана. — Вы, может быть, еще не заметили, но мы во Франции.

Глава 17.2

— Повторите еще раз, ваше величество, — спрашиваю я, не отрываясь от изучения содержимого карманов одного из убитых. — Трое неизвестных, выдающих себя за немцев, напали на нас в Румынии и вывезли во Францию?

Про вывеску у гостиницы и говорящих на немецком прохожих я молчу. Выяснили уже, что город Мец находится в Лотарингии, а эта область отошла к Франции после Первой мировой войны. До этого Мец входил в состав Германии.

— Именно так, Ольга, — недовольно отвечает Илеана. — Я, знаете, сама удивилась, когда вместо Берлина мы поехали через линию Мажино. И ведь они не сказали ни слова по-французски, скрывались! Для чего, если Россия и так…

Она замолкает, не договаривая «если Россия и так воюет против Германии» — не хочет погружаться в политику. Впрочем, обсуждать это бесполезно — боюсь, у нас с Илеаной недостаточно информации.

Пока я роюсь в чужих карманах, императрица обшаривает немногочисленные вещи наших похитителей.

Мародерствовать неприятно, но другого выхода я не вижу. Во-первых, нам нужно как-то добраться до Российской Империи, а значит, нужны деньги, а, во-вторых, мы хотим максимально затруднить процесс опознания тел погибших, а для этого требуется как минимум забрать у них документы.

Тут, кстати, забавно: у каждого похитителя обнаруживается по три паспорта. Один, французский, поблизости, а два других, с немецким и румынским гражданством — в тайнике, оборудованном в машине. Весь этот чудесный комплект позволяет почти беспрепятственно перемещаться по Европе, и я даже мимолетно жалею, что среди нападавших не было женщин. Звучит цинично, но мне бы не помешали чьи-нибудь документы — о том, чтобы забрать мои в поезде никто из похитителей, разумеется, не позаботился: и паспорт, и все остальное осталось на попечении у подкупленного проводника.

Увы, это серьезно ограничивает нас в маневрах. Гражданское лицо не должно разгуливать в зоне военных действий без документов. Возможно, будь кто-то из похитителей помоложе, я могла бы попробовать замаскироваться под юношу — но точно не под сорокалетнего усатого румына!

Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас мы с императрицей закончим с обыском, заберем ценные вещи и все, что может помочь установить личности убитых, потом затащим трупы в автомобиль, и я забросаю его снегом. Можно было бы оттолкать в ближайший овраг, но нам с Илеаной эту миссию не потянуть. Для нее, беременной, это опасно, а я в другое время могла бы придумать способ транспортировки с помощью воды, но сейчас почти все силы ушли на мумии. Хватило бы на сугроб!

Илеана Румынская замечает: огромная гора снега возле трассы может насторожить окружающих, но я возражаю — машина, съехавшая с дороги после крутого поворота, привлечет еще больше внимания. Решит кто-нибудь, что людям внутри нужна помощь, заглянет в окно, обнаружит тела — и сразу помчится к местным жандармам. Нет, нам такое не надо.

Закончив с обыском и собрав немногочисленные ценные вещи, мы с императрицей вдвоем затаскиваем в машину тела разной степени обнажения. Курткой дело не ограничилось — я взяла свитер и сапоги. Тогда, в пылу схватки, я даже не поняла, что обувь осталась в поезде, и я бегаю по снегу в носках. И тогда, и раньше, когда только очнулась, холод как-то отступал на второй план.

— Как бы вам не стало плохо от тяжестей, ваше величество, — осторожно говорю я, представив, как принимаю роды прямо в этой машине, да еще и в «компании» трех трупов.

— Все в порядке, спасибо, — отмахивается царица. — Мне не так тяжело, и срок небольшой. Давайте, морозьте тут все.

Киваю, отступаю на пару шагов от машины, вскидываю руки… и возвращаюсь обратно:

— Секундочку, ваше величество. Я хочу стереть отпечатки пальцев.

Мне вовсе не улыбается наследить тут, как светлость! Его ищет германский уголовный розыск, а меня что, будет искать французский?

Полчаса с тряпочкой достаточно, чтобы протереть все поверхности от салона и до багажника. Илеана тем временем ждет с вещами.

Закончив, я засовываю тряпку в выхлопную трубу, снимаю трофейные рукавицы и вскидываю ладони. Вода, идем!

Стихия откликается неохотно — у меня еще маловато сил. Снег откликается на призыв, но этого мало, и я нащупываю ближайший ручей. Там, под корочкой льда, вода, и можно позвать. Пускай она покроет машину, а я присыплю снежком. Еще немного… чуть-чуть… вот так.

Отступаю на пару шагов, промокаю раздражающую струйку крови под носом и любуюсь огромным, размером с машину, снежком.

— Ольга, его бы как-нибудь встряхнуть с боков, — вздыхает императрица. — Пусть все думают, что кучу снега устроили дорожные службы. И подойдите, я остановлю вам кровь.

— Тогда сначала приглажу, а потом останавливайте, — решаю я, а потом снова обращаюсь к воде.

Работать со льдом и снегом мне, конечно, сложнее. Проще всего с минералкой, но где ее взять?

Выравнивая гору снега, я ностальгически вспоминаю Горячий Ключ и минеральные источники. Нужно будет съездить, конечно. Подумать над восстановлением сгоревшей усадьбы для Славика, прогуляться по памятным местам, желательно, со Степановым… но это потом. Сначала царица, Франция и война.

Собравшись с силами, я заканчиваю утрамбовывать снег. Теперь это ровный круглый снежок, а неаккуратная гора вроде тех, что образуются на обочинах к февралю. Обхожу ее по кругу и, убедившись, что нигде не видно металла, я подхожу к Илеане.

— Закройте глаза, Ольга.

Послушно опускаю веки, хотя и не представляю, зачем. Видимо, среди магов крови не принято лечить, когда на тебя кто-то смотрит. А, может, Илеана боится, что я приму ее за вампиршу?

Легкое прикосновение к носу — на секунду становится щекотно, так, что хочется чихнуть, но потом все проходит.

— Готово. Я остановила кровотечение. Можете открывать глаза.

— Спасибо! — тянусь к верхней губе и ощупываю тонкую, осыпающуюся под пальцами корочку. — Как вы так быстро?..

— Я много лет замужем за человеком с гемофилией, — отвечает Илеана с едва заметной грустью. — Теперь пойдемте, не будем терять время.

Она берет сумку и выходит на трассу, не оборачиваясь и не думая о том, чтобы дождаться меня. Шагает так быстро, что приходится догонять, — и некоторое время главной моей задачей становится следить за тем, чтобы огромные трофейные ботинки не свалились с ног при ходьбе.

Потом императрица выдыхается. Замедляет шаг, позволяет догнать, и, явно преодолевая неловкость, заводит разговор о планах на ближайшее будущее.

Что ж, я совершенно не против обсудить это еще раз. Лучше разговаривать конструктивно, чем дуться из-за перепадов настроения у беременной женщины. Тем более, что планы у нас все равно дырявые и состряпанные на коленке, так что не мешает подшлифовать.

Если коротко, то мы с Илеаной, конечно же, не собираемся возвращаться обратно в Германию. Да нас элементарно никто туда не пропустит!

Но и во Франции оставаться опасно — в нашем мире Гитлер захватил ее за считанные недели, и что-то я сомневаюсь, что в этом он провозится намного дольше. Да, сейчас Рейх вынужден воевать на два фронта из-за нашего наступления через Польшу, но это не делает Париж безопасным местом!

Зато беженцев сейчас много, и среди них легко затеряться. Поэтому сейчас мы вернемся в Мец, попробуем выйти оттуда на связь с кем-нибудь из России, попутно решим вопрос с документами и двинемся в Лондон. Там еще должно быть сравнительно безопасно, и нас, скорее всего, смогут забрать оттуда домой. Плохо представляю, каким образом, но ладно — потом разберемся. Это задача максимум, а задача минимум — хотя бы предупредить наших близких.

Почти всю дорогу до Меца мы стоим планы и пытаемся предугадать трудности, забыв про усталость. Вежливо отмахиваемся от останавливающихся рядом с нами водителей — а то мало ли, кто захочет нас подвести — а, проходя по мосту через реку, выкидываем документы наших похитителей. То, что удается порвать, рвем, а остальное я запихиваю в специально прихваченный для этих целей ботинок.

Утопив ботинок, мы устраиваем небольшую паузу на отдых и снова направляемся к городу.

— О, кстати! Ваше величество, я все хотела спросить, а как наши похитители прошли через государственную границу? — вспоминаю я. — Неужели французам нормально, когда к ним привозят кого-то в багажнике?

Императрица отвечает усталой улыбкой:

— Ольга, вы, очевидно, забыли, что Рейх и Франция находятся в состоянии войны. Таможни сейчас не работают, французы отступили на линию Мажино. А там… о, уверяю вас, это нужно видеть!

Я киваю — помню, в нашем мире тоже были какие-то линии, даже несколько. Линия Мажино, линия Маннергейма, линия Сталина, линия Зигфрида и многие другие. Все они представляли собой оборонительные сооружения — целые системы укреплений с фортами, блокпостами, казематами, убежищами и даже подземными галереями. Сама идея таких оборонительных линий, я слышала, зародилась во времена Первой мировой войны — во многом «окопной», позиционной. Тогда все, конечно, считали, что следующие войны будут такими же.

Обсуждать это открыто я не могу. Но Илеана замечает мой интерес и объясняет: чтобы построить линию Мажино, названную так в честь военного министра Франции, потребовалось почти двенадцать лет. В длину она больше тысячи километров, и самый ее укрепленный участок находится здесь, в Меце.

Но Гитлер про это, конечно же, знает. И он не дурак, чтобы лезть на укрепления в лоб. Рейх прорвал линию Мажино на севере, там, где среди гор, лесов и болот были выстроены самые слабые укрепления.

Зато здесь, в Меце, едва ли самое тихое место. Поэтому похитители и воспользовались этим участком, чтобы вывезти императрицу без стычки с гитлеровскими солдатами.

По словам Илеаны, машину просто пропустили без какого-то досмотра — видимо, гарнизону форта на пути следования были даны соответствующие указания. Императрице в этот момент завязали глаза, но могли бы не стараться — ошарашенная подобным поворотом Илеана все равно ничего не могла предпринять. Это потом, когда измученные долгой поездкой похитители остановились в гостинице, царица попыталась оказать сопротивление.

— Как жаль, что я все проспала!..

— А знаете, Ольга, я ведь уже задумалась, как буду объяснять вашему мужу, почему вы погибли, — говорит императрица, и от мысли, что мог почувствовать светлость, мне становится не по себе. — В дороге мне было… не вполне хорошо, и я, признаюсь, редко вспоминала, что вы в багажнике. Когда мы доехали до гостиницы, то находились в пути уже больше суток. Тот маг, что по резине, повел меня наверх и сказал, что о вас позаботятся его товарищи. А я… словом, я была не в том состоянии, чтобы помнить об этом и все контролировать.

— Да вам бы и не позволили, — отмахиваюсь я. — Уверена, сначала они собирались шантажировать вас, а когда добрались до Франции, поняли, что вы уже никуда не денетесь, и решили меня заморозить. Но тут, видимо, повезло с погодой — я же даже не простудилась.

Императрица бросает на меня оценивающий взгляд, но потом пожимает плечами: все, мол, возможно.

Невольно задаюсь вопросом, не подозревают ли меня в предательстве, но уточнять поздно — мы наконец-то заходим в Мец.

Глава 18.1

Очередная прогулка в багажнике все-таки не проходит мне даром — в Меце я сваливаюсь с особо противной простудой. К счастью, происходит это не где-нибудь под забором, где меня точно приняли бы за бомжиху, а уже в гостиничном номере.

Трофейных денег хватает на то, чтобы заселиться в номер с двумя кроватями по одному паспорту — да тут, впрочем, и не такой строгий контроль документов, как в нашем времени. Потом мы с императрицей приводим себя в порядок, отправляемся на телеграф, чтобы связаться с нашим послом, занимаемся еще какими-то мелкими делами и ложимся спать — а утром становится очевидно, что я заболела.

Следующие три дня Илеана занимается вопросами нашего спасения без меня. Она куда-то ходит, звонит, договаривается и изредка приходит в номер с едой или лекарствами. Вздыхает: в нашем положении опасно болеть! Я соглашаюсь, советую ей приходить пореже, чтобы не заразиться, послушно пью все выписанное и стараюсь побольше спать.

Через три дня такой жизни мне становится чуть лучше, а еще через день за нами приезжает машина. Илеана качает головой и говорит, что мне нужно еще отлежаться, но делать нечего — пора убираться из Франции. Ситуация на фронтах становится все хуже и хуже, и мне все кажется, что, несмотря на наш второй фронт, немцам удается реализовать очередной «блицкриг».

Судя по тому, что пишут в газетах — Илеана легко читает и переводит с французского — Российской Империи тоже несладко. В Польше мы вязнем, на Дальнем Востоке наседают японцы, и с каждым днем линия фронта сдвигается совсем не в ту сторону, в которую надо.

Но мы с императрицей ничего не можем с этим поделать. Единственное, что в наших силах — это убраться с пути гитлеровской армии и не попасть в лапы каким-то другим союзникам или даже противникам нацистов, желающим использовать нас в своих политических играх.

— Ольга, я, может, выпила бы яд, чтобы исключить себя из этого уравнения, — признается в какой-то момент Илеана, — но я более чем уверена, что после этого в Европе всплывет с десяток фальшивых императриц. Это слишком удобный рычаг давления, понимаете?

Перед тем, как кивнуть, я окидываю Илеану внимательным взглядом: бледное лицо, закушенные губы, нервно комкающие газету пальцы — царица явно жалеет, что позволила себе поддаться эмоциям и уехать в Румынию.

Что ж, я с ней солидарна. Если бы не этот зигзаг, я бы уже вернулась на Родину. Но поднимать эту тему бессмысленно: фальшиво успокаивать Илеану словами «да ничего страшного, я была только рада посмотреть на ваш замок и в очередной раз прокатиться в багажнике» я не смогу, а упрекать ее в чем-то сейчас будет слишком жестоко. Проще молчать.

Отъехав от Меца, мы вливаемся в нестройную толпу беженцев. Больше всего среди них евреев — все знают, как именно к ним относится Гитлер — но есть и французы, и осевшие здесь русские, и еще невесть кто. Поэтому на нашу машину почти не обращают внимания: останавливают на трассе всего один раз, проверяют документы и отпускают.

А чего, собственно, задерживать-то? Водитель с братом, которые помогают нам добраться до Лондона, выглядят тихо и безобидно. Физиономии у них русские, а гражданство французское, и документы в полном порядке. Императрицу уважительно похитили вместе с вещами, так что паспорт ей удалось сохранить — а что касается имени, то сочетание «Илеана Романова» мало что говорит случайным французам. В розыске ее тоже нет, да на это никто бы и не осмелился. Так что вопросы остаются только насчет моего фальшивого паспорта. К счастью, умельцы из Меца знают свое дело, и у местных жандармов не возникает и тени подозрений.

Вместе с беженцами мы пересекаем Ла-Манш. На корабле Илеана недовольно ощупывает мою голову, требует выпить лекарства и перестать странно шутить о том, что я не умру, потому что не увидела Париж. А я ностальгически вспоминаю еще не построенный тут тоннель — билеты, конечно, уже продаются по конской цене и чуть ли не из-под полы. Пройдет совсем немного времени — и тут будут эвакуироваться войска союзников. Или нет? Вдруг история пойдет по другим рельсам?

Мне, если честно, из-за простуды пока тяжело что-то прогнозировать.

Да и вообще, все тяжело. Легко только полулежать в арендованной машине, прислонившись головой к стеклу у пассажирского сиденья, сочинять письмо Степанову и радоваться, что хотя бы в Лондон я еду не в багажнике.

Глава 18.2

Две с половиной недели мы проводим в дешевой лондонской гостинице: я лечу насморк, мечтаю о танках и переписываюсь со светлостью и Калашниковым, а Илеана ищет союзников и способы вернуться в Россию.

«Мечты о танках» выглядят так: сначала я вспоминаю, что слышала и читала про танковые сражения Второй мировой, пытаюсь это как-то систематизировать, потом вспоминаю свой собственный опыт, и, наконец, пристаю к нашему военно-морскому атташе в Британии с кучей самых разнообразных вопросов насчет тех танковых сражений, которые уже прошли.

Илеана смеется, утверждая, что в случае со мной проще согласиться — но если наш военно-морской атташе и недоволен, то он никак это не демонстрирует. Понабрался, видать, от британцев манер! Мне он, если честно, не очень нравится. Уж лучше Скрябин с ледяной улыбкой, которая нисколько не скрывает его истинное отношение к происходящему, чем этот лощеный господин.

Сопоставив полученную информацию, я понимаю, что танковые сражения тут еще страшнее, чем в нашем мире, потому что кроме техники используется магия. Из-за того, что среди немцев распространен дар управления металлом, справиться с ними еще тяжелее. К счастью, магов, способных плавить танки противника посреди боя, у них, может, пара десятков — но и остальные добавляют проблем. Свои танки все стараются защитить от враждебной магии, чужие — наоборот, уничтожить.

Вот и как с этим бороться? Моих сугубо практических познаний, может, и хватит на усовершенствование конструкции обычного танка, но с магией точно будет фиаско. Поэтому лучший вариант — использовать схему, опробованную с Калашниковым. А именно, найти знающего человека, изобретателя или конструктора, и добиться для него государственной поддержки.

Я вспоминаю конструктора легендарного танка Т-34, Михаила Кошкина, но вот незадача — кажется, в моем времени он умер еще до войны. Личность это не такая известная, как Калашников, и я запомнила его в основном из-за фамилии. Но даже если погиб, какие-то помощники, наследники же у него остались? В любом случае, эту тему нужно поднять и своевременно запустить в производство.

Некоторое время я колеблюсь. У меня есть возможность написать Степанову через посольство: сообщение уйдет телеграфом, и потом ему передадут. Но стоит ли рисковать? Вдруг телеграмму расшифруют, и информация попадет в руки врагам? Может, проще поднять этот вопрос уже в России?

С другой стороны, неизвестно, сколько времени мы с царицей просидим в Британии. А еще с нашим образом жизни любой день может стать последним, так что стоит ли откладывать такое важное дело? Я и без того потеряла слишком много времени, считая, что война здесь тоже начнется в тысяча девятьсот сорок первом!

Обдумав все хорошенько, я все-таки включаю эту просьбу в телеграмму для Степанова, и теперь остается ждать. А еще — изучать танковые сражения, читать, планировать. Жаль только, что пока мы здесь, о практическом применении не стоит и мечтать.

За время нашего пребывания в Лондоне карта Европы стремительно меняется: союзники проигрывают битву за Дюнкерк, но британцам удается эвакуировать на острова сотни тысяч уцелевших солдат. Шепчутся: это из-за того, что Алексей Второй вывел войска из Польши, и Гитлер смог сосредоточиться на французах. На это я только фыркаю, потому что в нашей реальности результат был такой же, хотя никакого второго фронта мы тогда не открывали.

На самом деле, это неудивительно. Магия магией, но когда она у обоих сторон конфликта, то разница нивелируется. А то, что в нашей стране не было революции, и вместо Советского Союза у нас Российская Империя, не заставило остальные державы полюбить нас неземной любовью. Пацифизм, любовь, дружба? Держи карман шире! Все только и думают, как откусить кусочек.

Судя по тому, что пишут в газетах и что рассказывает Илеана, мотающаяся по Лондону с дипломатическими визитами и часами пропадающая то в одном посольстве, то в другом, какое-то время Гитлер выбирает, куда пойти дальше: на Лондон или на Петербург… точнее, уже на Москву, столицу же мы благополучно перенесли. И да, я могу представить, как матерят нас за это немецкие генералы, переписывая тщательно составленные планы с красивыми названиями!

И все-таки результат очевиден: Рейх в очередной раз выбирает Россию. У них же там планы по расширению на восток, да. Часть его армии добивает еще трепыхающееся французское сопротивление, часть — кусает Лондон, чтобы не дергались, а остальное стремительно разворачивается к нам.

Сам момент объявления войны Российской Империи я как-то пропускаю. Тут, в Лондоне, вроде бы и все ясно, как на ладони, но все равно изоляция.

Просто в один вечер Илеана приходит ко мне в гостиничный номер, секунду драматически наблюдает, как я валяюсь на кровати, обложившись чертежами, выкладками и расчетами, и говорит:

— Все, Ольга, началось, — и добавляет с грустной полуусмешкой. — Плакали ваши мечты о танках.

— Чего это плакали? — я закладываю блокнот карандашом и сажусь на постели. — Танки всегда пригодятся. Или вы думаете, что Гитлер завоюет Россию за месяц, как Францию? Нет, ваше величество, у него морда треснет. Меня только раздражает, что мы торчим тут, в Лондоне, вместо того, чтобы как-нибудь выбираться.

— Тогда я вас обрадую, Ольга: мы скоро отсюда уедем. Самолетом небезопасно, у немцев мощные погодные маги, по суше тоже сейчас не пройти, поэтому поплывем в Мурманск вместе с ленд-лизом.

Отличная новость! Мне сразу же становится легче. Во-первых, мы убираемся с Туманного Альбиона, а, во-вторых, ленд-лиз! Я не склонна недооценивать его значение. Все, кто был на фронте, знают, что война — это бездонная бочка, и сколько не положи, все будет мало. Это после войны будем спорить, кто кому обязан и можно ли было обойтись, а сейчас нам нужны любые поставки — буквально все, что получится собрать.

— Не все, конечно, недовольны, — фыркает императрица. — По их мнению, Российская Империя должна воевать уже потому, что Рейх и страны оси — угроза мирового масштаба. Знаете, что мне говорили? Что они без разговоров поставляли бы вооружение, если бы немец стоял под Москвой. А сейчас? «Как вы можете говорить о ленд-лизе, когда нас только что разбили под Дюнкерком»? По их логике, Ольга, армия Гитлера — это толпа сброда, которую можно разогнать вилами, а Алексей — шантажист и мясник.

— Прекрасно понимаю. «Сначала едим твое, потом — каждый свое».

— Именно! — Илеана делает последний круг по ковру, присаживается на постель и смотрит на меня. — Собирайте вещи, Ольга. Послезавтра мы выезжаем в Хваль-фьорд, оттуда добираемся морем до Мурманска. Семь судов с грузами, пятнадцать судов охранения, мы с вами, Ольга, и еще несколько наших дипломатических работников с семьями.

Арктические конвои! Пока Илеана рассказывает, я вспоминаю, что про это дело писал еще Валентин Пикуль. Но я его в юности не читала из-за — смешно! — слова «реквием» в названии, зато читала Алистера Маклина. Книга называлась «Крейсер „Улисс“», и я, если честно, осталась под впечатлением. Финал там очень далек от голливудского, а некоторые подробности я по прошествии многих лет стала считать нереалистичными. Но даже если поделить все невзгоды, описанные Маклином, на три, картина нашего грядущего путешествия прямо-таки впечатляет! Настолько, что я не выдерживаю и спрашиваю:

— Интересно, чья это идея: везти полярным конвоем беременную бабу?

— Ольга, это не обсуждается! — возмущается Илеана. — Вы же сами знаете, что мы не можем оставаться в Лондоне! И не только потому, что его бомбят немцы! После истории с британским послом уж вы-то должны это понимать!

От этой тирады я мигом вспоминаю, что, во-первых, беременность таки отражается на эмоциональной сфере, а, во-вторых, наша императрица до сих пор корит себя за историю с Румынией и позорным шантажом.

— Вы, кажется, не до конца осознаете серьезность ситуации, — Илеана делает паузу, закусывает губы и стискивает пальцы, и потом начинает снова. — У Алексея нет наследника мужского пола, у нас только дочки. А в Лондоне — беременная жена. Если с ним что-то случится, боюсь, кто-нибудь обязательно попытается разыграть эту партию. Соблазн слишком велик, понимаете? А я не хочу, чтобы из моего еще не родившегося ребенка сделали кого-нибудь вроде Лжедмитрия. Сейчас мы воюем с Гитлером, и это не выгодно. Но кто знает, как изменится ситуация? В конце концов, когда я планировала недельную поездку в Румынию, в Европе и близко не было ничего подобного!..

— Ваше величество!.. — мне кое-как удается вставить слово в этот бурный поток. — Я вовсе не против убраться из Британии! Мне просто интересно, кто конкретно предложил такой способ!

— Первый морской лорд Дадли Паунд. Нет, Ольга, он не работает на Гитлера, можете не волноваться. О! Кстати, у меня для вас кое-что есть.

Пожимаю плечами: может, и вправду не работает, мне до этого дела нет. Насколько я помню, первые полярные конвои как раз прошли спокойно. Это потом нацисты поняли, что происходит у них под носом, и приняли меры. Так что вполне может быть, что проскочим.

Встаю, чтобы не откладывать сборы в долгий ящик, а Илеана тем временем вытаскивает из сумочки конверт:

— Ваш супруг прислал телеграмму через посольство.

В голосе императрицы опять минорные нотки: ей самой муж не пишет. Мы обе понимаем, что это не из-за каких-то обид — он просто не хочет информировать немцев, которые могут перехватить шифровку, о том, что она застряла в Лондоне. Даже если записку не расшифруют, сам факт того, что он пишет жене в Британию, может уйти куда не следует. Светлость в этих вопросах куда свободнее.

Я открываю конверт — дипломатические работники упаковали туда расшифрованную телеграмму для сохранения иллюзии конфиденциальности — пробегаю глазами набранный на печатной машинке текст и спрашиваю:

— Ваше величество, вы же еще не читали?

— Нет, Ольга, — резко оборачивается императрица. — Я не интересуюсь чужими любовными письмами. Достаточно того, что о содержании вашей переписки знают посольства двух стран и, подозреваю, разведка фрицев.

Последнее предположение заставляет меня улыбнуться.

— Не вижу в этом ничего плохого! Пусть фашистские сухари посмотрят, как надо писать, и используют это для своих жен. Но речь не об этом, тут просто есть кое-что для вас. Вот, читайте отсюда.

Илеана оказывается рядом со мной со скоростью тигрицы в прыжке. Читает вместе со мной: '… а еще этот господин просил, чтобы вы передали его любимой супруге, что, во-первых, он страшно скучает и мечтает увидеться, и, во-вторых, совершенно не сердится за те фотокарточки, что забросили вас в Лондон, потому что все мы ходим под Богом.

Еще он, Оленька, весьма сожалел, что из-за его поведения у супруги создалось ложное впечатление, якобы она не может рассчитывать на его понимание в любой ситуации и вынуждена решать проблему с братцем самостоятельно. Конкретно это он передавать не просил, но я все равно решил это сделать, чтобы впредь он не считал себя вправе упрекать меня в «идиотских истериках». Молчал бы!..'.

— Прочитали? — спрашиваю я, заметив, что глаза у царицы на мокром месте.

— Да, и я согласна с Алексеем — это можно было не передавать! — возмущенно вскидывают голову Илеана. — А если фашисты расшифровали, о ком идет речь⁈

— В любом случае, он не написал ничего нового или секретного, — отвечаю я. — А теперь, пожалуйста, верните письмо. Я хочу спокойно прочитать все целиком.

Глава 19.1

Императрица удаляется в ванную, а я сажусь спокойно перечитывать письмо с начала:

'Дорогая Оленька!

Ужасно рад получить от вас телеграмму! Очень надеюсь, что вы поправляетесь, и ваша простуда не перешла в воспаление легких. Я вижу, как вы экономили посольские телеграфные буквы и писали коротко и по делу, но, к счастью, у меня есть и другие источники информации. Про ту особу, с которой вы путешествуете, я скажу так: то, что с ней обошлось малой кровью, это исключительно ваша заслуга. Спасибо, что помогли, ведь это действительно важно и для ее супруга, с которым я общался по телефону, и в целом для всех нас. Жаль только, что это оплачено вашей, Оленька, безопасностью, и что из-за этого дела вы до сих пор не дома, в России.

Что касается вашей просьбы насчет некоего К., то он, конечно, нашелся в Харькове. Представляете, он простудился в холодном цехе, но собирался лично ехать в Москву на испытания и приемку тех изделий, про которые вы писали! К., знаете, не на очень хорошем счету, но я убедил известного вам господина, что нужно послушать вас, а не тех людей, которые сидят в кабинетах. Не сказать, что это было просто: вам же известен его характер! Что ж. Мне пришлось наговорить ему разного, в том числе, что за свою супругу он теперь должен вам, лично вам. И что он не вправе выделываться насчет К., пока вы рискуете жизнью.

Разговор был тяжелый, меня трижды назвали «истеричкой» и «бабой», но дело сделано: он взял машины К. на контроль и будет следить, чтобы дело не развернули из-за формальности — как это, увы, бывает.

И вы же помните, Оленька, с кем мы имеем дело? Разумеется, без заданий не обошлось. Я еще не здоров, но уже завален делами. Для вас поручение остается таким же: вернуться сюда.

А еще этот господин просил, чтобы вы передали его любимой супруге, что, во-первых, он страшно скучает и мечтает увидеться, и, во-вторых, совершенно не сердится за те фотокарточки, что забросили вас в Лондон, потому что все мы ходим под Богом.

Еще он, Оленька, весьма сожалел, что из-за его поведения у супруги создалось ложное впечатление, якобы она не может рассчитывать на его понимание в любой ситуации и вынуждена решать проблему с братцем самостоятельно. Конкретно это он передавать не просил, но я все равно решил это сделать, чтобы впредь он не считал себя вправе упрекать меня в «идиотских истериках». Молчал бы!

И последнее, Оленька. Не знаю, передали вам или нет — я сейчас в госпитале по ранению. Сначала мне не очень хотелось на это жаловаться, но потом я подумал, что вам могли неправильно донести, и лучше написать самому: ранили, оперировали, еще немного — и я вернусь в строй.

Вчера меня навестил Жуков, говорит: на фронтах дела лучше, чем пишут в газетах. Мы справимся, Оленька. Справимся обязательно. И с гитлеровцами, и с японцами, и с остальными подельниками нацистских ублюдков. Простите, Оленька, за то, что так выражаюсь, но телеграммы иногда перехватывают, и этот как раз на тот случай: пусть знают, какого я о них мнения.

На этом, Оленька, пора заканчивать. Я специально пишу мелким почерком, чтобы все влезло на один листочек и шифровщики не так возмущались. Но они все равно будут недовольны, потому что информацию нельзя назвать важной или секретной. Пусть их!

Обнимаю вас, Оленька. Очень люблю и мечтаю о встрече. Или хотя бы о том, чтобы вы добрались на Родину и смогли позвонить мне на Дальний Восток. Так хочется услышать ваш голос в трубке!

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум.

Долго думал, стоит ли это добавлять, но наконец решился. У меня к вам, Оленька, будет глупая просьба. Не сможете ли вы еще раз написать, что любите меня и скучаете? Я знаю, что вы не считаете посольский телеграф конфиденциальным способом связи, и, конечно, вам не нравится писать одно и то же по десять раз. Просто так вышло, что ваше письмо я носил с собой, и когда меня ранили, оно пришло в негодность. Одежду срезали в госпитале, и всем было не до того, чтобы смотреть, где бумага.

Поэтому, Оленька, мне ужасно хочется снова получить эти слова. Пусть телеграммой, а не вашей рукой, но так, чтобы они были у меня. Просто в плохие минуты мне почему-то стало нужно держаться за мысль о том, что есть вы, мое солнышко, и вы любите меня. Я ведь так люблю вас'.

Письмо Степанова я перечитываю дважды. Сажусь писать ответ, набрасываю черновик, но потом вскакиваю и скребусь в дверь ванной к Илеане, чтобы уточнить:

— Ваше величество, вы знали, что светлость ранен?

За дверь долгое молчание, а потом Илеана выключает воду и отвечает:

— Да, Ольга. Это случилось, еще когда мы с вами были в Румынии. Посол передал мне это за день до нашего отъезда. Михаил Александрович был тяжело ранен во время налета японцев на наши позиции. Ему сделали операцию, но, когда мне писали, никто не знал, выкарабкается он или нет. Я не решилась вам говорить — вы все равно не смогли ничего бы для него сделать. Только измучились бы. Как видите, все обошлось, он поправляется… Ольга? Почему вы молчите?

Я прислоняюсь спиной к двери, закрываю глаза:

— Честно? Я разрываюсь между желаниями послать вас подальше или сказать вам «спасибо». Но ладно, я пойду, попробую написать Степанову про то, что люблю его, в таких выражениях, чтобы их пропустила цензура!

Глава 19.2

В последний день в Лондоне я отправляю письмо для светлости. Выглядит оно так:

'Михаил Александрович!

Для начала: я очень люблю вас, скучаю и мечтаю увидеться. Впредь я собираюсь писать об этом столько, сколько потребуется.

Насчет того, что вас ранили. Мне об этом сказали вчера, и эту информацию пришлось вытягивать чуть ли не клещами! Одна упомянутая мадам, автор и идеолог моих последних проблем, посчитала, что мне лучше не волноваться!

С одной стороны, так-то оно так, но я ведь могла написать вам еще в Румынии. Но решила не делать этого, пока мы не окажемся в безопасном месте, чтобы, как думаете, что? Да, разумеется, чтобы вы не волновались!

По-моему, все это уже попахивает идиотизмом. Впредь я планирую рассказывать все как есть без скидок на нервы.

Надеюсь, что скоро я вернусь в Россию через Мурманск и смогу даже проехать до вашего госпиталя, потому что это уже не фронт, и план навестить вас во время лечения не кажется такими идиотским. Единственное, с нашим маршрутом еще неизвестно, как оно выйдет. Возможно, что вы уже успеете выписаться и снова отправитесь бить японцев. Берегите себя, но не давайте им спуску: нам очень нужна тишина на Дальнем Востоке. Уверена, вы знаете об этом еще и лучше меня.

Насчет К. и его изделий. Пожалуйста, добейте вопрос, это ужасно важно. Вы же сами знаете, что изделие Калашникова хорошо показывает себя на фронте, а тут тоже будет неплохо. Я обещаю.

Насчет господина, от которого вы передавали приветы. Его жена три часа проревела в ванной, делая перерыв только на то, чтобы объяснить, почему не рассказывала, что вы ранены. Надеюсь, я смогу довезти ее до пункта назначения, не прибив по дороге.

Пожалуйста, Михаил Александрович, поправляйтесь! Мне очень не нравиться думать о том, что вам больно и плохо. Знаете, что я решила? Когда все это закончится, мы с вами возьмем отпуск и съездим в Горячий Ключ. Там много прекрасных мест, которые вы не успели посмотреть по состоянию здоровья. Правда, Елисей Иванович снова будет ворчать, что мы приехали на его подсудность, в не в Пятигорск, но ничего, переживет.

На этом, наверно, все. Я действительно не имею иллюзий насчет конфиденциальности, потому что в Рейхе не дураки. Даже если они ничего не перехватывают и не расшифровывают, абвер наверняка имеет повсюду шпионов. Впрочем, это компенсируется тем, что из самого абвера течет, как из дырявого ведра. Но ничего! Пусть эти господа читают мои любовные письма, не жалко. Главное, чтобы не лезли с советами.

Целую вас,

Ольга'.

Перед тем, как отнести письмо в посольство, я показываю черновик без «трехчасовых рыданий» Илеане и спрашиваю, не выдам ли какую-нибудь военную тайну? Например, про утечки из абвера? Императрица качает головой: то, что как нацистские прихвостни сотрудничают с иностранной разведкой, всем давно известно. А если Гитлер после перехваченной телеграммы решит дополнительно потрясти абвер, так это только на пользу — пусть драконовские проверки дестабилизирует работу их ведомства.

После такого ответа я спокойно дописываю про рыдания и отношу письмо в посольство. Прощаюсь там со всеми изрядно уставшими от нас с императрицей людьми, включая тех, кто отвечает за шифры и обмен информацией, и возвращаюсь в гостиницу.

На следующее утро мы покидаем Лондон вместе с парой незнакомых британских военных чиновников. Рассматривая город из окна легкового автомобиля, я чуть ли не впервые задумываюсь о том, что в этот приезд даже и пройтись-то по Лондону не успела — все время проводила либо в гостинице, либо в русском посольстве. Ну и ладно. Мне вполне хватило впечатлений в прошлый приезд вместе со светлостью. Стоит ли говорить, что та поездка понравилась мне гораздо больше?

Сначала добираемся до Ливерпуля, потом наш путь лежит в Исландию. Честно говоря, я не до конца поняла, как у них во Второй мировой войне с суверенитетом. Вроде бы у Исландии общий король с Данией, а на ту точит зубы Гитлер. А, может, уже захватил — честно, я уже не успеваю за ним следить. Главное — что Исландия пока не под фрицами.

И тут, в Хваль-фьорде, на британской и американской военных базах, формируется первый арктический конвой.

Глава 20.1

Подготовка к отплытию занимает еще полторы недели. Все это время мы с Илеаной живем в живописном, но глубоко провинциальном Хваль-фьорде.

Кроме самого фьорда — залива со скалистыми берегами — здесь есть несколько деревенек со сложновыговариваемыми названиями. Но вся промышленная и культурная жизнь сосредоточена на военных базах, британской и американской. Причем, по официальным данным, последней базы тут вообще нет. Физически она уже существует, но по документам союзники только-только договариваются о ее создании.

Сам фьорд невероятно красив: глубоко вдающийся в сушу залив в обрамлении острых, поросших лесом скал. А еще тут есть вулкан Хвальфедль, так называемая «китовая гора». Я долго его рассматриваю, пытаясь понять, чем он похож на кита, но так ничего и не нахожу.

Императрица мрачно шутит, что нас могут не взять на корабль, потому что женщина — это к несчастью. На что я не менее мрачно отвечаю, что «к несчастью» — это плавать под носом у кригсмарине, флота Третьего рейха.

Но море большое, авось разминемся! Особенно, если Гитлер еще не знает про авантюрные идеи союзников — или если он еще не готов снять корабли с других задач, чтобы ловить наш скромный конвой.

Корабли, которые должны войти в первый арктический конвой, осторожно пробираются в Хваль-фьорд из Ливерпуля — воспоминания о битве за Дюнкерк еще слишком свежи. А я не в первый раз ловлю себя на мысли о том, что в этом мире все происходит еще стремительнее.

Вот интересно, в чем дело? В магии? Учитывая, что маги есть в каждой армии, само по себе это не преимущество. Может, Гитлеру помогает его страшный дар? Но ведь в нашем мире он справлялся и без магии!

Ладно, разберемся. Сейчас главное — вернуться домой, и желательно без задержек. А то здесь две недели, тут полторы, и вот уже императрица начинает округляться — такими темпами можно дождаться пополнения! Мне совершенно не улыбается тащить в Россию грудного ребенка — я даже шутить на эту тему не рискую, чтобы, чего доброго, не накликать.

Конвой прибывает из Ливерпуля с задержкой на два дня, но нас с Илеаной это не удивляет. В основной части — семь грузовых судов с военной техникой, оборудованием и топливом, в эскорте — крейсеры, эсминцы, тральщики и еще невесть что: что-то идет в охранении, что-то — в дальнем прикрытии.

К необходимости взять на борт двух баб — а если учесть, что пол ребенка императрицы мы пока не знаем, то, возможно, и трех! — моряки относятся с философским смирением. Единственный вопрос, который возникает у главы Командования Западных Походов, к которому нас закрепили — это куда нас сажать: на корабль охранения или на какой-то из транспортов?

Тут мы с Илеаной расходимся во мнениях. Я считаю, что лучше плыть на крейсере или эсминце, который в случае нападения вражеского судна или подлодки хотя бы сможет дать отпор, а царица замечает, что как раз в этом-то и проблема — в случае нападения корабль охранения вступит в бой, а транспортник, может, и ускользнет.

— И не смотрите так на меня, Ольга! — улыбается Илеана, повеселевшая из-за скорого отплытия. — Не нужно здесь вот этого вашего «если драка неизбежна, нужно бить первым»!

— По-моему, я это при вас и не говорила, ваше величество.

— Верно, но меня все равно информировали, — и снова улыбка.

Теперь, когда императрице уже не нужно скрывать от меня новости про Степанова, она стала гораздо приветливее.

Вопрос про корабль в итоге решает адмирал Гамильтон: нас сажают на транспортник. Расчет здесь на то, что если конвою придется рассеяться, эсминцы могут вернуться в Британию. И это логично — нам с Илеаной совершенно не улыбается плавать по Северному морскому пути кругами.

Спустя еще два дня подготовки конвой покидает Хваль-фьорд, и мы направляемся в Мурманск.

Глава 20.2

Путь до Мурманска должен занять около недели — в зависимости от погоды и того, решит ли на нас кто-то напасть. Нас с Илеаной сначала сажают на главный транспортник, тот, который везет разобранные самолеты — «Ланстефан Кэстл». Это огромный пароход — полторы сотни металла в длину. Невероятная красота и мощь — такая, что в первые минуты буквально захватывает дух. Но потом, конечно же, привыкаешь, начинаешь смотреть на корабль как на средство передвижения.

Перед отправлением выясняется, что кроме нас, команды, персонала для обслуживания самолетов в России и еще невесть кого тут плывут два журналиста и польский художник-экпрессионист. Илеана тут же бежит договариваться, чтобы нас пересадили на другой транспортник. Не думаю, что она боится обнаружить себя на каком-нибудь устрашающем портрете, скорее всего, дело в журналистах. Даже если они изначально не собираются писать про конвой, лучше перестраховаться.

В итоге нас пересаживают на «Альчибу», плавающую под голландским флагом. Она поменьше, зато кроме нас никаких пассажиров нет. Капитан и команда англоязычные, и я уже более-менее могу с ними объясняться, но это почти не требуется: даже когда мы с Илеаной выходим из каюты, то ни с кем не общаемся.

Пять дней плаванья проходят спокойно. Погода сносная — да, холодно, пасмурно и так ветрено, что мы можем гулять только в теплых непромокаемых куртках, но зато нет ни дождя, ни шторма. Качка тоже терпимая — Илеана зеленеет и бегает дышать свежим воздухом ненамного чаще обычного. Один раз только погода испортилась, качало так, что мы с царицей держали все, что не приколочено, но потом улеглось.

По уровню комфорта, кстати, тут однозначно не «Титаник» — каюта похожа на номер в очень маленькой, бедной и старой гостинице. Но это ничего, главное, чтобы и результат путешествия был не как у «Титаника»

Пока все спокойно — нам удается избежать внимания немецких надводных кораблей и авиации, а единственную подлодку-разведчика топит корабль охранения. Про это мы узнаем по рации: рассказывают капитану, а он уже нам. Не от большой радости, конечно — просто Илеану не устраивает роль безмолвного пассажира, и она хочет быть в курсе всего происходящего.

На шестой день пути спокойная жизнь заканчивается.

Все происходит в одну секунду: корабль вздрагивает, ложится на другой курс, да так резко, что нас с Илеаной подбрасывает на койках, а где-то там, за обманчиво-толстой стеной металла, слышится грохот взрыва.

Кто стреляет? В нас или нет?

Пульс гремит в ушах. Давлю секундное желание сжаться в комочек, спрятаться и вскакиваю. Первым делом — одежда! Хватаю кутку, вытаскиваю из сумки и запихиваю в карман паспорт, потом бросаюсь искать укатившиеся под койку сапоги.

— Одевайтесь, ваше величество! Фрицы!

Сидящая на койке напротив Илеана распахивает глаза, шепчет так, словно ничего не слышит:

— Это все из-за меня, Ольга. Кто-то донес фрицам, что мы собираемся плыть с полярным конвоем.

На ее лице мелькает страх — но в следующую секунду императрица берет себя в руки и договаривает:

— Вы, Ольга, любите приговаривать, что из абвера течет, как из дырявого ведра, — она улыбается криво, растерянно. — Очевидно, из британского адмиралтейства течет не меньше.

Еще бы! Вторая мировая — война разведок. Везде шпионы, двойные, а то и тройные агенты, чему уж тут удивляться. Наивная, я-то надеясь, что с первым арктическим конвоем мы проскочим незамеченными!

Но толку посыпать голову пеплом? И я отвечаю Илеане улыбкой:

— Похоже, на должности главы абвера Гальдер действует эффективнее Канариса. Или это случайность. Не важно, потом разберемся. Пойдемте на палубу.

— Смысл? — морщится Илеана, все-таки надевая куртку. — От нас все равно ничего не зависит. Там будет только опаснее.

— Ваше величество, я все-таки маг воды, — я чуть ли не впервые со времен нашего знакомства позволяю себе положить руку ей на плечо. — Смысл есть. Не знаю, придется ли драться, но даже если мы будем бежать, я не хочу тратить время, чтобы выбраться из тонущей консервной банки.

Глава 21.1

Никогда не служила на флоте, но знаю, что лазать по палубе, когда корабль ведет бой — все равно, что высовываться из окопа с семейными трусами на палочке. В любую секунду может что-нибудь прилететь!

Но просто стоять на палубе двумя соляными столбами нам и не надо. Быстро осмотревшись и убедившись, что в нас вроде пока никто не стреляет, я веду Илеану на мостик.

Там нервно. Народу в три раза больше, чем нужно, все напряженно следят за приборами, а мрачный молодой капитан разговаривает с кем-то по радиосвязи — разумеется, на английском.

Мы с императрицей не подходим, чтобы не отвлекать — просто стоим и слушаем. Даже с моим неидеальным английским ясно, что речь идет про подводную лодку, которая что-то потопила и успела удрать — и теперь конвой занят эвакуацией людей с тонущего судна.

Единственное, я не совсем понимаю, что за выстрел мы слышали. Торпеду подлодки так хорошо, конечно, не слышно — по крайней мере, когда топят не тебя. Скорее всего, стрелял, кажется, ближайший корабль охранения, какой-то эсминец. Но близко.

Нам с Илеаной совсем не хочется отвлекать экипаж от дела глупыми вопросами, так что мы просто стоим и слушаем. Долго. Наконец на нас обращают внимание — императрицу подзывает капитан.

После короткого напряженного разговора Илеана машет мне, предлагая вернуться в каюту. И уже там, со вздохом стянув курку, рассказывает:

— Ольга, дело серьезно. Нас заметили фрицы, они потопили один корабль. Подлодку отогнали глубинными бомбами, но это не конец. Мы прекрасная, аппетитная цель.

— Что они решили делать, ваше величество?

— Ждать.

Других вариантов, к сожалению, нет. Вроде и до Мурманска не так далеко, но в шлюпке до берега не добраться. По предварительным подсчетам, осталось полтора-два дня пути — и это слишком много, учитывая, что в портах Норвегии караулит фашистская эскадра, в море орудует «волчья стая» подводных лодок, а в небе действуют истребители-бомбардировщики. Удастся ли дойти?

Когда мы возвращаемся в каюту, начинается долгое, мучительное ожидание. Вроде и атак на конвой пока нет, и бояться нечего, но в воздухе словно пахнет порохом.

— Ольга, мне страшно, но не настолько, чтобы начать рожать прямо здесь, — огрызается Илеана, когда я пытаюсь ее успокаивать. — После всего случившегося у моего ребенка нервы уже как стальные канаты.

— Это отлично, — с улыбкой отвечаю я. — Не хотелось бы, чтобы местные моряки нашли подтверждение мысли, что женщина на корабле — это к несчастью.

Несколько часов в мрачной готовности неизвестно к чему — и я почти радуюсь, когда в небе над конвоем начинают летать «юнкерсы» нацистов.

Там, на самом деле, чего только не летает. Просто я не знаю, как называется остальное. «Юнкерсы» же прекрасно показаны в советском кино, и этот душераздирающий вой, с которым они пикируют, трудно с чем-то перепутать. Да и на вид они весьма приметны.

Впрочем, корабельное ПВО не дает «юнкерсам» особо развыться. Корабли охранения отгоняют фрицев, и конвой продолжает путь.

Бояться надоедает, и я ложусь спать — прямо в куртке, мало ли что. Раньше в каюте хоть до свитера, но раздевалась, а сейчас не рискую.

— Вечно вы дрыхнете при опасности, Ольга, — императрица качает головой не то с завистью, не то с осуждением. — А я не могу. Глаза не закрываются.

— Вы, ваше величество, главное, разбудите, когда нас будут топить. А то будет как прошлый раз, с багажником.

— Ах, не напоминайте! — раздраженно говорит Илеана. — Сколько я тогда нервничала! Особенно когда поняла, что они не вытащили вас на ночь, а специально оставили на морозе! Лексель ответит за мои нервы, я обещаю! Он очень зря думает, что я — идиотка!

Ага! Все же царица тоже подозревает фон Хохберга! Или даже знает — прошло много времени, и она вполне могла получить информацию, так сказать, официально.

Я высовываю нос из-под куртки, чтобы это спросить, но Илеана только отфыркивается, устраиваясь на соседней койке:

— Ой, Ольга, молчите! Не хочу сейчас поднимать эту тему! Это было ужасно! Представьте: ваш муж тяжело ранен, а я решила молчать, чтобы не трепать этим вам нервы. И вот вы погибаете, не зная, что с ним, не зная, что он нуждается даже не в вашей помощи, которую вы дать не можете, а в поддержке и добром слове, а ведь тогда это бы получилось передать через посольство. А потом ваш Степанов, представите себе, выздоравливает, приезжает, и я должна посмотреть в его ледяные глаза и сказать… что? Вот что?

У меня от страданий императрицы самое настоящее дежавю. Казалось бы, было и было, но чего переживать-то? Успокаивать ее и говорить, что, мол, ничего страшного, я не собираюсь, но как-то отреагировать все же нужно. Поэтому я снова высовываюсь из-под куртки и замечаю:

— Все верно, только глаза у светлости не ледяные.

— Да? — недоверчиво уточняют с койки напротив. — Какие же они, по-вашему, Ольга?

— Прозрачные. Как горная вода.

— Тьфу!..

Глава 21.2

Ночь проходит спокойно. Серьезно, у меня из отвлекающих факторов только Илеана Румынская, которая лежит у себя на койке и рассуждает в духе «вот зачем мне это все, хотела бы я сейчас просто основать монастырь». И нет, не «уйти в монастырь», а именно что «основать» — с размахом.

А утром первым делом обнаруживается… отсутствие конвоя!

Серьезно. Всю неделю корабли шли вместе, причем довольно близко, так что с палубы можно было рассмотреть суда охранения. А сейчас с одной стороны — эсминец, а со всех остальных — только бескрайней море и серое небо, куда ни посмотри.

— Ваше величество, мы бы, наверно, заметили, если бы их потопило, — говорю я, ежась от ледяного ветра, пробирающегося сквозь куртку.

— Сейчас узнаем, — решает императрица. — Я схожу на мостик, а вы пока вернитесь в каюту.

Подробности выясняются довольно скоро. Оказывается, не так давно из британского Адмиралтейства пришла радиограмма: конвою дано указание рассеяться, корабли должны следовать в русские порты самостоятельно.

— Для чего рассеяться? — нежно спрашиваю я. — Чтобы нас потопили поодиночке?

Илеана фыркает на меня:

— Не начинайте, Ольга, мне это тоже не нравится! А больше всех это не нравится нашему капитану. К сожалению, другого выхода нет: поступили донесения, что линкор «Тирпиц», броненосец «Адмирал Шеер», тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» в сопровождении эсминцев и подводных лодок покинули места стоянки в Норвегии и отправились сюда, чтобы перехватить наш конвой. До берега всего сутки пути, поодиночке есть шанс проскочить.

— А можно дурацкий вопрос? «Тирпиц» — это же в честь легендарного гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица? Тогда почему «Тирпиц», а не «Адмирал Тирпиц», как «Адмирал Шеер»?

— Видимо, потому, что про Тирпица все и так знают. Даже вы, Ольга.

Вот здесь она не совсем права. Я читала про арктические конвои в книге «Крейсер „Улисс“» Алистера Маклина, и линкор «Тирпиц» там тоже фигурировал. Маклин даже написал, что это фамилия германского гросс-адмирала, а не просто зловещее слово на немецком — но подробности я уже выясняла самостоятельно.

А теперь этот линкор собирается потопить наш транспортник!

— Интересно, как быстро он плавает? Может, мы успеем добраться до Мурманска?

Илеана вздыхает:

— Думаете, не успеет нагнать? Маловероятно, Ольга. Как я поняла, фрицы снялись с якорей не вчера. Они просто не знали, где именно нас ловить, а теперь им это известно. Но не волнуйтесь, едва ли мы встретимся с этим линкором. Капитан считает, что «Тирпиц», «Адмирал Шеер» и крейсер «Адмирал Хиппер» будут выслеживать британские военные корабли, а для нас хватит и подводных лодок.

Вот и думай, прав первый морской лорд Дадли Паунд или нет. Лучше стало от того, что конвой рассеялся, или хуже?

Ожидание невыносимо, и когда первая подводная лодка из «волчьей стаи» находит нас спустя еще два часа, я, признаться, испытываю облегчение.

Сколько часов до берега при нашей скорости хода? Восемнадцать, двадцать?..

Все снова происходит почти мгновенно.

Грохот, взрывы, скрежет металла — и снова не у нас, и мы в каюте даже не успеваем что-то понять. Я только хватаюсь за Илеану — а потом, когда все стихает, мы выбираемся на мостик, чтобы быть в курсе.

Да, это наглость, да, царица явно пользуется своим положением, но все это уже не имеет значения, когда выясняется, что подбит сопровождающий нас эсминец, и идет эвакуация.

Во время морского боя нет времени на сантименты. Уже потом мы с Илеаной узнаем, что наш след сели три подлодки из «волчьей стаи». Две отогнал эсминец охранения, но третья подобралась слишком близко, и командование не успело ничего предпринять.

Все происходит быстро, почти мгновенно — удар торпед, сброс опоздавших глубинных бомб, уже бесполезных — и вот вам пробоина в днище, такая, что магам по металлу не заделать ее на ходу. Была бы мелочь, могли бы взяться с риском для жизни, но сейчас уже очевидно — корабль обречен. Все, что могут сделать корабельные маги — удержать эсминец на плаву

Там, под водой, у фрицев тоже есть маги. Но экипаж подлодки меньше, и дело это более опасное, так что по-настоящему сильных туда не отправляют. И тут они уже ничего не сделают, и могут только бежать.

Удрать фрицам не удается. Они подобрались слишком быстро, отчаявшийся командир эсминца напоследок ловит их глубинной бомбой — и подлодка опускается на дно мертвой грудой металла.

Успели ли они передать радиограмму, связаться со своими, доложиться о том, что нашли пытающийся добраться до Мурманска осколок конвоя?

Узнаем! И, боюсь, очень скоро! Когда на нашу голову снова свалятся подлодки нацистов!

В каюту мы больше не возвращаемся. Илеана не лезет под руку капитану, но на предложение вернуться к себе только зло щурит глаза. Беспомощность, зависимость от стихии, от небольшой скорлупки металла, плывущей по Северному ледовитому океану, выматывает сильнее, чем бой.

Но драться не с кем. Мы тут одни, если не считать медленно погружающегося в воду оставленного эсминца.

Надо плыть дальше, но сначала — подобрать людей.

Спасательные работы занимают больше часа. Мне удается насчитать три лодки с промокшими, перепуганными, замерзающими моряками. Когда их всех поднимаю на борт, первый порыв — шагнуть к ним на палубу, высушить одежду.

Пару секунд я уговариваю себя воздерживаться от этого, потому что надо беречь силы. Но вскоре сдаюсь.

Прекрасно отдавая себя отчет, что это просто желанию сделать хоть что-нибудь, а не сидеть сложа руки, я спускаюсь вниз. Нахожу старшего, коротко спрашиваю, можно ли заняться одеждой.

Получив разрешение, присоединяюсь к другим корабельным магам, оказывающим помощь.

Вода, иди сюда! Зову ее к себе, заставляю покинуть одежду — и ткань высыхает, а я иду к следующему моряку. И к следующему. И к следующему. Обнаруживая раненых, останавливаю кровь, а потом продолжаю идти по рядам.

Закончив с промокшей одеждой и доложившись, я возвращаюсь на мостик, где получаю стакан крепкого кофе.

— Передохните Ольга, — скупо улыбается Илеана, поймав мой вопросительный взгляд. — Можете даже вернуться в каюту.

— Спасибо, не нужно. Мне уже лучше. Тоже подожду здесь.

— Шестнадцать-семнадцать часов? И это при лучшем раскладе. Отдыхайте. Боюсь, скоро вы можете понадобиться как маг воды.

Глава 22.1

Следующие часы наш транспортник мчится с максимально возможной скоростью. Расстояние до суши неуклонно сокращается, и кажется, что вот-вот — но нет, Мурманск еще слишком далеко. Илеана все-таки настаивает, чтобы я пошла в каюту, но сама торчит на мостике как приклеенная — слушает, сколько по милям, какие проблемы у нашего транспортника. Отгонять ее не рискует ни наш капитан, ни тот, которого мы подобрали с эсминца.

Ко мне в каюту императрица возвращается с мрачным рассказом о том, что, согласно донесениям, рассеявшийся конвой топят поодиночке, и еще неизвестно, сколько кораблей в принципе смогут дойти до портов.

— Вы же видели, Ольга, как это происходит. Три подлодки — ерунда для эскадры, но, когда они идут на один эсминец, приходится драться насмерть. А для нашего транспортника, может, и одной хватит. Военные корабли ловят «Тирпиц», который вышел из порта и плавает неизвестно где, а мы тут, выходит, одни.

— А там не передавали, «Тирпиц» уже кого-нибудь потопил?

Илеана качает головой:

— Для начала: они, разумеется, не передают вообще все, мы же не флагман, а обычный транспортник. Но из того, что я слышала, у фрицев действуют подлодки, несколько легких крейсеров и авиация. Еще, Ольга, — внезапно добавляет она, — никогда не стоит сбрасывать со счетов политику. Надеюсь, мне не нужно вам это объяснять.

О да, я могу представить, что скажет Алексей Второй, если Илеана погибнет из-за того, что первый морской лорд Дадли Паунд велел конвою рассеяться! Там все сотрудничество с союзниками может накрыться медным тазом. А может, это как раз кому-то и выгодно? Какая там у них норма представительства агентов Третьего рейха в Британском парламенте?

После беседы Илеана ложится отдохнуть, и снова начинается тяжелое, выматывающее ожидание.

Мы идем, кажется, медленнее, чем раньше, когда с нами шел эсминец, но расстояние до берега неуклонно сокращается.

Успеем доплыть? Или нет?

Какое-то время мне даже кажется, что успеваем. Вроде бы времени совсем немного — да и потом, чем ближе к берегу, тем проще будет добираться, если нас потопят.

Всю ночь мы идем в густом, почти вязком холодном тумане. Да, медленно, зато вокруг нас нет ни подлодок, ни вражеской авиации, ни, тем более, надводных кораблей.

Но потом туман рассеивается, и утром я просыпаюсь от нервного голоса Илеаны под ухом:

— Ольга, вставайте, нам больше нельзя здесь сидеть!

Императрица права: мы уже обсудили, что если сидеть в каюте во время боя, можно не успеть эвакуироваться, если нас потопят. Бывает, что корабли уходят под воду мгновенно, поэтому нельзя рисковать. Капитаны — их два, один наш, второй с потопленного эсминца — разрешить нам с Илеаной находиться во время боя на мостике. Это, конечно, страшное нарушение правил, но должны же быть какие-то плюсы от того, что она — императрица! Единственное, в мостик может что-нибудь прилететь, но других вариантов нашего размещения все равно не предвидится.

Потому что безопасных мест на находящемся под ударами нацистов транспортнике нет и быть не может.

И вот я уже вскакиваю с койки, спешно обуваюсь, натягиваю куртку:

— Ну что там, ваше величество? Корабли? Самолеты? Подлодки? Все вместе?

— Поменьше энтузиазма в голосе, Ольга! — морщится Илеана. — Когда вам страшно, вы становитесь еще более невыносимой!

— В этом и заключается смысл армии, ваше величество, — улыбаюсь я, и тут же хватаюсь за койку, потому что корабль качает. — Вы думаете, на войне солдатам не страшно? Ну так что там? Мне хочется узнать, кто за главного в этом цирке.

Илеана ворчит, что, наверно, только я в состоянии оценить эту иронию: мы наскочили на три эскадренных миноносца. Судя по курсу, это не те, которые вышли из норвежских портов вместе с «Тирпицем», а какие-то другие, плавающие у побережья Российской империи по своим нацистским делам.

Ничего хорошего от этой встречи никто все равно не ожидает. Повезло только, что миноносцы далековато, и сейчас мы пытаемся от них удрать. Потому что, когда они приблизятся на нужную дистанцию…

Мысль обрывает страшный грохот; металл уходит из-под ног, нас с Илеаной швыряет на пол; за тонкой стеной стали кричат люди, а вода, холодная вода Северного ледовитого океана — я чувствую это, даже не обращаясь к своей стихии — рвется в пробоину в хрупкой металлической скорлупке. Подбили!

Глава 22.2

Как только корабль перестает трясти, мы с Илеаной выбираемся из каюты. Вокруг дым, крики, мимо нас бегут люди, и я даже не сразу понимаю, что палуба наклонилась у нас под ногами, и каждую секунду этот крен увеличивается.

Осматриваюсь.

Тумана вокруг нас уже нет, и вдалеке видно какой-то корабль… и еще один. А там, наверно, есть еще — это те самые миноносцы, на которые мы налетели. Куда нас подбили, неясно. Думаю, капитан знает, но мне не удается сориентироваться. Добраться бы до мостика!

Паники, как ни странно… немного.

Люди бегут, да. Но в целом, можно сказать, по делам. Кто-то спускает спасательные шлюпки, но основное движение происходит по маршруту «трюмы-надстройка-палуба», порядок произвольный. Команда, видимо, еще пытается удержать корабль на плаву — но особых иллюзий на эту тему уже ни у кого нет.

Главный вопрос — попытается ли миноносец фрицев добить наш транспортник? Или решит, что все, дело сделано?

Мы Илеаной поднимаемся в надстройку. Здесь кипит работа: штурман смотрит приборы, командир отдает приказы и отбивается от всех, кто пытается о чем-то ему доложить.

Илеана с привычной для нее бесцеремонностью ныряет в гущу событий, и я в очередной раз думаю, что без императрицы меня бы даже на мостик не пустили. Стараюсь отойти подальше, чтобы никому не мешать, и наконец выбираю место вдали от приборов у стекла. Суета на палубе с этого места прекрасно видна — а еще виден леденящий голубой простор океана.

Краем уха ловлю обрывок разговора про то, что не хватает магов воды и металла. Настораживает даже не текст, а скорее тон — тон ускользающего контроля над ситуацией. Доводилось мне слышать такое, еще как доводилось — и ничего хорошего после этого не было.

Илеана возвращается с новостями о том, что дела у нас плохи, но миноносцы вроде отошли — видимо, не хотят нарваться на береговую охрану. Да, мы уже совсем близко к берегу, дотянуть бы! Поэтому спасательные шлюпки готовят, но эвакуацию не объявляют.

— Тут что-то спрашивали про мага воды, — вспоминаю я. — Так вот, если нужен…

— Нужен, Ольга, — хмуро кивает Илеана. — У них один маг на полчаса. Спускайтесь… нет, стойте, вас проводят. И будьте осторожны, не рискуйте и не тратьте все силы.

Киваю, дожидаюсь, когда за мной пришлют сурового англоязычного офицера, и спускаюсь вместе с ним в темный, тесный, сырой и холодный трюм. Не знаю почему, но я жду, что меня проведут к самой пробоине — и даже слегка удивляюсь, когда мы останавливаемся у трюма с задраенным люком. Народу тут много, человек шесть. Двое стоят у отсека, прижав ладони к металлу, остальные сидят прямо на полу.

Рассматриваю их в неверном свете аварийного освещения: измученные, серые лица, у многих под носом следы крови. Маги устали до такой степени, что едва обращают на меня внимание. Только один поднимает голову, смотрит с удивлением — наверно, не ожидал встретить тут женщину. Но ситуация, очевидно, настолько уже настолько паршивая, что на половую принадлежность нового мага воды, прибывшего сменить моряка на посту, всем плевать.

На смеси плохого русского и английского с шотландским акцентом офицер объясняет, что маги по двое держат воду с помощью дара, не давая проникнуть сквозь дыру в днище, а ремонтная команда в это время выкачивает ее из других отсеков и заделывает все, что можно.

Полузатопленный отсек закрыт в целях безопасности — если один из магов потеряет сознание, его успеют подменить. Только держать вот так воду очень, очень тяжело, и маги выгорают со скоростью сгорающей спички. Небольшой отдых между «сменами» дает возможность

Выслушав инструкции, я шагаю вперед, становлюсь рядом с магом, которого нужно сменить, прижимаю ладони к металлу. Моряк облегченно отходит и бессильно сползает вниз, а я перехватываю ту половину, которую он держал, и обращаюсь к своей стихии.

Вода, иди… нет, не сюда! Наоборот!

Стой там!

Стой!

Это совершенно другой, непривычный способ применения дара.

Если раньше я звала воду, то теперь отталкиваю ее от себя. Закрываю от нее дверь, уклоняюсь, как от грязных лап разыгравшегося на прогулке пса, отмахиваюсь, не давая пройти — а она все рвется, все пытается затопить корабль. И ее слишком, слишком много!

Но надо держаться, и я держусь.

Минуты текут, а я выбиваюсь из сил, пытаясь не пустить в наш транспортник холодные щупальца Северного ледовитого океана. Отбрасываю их, заговариваю, отталкиваю.

В какой-то момент на меня падает огромная тяжесть, и надо держать — а потом все проходит, и я понимаю, что у второго мага пришел срок замены.

Сколько он, кстати? Пятнадцать минут? Двадцать? Полчаса?

Офицер говорил.

Я могла бы вспомнить, но я не хочу.

Потому что нужно держать, и я буду держать, пока могу.

Пока на мое плечо не ляжет тяжелая рука сменщика, пока незнакомый моряк с изможденным взглядом не встанет рядом, чтобы заменить меня, я буду держать.

Сколько проходит времени?

Не знаю.

Важно другое — меня заменяют, и я наконец-то могу прекратить борьбу с водой. Но сначала — передать место другому магу, плавно и медленно. Так… все. Обратился к дару и держит.

Можно передохнуть.

Когда с моих плеч сваливается ледяная тяжесть воды, я понимаю, что ноги подкашиваются, а из носа бежит струйка крови. Но в остальном, как ни странно, никаких признаков выгорания — уж я-то имею определенный опыт!

Может, это из-за давления?

Забавно — это мысль позволяет прийти в себя. Я дожидаюсь своей очереди почти с улыбкой, и возвращаюсь на место уже спокойно.

И снова давление, снова тяжесть, стой, стой, вода!

А потом — облегчение, слабость, подгибающиеся колени и струйка крови из носа.

Кровь я смахиваю рукавом куртки, улыбаюсь — отлично! Нет, это не выгорание. И я продержусь. Главное, чтобы мы продолжали плыть. Главное, чтобы…

Страшный грохот, и нас с магами разбрасывает по коридору, а вода рвется вперед.

Стой!

Стой, куда ты, вода, стой там!

Я не пускала тебя, вода!

Не сразу понимаю, почему я одна, почему никто не держит. Потом загорается чей-то фонарик, и я вижу, что двое, державшие воду, лежат рядом ничком — без сознания или мертвы.

Металл вокруг нас все еще кричит.

Что это было? Еще одно попадание? Точно не в нашу пробоину, иначе мы были бы уже мертвы. Помнится, взрыв прогремел с другой стороны корабля. Интересно, есть ли смысл оставаться тут, в трюме? Или лучше бежать побыстрее? Последнее, кажется. У любой прочности есть предел.

Но пост, пост! Все во мне восстает против того, чтобы нарушить приказ и самовольно уйти с поста.

— Эй! — я кричу тем двум магам, что еще в сознании, и не разбираю, знают ли они русский. — Я держу! Проверьте!..

Если корабль еще на плаву, я буду держать. Если тонет — смысла в этом нет никакого, и лучше убраться.

Один моряк, совсем молодой и вдобавок рыжий, кивает и бросается наверх. Остальные, помедлив, тоже. Мне оставляют один фонарик и не особо твердое обещание вернуться, если корабль и вправду тонет.

И я почти уверена, что да — но, если все-таки нет, он точно потонет, когда я перестану держать воду, и она хлынет сюда.

Оставшись одна, я вжимаюсь в тонкую стальную стенку трюма — и в крови вдруг вспыхивает адреналин.

А страх исчезает.

Вода? Ты здесь?..

Странно, держать воду больше не сложно. Мне вдруг стало плевать на тяжесть, давление, кессонную болезнь и все, что тут есть.

Что, вода, ты всерьез хочешь потопить меня?..

Правда?

Кажется, это даже смешно.

Усмехнувшись, тянусь к воде, заглядываю в нее, зову к себе — пусть станет моими ушами и глазами. Звук в воде разносится далеко. Пробоина! Ищем пробоину!

Ответ приходит быстро: я ощущаю, что она действительно есть, с другой стороны корабля, и там уже устрашающий дифферент. А еще пожар, и шлюпки уже спускаются на воду.

Эй, вода! Ты меня слышишь?

Ты не пойдешь в транспортник ни с этой стороны, ни с другой!

Я тянусь к воде, оттаскиваю ее от пробоины как непоседливого щенка, затыкаю обе дыры намороженными за секунду кусками льда. Плыть так нельзя, но на время эвакуации подойдет.

А вот теперь можно бежать!

Отпускаю тонкую стену отсека — держаться за нее не нужно, вода теперь слушается меня и с расстояния, тормошу лежащих на полу моряков.

Так, один точно мертв.

Второй, кажется, просто без сознания. Пихаю его, толкаю, хлопаю по щекам. Поднимается, смотрит растерянно.

— Корабль тонет! Срочно наверх! — на всякий случай повторяю на английском.

Дальнейшее смазывается, как некачественная типографская краска.

Запоминаю только, как мы с магом пробираемся по трюмам при свете фонарика. Уже не смотрю по сторонам и не запоминаю дорогу — это незачем. Вода все равно ворвется в пробоины и поглотит транспортник, как только я отпущу.

Шаг, другой, третий, потом трап наверх — и дневной свет, от которого я отвыкла, бьет в глаза, а холодный соленый воздух жжет легкие.

Вдохнуть! Так, еще! Легкие разрываются, из носа снова течет кровь, но плевать! Мне нужно найти царицу, а потом убраться с этого корабля!

Последние метры я прохожу одна. Маг, который бежал со мной, не то вырвался вперед, не то отстал, не то вообще спрыгнул в море. Потому что израненный, расстрелянный фрицами транспортник очень, очень старается утонуть!

Но это не просто, потому что вода не рвется в пробоины и не заполняет трюмы, там лед. А еще потому, что…

Никто.

Ей.

Этого.

Не.

Разрешал.

Илеана обнаруживается на палубе. Почти все моряки уже в шлюпках, а она то-то упрямо требует с капитана, я даже слышу что-то про трюмы — но оборачивается на крик:

— Оля!.. Сюда!..

Меня кто-то хватает сзади — а, это давешний маг, нашелся — помогает спуститься в шлюпку, к уже сидящим в ней морякам. Там их человек сорок, не меньше. Рассмотрела и сосчитала бы подробнее, но перед глазами все гадко плывет, и попытка сосредоточиться бросает меня на границу бессознательного.

А еще вода! Ее нельзя отпускать!

Небольшая заминка — а потом императрица лезет следом, сама. Когда мы усаживаемся по принципу «в тесноте, но не в обиде», она смотрит на меня недовольно, осторожно спрашивает, как же я себя чувствую, когда так ужасно выгляжу.

Получив ответ, что все хорошо, фыркает что-то вроде «интересно, как это выносит Степанов», императрица отвлекается на… кажется, это капитан. Не знаю. Не помню. Ничего уже не помню, кроме того, что есть вода, и ее надо держать.

Императрица с капитаном странно смотрят на меня, а потом Илеана внезапно требует лечь, перед этим перестать, черт возьми, делать айсберг из транспортника и позволить ему затонуть.

— А? Что? — я пытаюсь осмотреться, но все вокруг плывет в молочном тумане, а жесткая рука заставляет опуститься головой на чьи-то колени. — Ну, если все ушли, и воду можно не держать, то…

— Можно. Если вы не заметили, мы уже от него отплыли. Отпускайте.

А, точно! Матросы гребут, а я, честно, даже не обратила внимания. Не рассмотрела в молочной мгле.

После слов Илеаны — она что, серьезно заставила меня лечь к ней на колени? — я отпускаю воду, расслабляюсь и закрываю глаза, отгораживаясь веками от бело-серого северного неба.

— Ну я полежу, да? Вы только зовите, когда на нас кто-нибудь нападет.

Глава 23.1

Открыв глаза, не сразу понимаю, что лежу в большой деревянной шлюпке, съежившись и привалившись к борту. Холодно, мерзко, небо над головой бело-серое, вокруг сидят замерзающие британские матросы и, как будто этого было мало, ежащаяся на ветру Илеана Румынская с выражением лица из серии «как же меня все достали» трясет меня за плечо:

— Ольга, просыпайтесь! Вы просили разбудить, когда на нас нападут!

— О, уже⁈

Вздрагиваю, сажусь, отодвигаюсь от застывшего в неудобной позе британского моряка, спешно осматриваюсь — ищу корабли фрицев на горизонте. Но нет, со всех сторон холодный океан, и только вдалеке, на самой границе видимости, что-то мелькает. Немецкий миноносец? С такого расстояния не понять, но что еще тут может плавать?

— Ладно, Ольга, у нас пока тихо, — нервно смеется Илеана, поймав мой вопросительный взгляд. — Просто мне показалось, что вы уже выспались и начали замерзать. У нас тут в шлюпке уже есть парочка замороженных трупов, не хватало добавить ваш.

В глазах императрицы плещется плохо скрываемое беспокойство, и этого достаточно, чтобы начать воспринимать ситуацию всерьез. Стягиваю варежки — размеров на пять больше необходимого — тру глаза, потом осторожно встаю, чтобы как-то размяться, и сажусь обратно. Матросы вокруг на меня почти не реагируют, бедолаги, кажется, озябли. Смутно припоминаю, что, пока я спала, одна из шлюпок перевернулась, и люди оказались в воде. Я, помню, еще проснулась и попыталась как-то помочь, но Илеана запретила, и меня снова утянуло в сон.

— Как обстановка, ваше величество? Сколько прошло времени?

— Вы спали три часа, Ольга, — тихо отвечает императрица. — Ничего интересного, кроме перевернувшейся шлюпки. Мы тихо идем к берегу. Корабль успел отправить сигнал, что мы тонем, но все понимают, что до фрицев он дойдет с большей вероятностью, чем до наших.

— А там?.. — показываю на корабль на горизонте.

— Думаю, это эсминец «Рихард Байтцен». Или его товарищ эсминец «Ганс Лоди». Боюсь, нас специально не топят, ждут, когда какой-нибудь сторожевой корабль Северного флота выдвинется на помощь.

Вполголоса комментирую, что думаю об этой манере нацистов, и продолжаю осматриваться. Больше всего меня сейчас волнуют моряки вокруг. Часть из них выглядит более-менее нормально — это, видимо, те, кто погрузился в шлюпку сразу с корабля. А вот тем, кого вылавливали из ледяной воды, сейчас намного, намного хуже. Видно, что их пытались согревать и сушить, но без магии это непросто.

Илеана рассказывает: полторы сотни моряков с двух кораблей сейчас размещаются на трех шлюпках. Так получилось, что из магов воды в нашей шлюпке только я и тот рыжий, который был со мной в трюме. Но он, оказывается, выгорел и ни на что не годится.

— Поэтому я решила разбудить вас, Ольга, — спокойно объясняет императрица. — Вы как-то больше к этому привычны, что ли. Я имею в виду, к выгоранию.

Я даже не успеваю ничего прокомментировать, а Илеана уже раздает указания: высушить промокшую и уже заледеневшую одежду у тех моряков, которых выловили из потопленной шлюпки. Вот можно даже начиная с того, рядом с которым я сижу. Если он, конечно, еще не замерз насмерть, как двое товарищей — несмотря на все усилия единственного в шлюпке мага огня.

Разбираться некогда, и я тянусь к воде. Дар откликается неохотно, с явным усилием, вода словно шепчет: куда тебе после всех развлечений с тонущим кораблем, ну куда? Стискиваю зубы, мысленно отвечаю стихии: заткнись, мне надо! Я, может, первая из тех, кому надо! Все остальные пускай идут в порядке живой очереди, а мне нужно здесь и сейчас!

Вода, иди сюда! Выгорать будем завтра, а пока поработаем!

Под хищным, напряженным взглядом Илеаны Румынской я стягиваю рукавицы, молча беру ближайшего моряка за куртку и велю льду растаять. Вверх поднимается облачко пара — это испаряется влага. Он не горячий, просто теплый, но моряк все равно закусывает губы, чтобы не завопить от боли, когда застывшие конечности начинают отходить от тепла.

— Неплохо, — комментирует императрица. — Сушите, Ольга, а я скажу капитану, что наши дела еще не так отвратительны.

Она отворачивается и, согнувшись, пробирается куда-то на другую часть лодки. На нос, вроде бы, а я на корме.

Следующие полчаса я сушу полсотни моряков. Тех, кто побывал за бортом, видно сразу, но и к остальным я тоже не всякий случай подхожу. Стоит ли говорить, что под финал этого предприятия мне больше всего хочется свалиться обратно? Но нет, этого точно нельзя себе позволять — особенно после того, как на горизонте появляется еще один корабль.

Глава 23.2

Первые минуты я напряженно рассматриваю нового участника нашей игры в морской бой — но потом замечаю Андреевский флаг. Свои! Уже отсюда вижу, что он меньше, чем эсминцы из конвоя, да и вооружение будто скромнее — похоже, это сторожевой корабль, переделанный из какого-то гражданского судна.

У наших матросов на веслах открывается второе дыхание, но радоваться рано — сближающийся с нами корабль вдруг отворачивает и выставляет дымовую завесу. Выглядит это как большое, мутное, расползающееся в разные стороны облако.

— Мы не успели передать, что фрицы еще крутятся рядом, да? — шепчу я, поймав Илеану за локоть.

Вопрос, конечно, дурацкий — когда корабль тонет, поди разбери, будут ли нацисты сторожить шлюпки с выжившими моряками или уберутся восвояси, пустив предварительно пару торпед. Илеана не отвечает, только обжигает меня недовольным взглядом. Замолкаю, вцепившись в собственные рукавицы — а матросы снова хватаются за весла, пытаются уйти под защиту дымовой завесы.

Будут ли фрицы стрелять вслепую?

Затишье длится минут пятнадцать — и все это время мы идем на веслах вслед за сторожевым кораблем. Берег явно недалеко, мы почти добрались — а ведь бывали случаи, когда шлюпки неделями носило по Северному ледовитому океану!

Вот только миноносцы нацистов тоже не теряют время зря. Они ускоряют ход, появляются в зоне прямой видимости… а потом поднимается ветер.

Метеомаги!

Порывы ветра сносят туман, бросают по волнам шлюпку, а я цепляюсь за что могу, борясь с нахлынувший дурнотой. Илеана рядом шипит проклятия, но они, конечно, не успевают дойти до адресата, потому что миноносцы начинают стрелять по сторожевому кораблю.

Морские сражения редко когда длятся долго.

Шесть залпов, главный калибр, снаряды рвут тонкую стальную обшивку корабля. Пожар на корме, снаряды сносят дымовую трубу и мачты, Андреевский флаг падает вниз с перебитого флагштока. И кажется, что все, это гибель, но артиллеристы продолжают отстреливаться, выцеливая миноносцы из орудия на носу. Бесполезно и безнадежно — противник слишком далеко, калибр слишком мал.

Наша шлюпка отошла в сторону, но даже отсюда видно, что сторожевик обречен. Дым и огонь, вода и металл, и кровь… и бело-голубое полотнище Андреевского флага вдруг поднимается на палубе под вражеским огнем. Мелькает фигура моряка, флаг держат на руках, это отчаянное нежелание сдаваться противнику даже на краю гибели — но это последнее, что еще можно сделать.

Корабль погружается под воду, уцелевшая команда спускается в шлюпку, спешно отплывает, чтобы не затянуло… и снова оглушающий грохот, и столб воды фонтанов взлетает вверх.

Теперь миноносцы стреляют по шлюпкам!

— Ублюдки, — шепчу я. — Проклятые нацистские ублюдки!..

Они стреляют, и это страшнее, чем слышать взрывы, сидя в трюме тонущего корабля. И там я хотя бы была занята делом, а сейчас…

Сейчас я ничего не могу сделать.

Я ничего не могу сделать.

Я ничего… нет!

Вода откликается на мой беззвучный крик, поднимается гигантской стеной, несется к миноносцам нацистов… и опадает. Слишком далеко, сволочи! Знают, где бить, так, чтобы магу не дотянуться!

Тараном не добраться, но я устою им шторм! Черпаю воду, бросаю волной, и море трясет. Скорлупки миноносцев бросает на волнах. Попробуйте теперь выстрелить!

Да, они пробуют, но все мимо, мимо. Пытаются идти сюда, наперерез шлюпке, но вода ломает мачты, лед оставляет пробоины, и кажется, что еще чуть-чуть и…

Звук нового выстрела внезапно приходит с другой стороны.

Не сразу понимаю, что это ожили береговые батареи! Издалека, видимо, на предельном расстоянии, но этого оказывается достаточно, чтобы миноносцы начали спешно разворачиваться.

Фрицы уже не помышляют напасть. И это отлично, потому что теперь я, кажется, потратила все, что можно, до капли.

Во рту у меня вкус крови, и волны звенят в ушах. А дар… он больше не откликается, вообще. Но это я отмечаю лишь частью сознания — а все остальное занято тем, чтобы удержать в вертикальном положении собственное тело и не свалиться прямо сейчас. Ладно, свалиться, но только не за борт. В шлюпке оно еще ничего…

Просыпаюсь, когда меня куда-то переносят. Кажется, мы снова плывем, но уже не в шлюпке, а на большом корабле. Я лежу прямо на палубе, и рядом со мной, кто сидя, а кто лежа — выжившие матросы.

Ежась от холода, прислушиваюсь к голосам. Там что-то про сторожевой корабль «Туман», который потопили нацисты, что выжило человек тридцать моряков из пятидесяти двух. И который затонул с поднятым флагом. Моряки поднимали его под обстрелом, с риском для жизни.

«С поднятым флагом».

Да, с поднятым флагом, потому что мы не сдаемся, умираем, но не сдаемся. Нужно только узнать фамилию командира, это важно. Я должна… что я должна?

Запомнить.

Иногда это все, что мы можем. Для них.

— Ольга, тише, тише, лежите, — звучит нервный голос императрицы, которая вдруг оказывается рядом со мной. — Кажется, вы сделали все, чтобы убиться об фрицев с гарантией.

— Это ерунда, — шепчу я, пряча глаза от обжигающе-белого неба. — Плевать я на них хотела… как звали наших? Флаг… кто поднял флаг?

Илеана уползает выяснять, а я снова соскальзываю в забытье. Но полежать спокойно и тихо не удается, снова будит пронзительный голос:

— Ольга! Не спите, мать вашу!..

С минуту Илеана просто ругается как сапожник, мешая русские ругательства с незнакомыми, видимо, румынскими.

С трудом дождавшись паузы, я спрашиваю:

— Фамилии?.. вы узнали?..

— Разумеется, Ольга, — голос Илеаны Румынской кажется ледяным, но ее лица я не вижу, оно размывается у меня перед глазами. — Капитан сторожевого корабля «Туман» Лев Шестаков погиб в бою. Флаг поднимали радист Константин Блинов и рулевой Константин Семенов. Они оба выжили. Так что вы тоже, Ольга, ведите себя прилично и не вздумайте тут…

Голос императрицы стихает.

«Не вздумайте». Вот и гадай, что именно она решила мне запретить! Ну, это не так важно, наверное.

Северный ледовитый океан такой холодный, а небо над ним белое-белое. Настолько, что стоит открыть глаза, их жжет этой ослепительной белизной. Дышать тоже почему-то больно, сначала. Но все проходит, когда наступает беспамятство.

И беспамятство проходит тоже — исчезает в мгновение ока, когда я слышу знакомый встревоженный голос:

— Оленька!.. тише с ней, тише, пожалуйста!..

Степанов! Его-то как сюда принесло? Он же был на Дальнем Востоке! Вот тут-то я распахиваю глаза, ищу взглядом светлость: он? Точно? Не галлюцинация? Правда?

Но это действительно светлость: черная куртка, непокрытая голова, похудевшее, потемневшее лицо.

В прозрачных глазах Степанова тревоги больше, чем радости, и я понимаю, что должна взять себя в руки и объяснять:

— Там… там были фрицы… но… это ничего! Я… я в порядке! Просто не смогла сидеть и смотреть!..

Его отпускает, и это заметно. Глаза теплеют, из взгляда уходит боль, сменяясь осторожной надеждой и счастьем.

И светлость с облегчением улыбается перед тем, как сказать:

— Знаете, Оленька, я почему-то совершенно не удивлен!

Часть 3 Конец партии. Глава 24.1

Осматриваюсь: я лежу на скамейке в каком-то обшарпанном коридоре с зелеными больничными стенами, рядом стоит Степанов в расстегнутой куртке поверх обычной солдатской гимнастерки, а вокруг, и на скамейках, и просто на полу, сидят и лежат продрогшие и смертельно уставшие моряки — русские и английские, вперемешку.

Состояние… терпимое, в общем-то. И знакомое. Сколько раз я ловила выгорание дара, оно всегда ощущалось примерно одинаково, отличалась только выраженность симптомов. По уровню паршивости мне сейчас как после форсирования реки Белой в Бирске вместе со Славиком. То есть выспаться, отдохнуть, несколько дней не применять дар, а потом все наладится.

Но это, на самом деле, не важно. Главное, светлость рядом, живой и даже условно-здоровый! Мне становится легче уже от этого.

— Рад, Оленька, что вы очнулись, — тем временем говорит Степанов. — Мы в госпитале в Мурманске, в приемном покое. Вас доставили сюда вместе с ее величеством прямо с корабля. Я нашел вас пять минут назад, и уже собирался настаивать на том, чтобы врач занялся вами немедленно.

— Все в порядке, Михаил Александрович. Вы же помните, выгорание — это не страшно, нужно только немного отдохнуть. А Илеана?..

Главный вопрос, не собралась ли она от стресса рожать до срока. Но светлость объясняет, что нет: он только что видел императрицу, и с ней все было хорошо. Она добросовестно сидела тут рядом со мной, а когда пришел Степанов, посчитала свой долг исполненным и поехала к мужу.

— Он здесь?..

— Недалеко, на базе северного флота. Мы здесь со вчерашнего дня, — мягко улыбается светлость. — У меня небольшой отпуск по ранению, а у него намечается мероприятие. Дипломатическое. Как вы, Оленька? Вас предварительно осмотрели, когда сортировали пострадавших, и сказали, что в неотложной медицинской помощи вы не нуждаетесь. Если бы вы не проснулись, мне предстояла бы неприятная моральная дилемма.

Примерно понятно, какая — они в первую очередь занялись ранеными. Да и пускай, мне не так уж и плохо. Проблема только с глазами — держать их открытыми почему-то ужасно тяжело, словно каждое веко весит по пять килограмм.

— Михаил Александрович?

— Да, Оленька?

— Я сейчас полежу немного с закрытыми глазами, но вы, пожалуйста, никого не зовите. Все в порядке.

Тихий смешок светлости, а потом он садится на краешек скамейки, и я, пододвинувшись, опускаю голову ему на колени. Вот так. Теперь глаза можно закрыть. Еще бы народу не было, было бы просто отлично.

Спать, как ни странно, больше не хочется. Просто лежу с закрытыми глазами и чувствую, как светлость берет мою руку, пару минут гладит пальцы. Потом поправляет волосы, касается шрама на виске, оставшегося на память о таможне в Глайвице, и вполголоса замечает, что теперь-то картина сложилась. Вспоминаю, что, когда он видел меня в прошлый раз, со старой раны, еще с покушения в Мюнхене, содрало кожу, и крови там было порядком. В той суматохе у светлости не было возможности внимательно меня рассмотреть, вот он, видимо, и решил, что это контрольный в голову.

Спрашивать, что он почувствовал, как ему тогда было тяжело — глупо, но совсем молчать я тоже не могу.

— Простите, Михаил Александрович, дорога домой вышла ужасно долгой. Вы же не сердитесь?

— Нет, Оленька, я не могу на вас сердиться, — в теплом спокойном голосе Степанова звучит улыбка. — Да и за что? Я горжусь вами.

Он склоняется ко мне, бережно прикасается губами к виску:

— Только давайте вы еще полежите до прихода врача. Я все-таки хочу, чтобы вас осмотрели.

Сколько-то времени я послушно лежу, потом сижу, а светлость рассказывает о Дальнем Востоке. Надо сказать, это больше похоже на солдатские байки — народу в коридоре еще порядком, очередь двигается медленно, и он опасается сболтнуть лишнего. По этой же причине я не прошу Степанова добыть мне воды — не хочу пить на глазах у моряков. Тяжело раненых, особенно в живот, тут нет, так что воду всем вроде бы можно, но такие решения должен принимать врач.

Но он пока занят, из-за двери периодически появляется только замученная медсестра — неудивительно, если учесть, сколько народу сняли с трех потопленных кораблей.

Потом меня вызывают на осмотр. В тесном кабинете пахнет лекарствами, лампа светит прямо в глаза, и надо быстро раздеваться, чтобы не задерживать очередь.

— Ничего серьезного, — заключает молодой и тоже замотанный врач.

Ран нет, только пара синяков и ушибов — я даже не поняла, при каких обстоятельствах успела их приобрести — выгорание дара и переохлаждение. Из рекомендаций: покой, сон, теплое питье, повторный прием, если дар не начнет восстанавливаться за три дня. Но лучше не здесь, а у более узкого специалиста.

Рассеянно поблагодарив врача, я выхожу и нахожу в коридоре Степанова.

— Пойдемте в гостиницу, Оленька, она совсем рядом, — мягко говорит светлость, когда мы выходим из госпиталя. — Вам нужно поесть и выспаться, и еще я хочу подробно узнать, как вы добирались. Но это, конечно, не срочно, у нас будет немного свободного времени в Мурманске. Единственное, прямо сейчас мне бы очень хотелось узнать ваше частное мнение по арктическим конвоям. Не для себя. Илеану Румынскую тоже спросят, но, сами понимаете, здесь чем больше мнений, тем лучше.

Какая любопытная постановка вопроса! Светлость оглядывается, и, убедившись, что рядом с нами никого нет, осторожно поясняет: все рассчитывали, что первые несколько конвоев проскочат незамеченными, и никто не ждал таких больших потерь. Союзники по антигитлеровской коалиции подняли вопрос о том, чтобы все отменить, а Алексей Второй еще не составил свое мнение на этот счет. Он вообще склонен избегать поспешных решений, особенно в тех вопросах, которые касаются союзников или денег.

— Еще, Оленька, я услышал, что, когда нацисты напали, британское Адмиралтейство приказало конвою рассеяться, — осторожно говорит светлость. — Там, якобы, был приказ Дадли Паунда.

— Конечно! Мы были там как мишени. Но знаете, Михаил Александрович, мне не очень понравилось удирать от немцев по Северному морскому пути и смотреть, как они топят беззащитные корабли, но я считаю, что конвои нужны! Сейчас мы отменим этот путь поставки грузов потому, что опасно, но, простите, война — это не сладкий сон, где все танцуют и поют! Под этим предлогом можно вообще весь ленд-лиз отменить! В том числе и по остальным двум путям, забыла, каким! Да и потом, пока кригсмарине ловит конвои, они заняты и не могут действовать в других местах!

— Я понял, Оленька, — улыбается светлость. — Что ж, мне нужно чуть-чуть отойти от мысли, что вы могли погибнуть, и тогда я передам это Его величеству. А теперь идемте сюда, вот уже наша гостиница, и надеюсь, вы сможете отдохнуть.

Глава 24.2

Степанов приводит меня в гостиницу «Арктика», новенькую, тысяча девятьсот тридцать третьего года, что ли, постройки.

На вид она очень даже ничего: четыре этажа, швейцары, ковры, новая мебель, на первом этаже ресторан, буфет и даже парикмахерские, а в фойе — чучело бурого медведя. В номере все обшито деревом, новая мебель, и, самое главное, что есть ванна. Светлость упоминает, что воду, как он понял по рассказам местных, иногда отключают, потому что в последнее время немец очень активен в Заполярье, и иногда бомбардировки бывают успешными. Но сегодня мне повезло, и проблем с водой нет.

Пока я раздеваюсь, стаскивая свитер, теплые штаны и все остальное предназначенное для плаванья по Северному ледовитому океану добро, светлость спрашивает, когда я в прошлый раз ела.

— Вчера… или позавчера? — вспоминаю, что питье мне давали в шлюпке, а с едой как-то не сложилось. — В общем, это было первого марта, а какое сегодня?

— Третье марта, Оленька. Раз вы ели позавчера, мне придется поискать для вас какой-нибудь суп.

Степанов с улыбкой выходит из номера, и я едва успеваю крикнуть вслед, что это звучит как угроза.

Полтора часа в ванной, в горячей воде, потом выползаю, завернувшись в гостиничный халат, и лежа ем уху, которую притащил светлость. Потом теплый сладкий чай, и у меня уже не остается сил сопротивляться усталости. Последнее воспоминание прежде, чем провалиться в сон — светлость заворачивает меня в одеяло и тянется губами к виску.

— Отдыхайте, Оленька, — шепчет он.

Сплю я часов пятнадцать, не меньше. Просыпаюсь только для похода в уборную, но потом опять заползаю под одеяло.

Степанов то появляется, то исчезает, но даже если его нет, на столике рядом с постелью всегда обнаруживается вкусное питье и что-нибудь поесть. Правда, еда как-то не привлекает, зато пить хочется постоянно.

Окончательно просыпаюсь я в пятом часу дня. Степанов вернулся, лежит на соседней подушке с книгой в руках — уже не в гимнастерке, в обычной «домашней» сорочке и штанах не военного, гражданского покроя.

— Выспались, Оленька? — поднимает глаза светлость. — Как вы себя чувствуете?

— Более-менее, — я сонно целую его и сползаю с постели, чтобы добраться до ванной. — Вы как, закончили на сегодня? Мне показалось, вы куда-то уходили?

Выясняется, что да — светлость виделся с его величеством. Тот справлялся о моем здоровье и передавал приветы от Илеаны. Императрица в порядке, рожать до срока не собирается, а еще императорская чета на фоне всех событий помирилась и над возвратом компрометирующих пленок думает уже совместно. Единственное, про конвои пока неясно, но такие вещи и не решаются за один день. Но ничего, думаю, со временем все решится.

Вернувшись из ванны, я сажусь на постель рядом со Степановым:

— Что читаете?

— Рекс Стаут «Фер-де-ланс». Очень интересное убийство: маг по металлу вмонтировал в клюшку для гольфа устройство для метания отравленных дротиков. Вам бы понравилось.

— Не сомневаюсь.

Я ложусь рядом, устроившись головой на плече у Степанова. Пытаюсь рассмотреть, на каком он сейчас моменте, но светлость с улыбкой откладывает книгу, притягивает меня к себе и целует.

Первые прикосновения его прохладных губ кажутся сдержанными, почти целомудренными. Светлость даже не закрывает глаза, смотрит настороженно, словно переживает: не слишком рано? Все же в порядке? Не стоит ли дать мне еще отдохнуть?

Закрываю глаза, прижимаюсь к нему, отвечаю на поцелуй. Пальцы путаются в чужих коротких волосах, дыхание перехватывает, и хочется еще. Больше.

— Оленька, дорогая, — шепчет светлость, отстраняясь на секунду, а потом его губы снова прижимаются к моим. Они прохладные, но меня бросает в жар, и не выходит думать уже ни о чем другом. Ну, может, немного о том, как хорошо наконец-то встретиться после долгой разлуки.

Мы целуемся на кровати в номере «Арктики».

Но кровать, она, разумеется, не только для этого.

Нетерпеливо засовываю ладони Степанову под рубашку, глажу теплую, мягкую кожу. Нащупываю неровный шрам на животе, мимолетно думаю о том, что это явно подарочек от японцев — но губы Степанова оказываются на моей шее, ловят пульс. Тепло дыхания щекочет ключицы, когда светлость спускается ниже. Потом он разводит в стороны полы моего гостиничного халата, ласкает грудь и живот. Тянусь с ответной лаской, расстегиваю эту проклятую рубашку, и светлость ее снимает.

Штаны и белье тоже нужно снять, и он полностью обнажен — но не торопится перейти к главному. Целует, закрыв глаза, снова ласкает, растягивая удовольствие, и я таю от этих прикосновений. Губы, шея, грудь, живот, внутренняя сторона бедер, и так горячо внизу, что я хочу сказать, что хватит тянуть, но дыхания хватает только на имя, его имя.

Потом светлость оказывается внутри, и это так сладко, до дрожи, до изнеможения. Совсем скоро я вскрикиваю на пике наслаждения, и мне закрывают рот поцелуем. Прозрачные глаза Степанова затуманены страстью, дыхание сорвано, он прижимает меня к себе в момент кульминации и нежно гладит после всего.

— Так соскучилась, просто ужас, — шепчу ему, только восстановив дыхание.

— Я тоже, Оленька. И я ужасно тебя люблю.

Глава 25.1

Мы решаем остаться в Мурманске, провести здесь несколько дней и улететь в Москву вместе с императорской четой.

Планируется, что в столице мы какое-то время будем вдвоем, а потом у Степанова кончится отпуск, и он вернется на фронт. Ко мне приедет Славик из Петербурга и близняшки, которых эвакуируют из Екатеринодара, и всех их нужно будет устраивать.

В нашей реальности, как известно, немец стоял под Москвой. Врага отбросили с тяжелейшими боями, и даже после перелома в войне потребовалось несколько лет, чтобы дойти до Берлина. Как будет здесь? Неизвестно.

В том, что все началось на год с лишним раньше, есть и плюсы, и минусы. Тогда Третий Рейх напал на нас на пике своей мощи, а сейчас мы буквально подрезали фрицам крылья, вступив в войну первыми. С нами воюет далеко не та нацистская Германия, которая могла получиться через год — солдаты не обстреляны, производство в захваченных областях, в том числе в той самой Судетской области, еще не разогналось на полную мощность.

Но и Советский Союз в моей старой реальности не сидел без дела с тысяча девятьсот сорокового по тысяча девятьсот сорок первый. Так и здесь Российской Империи не помешал бы еще один год.

Светлость рассказывает: на фронте не хватает буквально всего, лучшие обученные части сражаются не с гитлеровцами, а с японцами, и перебросить их нет никакой возможности — это обнажит тыл. Если в январе, когда наши солдаты только ступили на чужую землю, инициатива была на нашей стороне, то после капитуляции Франции у Гитлера оказались развязаны руки. Никаких пактов о ненападении мы с ним так и не заключили, поэтому медлить он не стал.

Как было бы здорово похоронить всех гитлеровцев до того, как они ступят на русскую землю! Но увы, сил у разрывающейся на два фронта империи не хватило, и враг постепенно проламывает нашу оборону, продвигаясь вглубь страны.

Но не так быстро, как было с Польшей и Францией, разумеется — ожесточенные бои идут за каждую пядь земли, и, как и в моем старом мире, это действует на почувствовавших себя непобедимыми немцев как холодный душ.

Впрочем, есть и забавное. Светлость с улыбкой пересказывает мне поступившие к нему через третьи руки донесения разведки о том, как плевался генералитет Рейха, переписывая страшно секретные планы наступления из-за переноса столицы из Петербурга в Москву!

Ничего, так им и надо. Никто не обещал воевать с нацистами так, чтобы им было удобно! И пусть до победы еще далеко, слушая об этом, я чувствую мелочное удовлетворение.

Его императорское величество проводит на военной базе в Мурманске три дня. Степанова он пару раз вызывает к себе, и после этого светлость рассказывает, что, несмотря на сопротивление жалующегося про потери Дадли Паунда, сворачивать арктические конвои никто не собирается. Да, из всего каравана дошли всего шесть судов, ну так не надо было рассеиваться и устраивать незапланированную охоту на линкор «Тирпиц». Хотя это и не отменяет того, что активность немцев в Заполярье — это большая проблема.

За день до отлета Его величество требует от Степанова захватить на базу меня. Светлость недовольно шипит, что Алексей Второй, кажется, собирается поднимать тему с его возвращением на должность заместителя министра императорского двора. Но с этим непросто, потому что придется снова двигать людей по должностям, а это редко когда идет ведомству на пользу. Да и сам Степанов считает, что в армии от него будет больше толку, чем в кабинете.

Но сам император, конечно, другого мнения. Пока я собираюсь, светлость, уже в куртке и уличной обуви, рассказывает, что этот вопрос уже поднимался дважды, правда, в форме предложения, а не в форме приказа.

— Михаил Александрович, мне не нужно говорить с императором, чтобы сказать, что я с ним согласна, — улыбаюсь я, застегивая куртку. — Но я могу понять, что вы чувствуете: после фронта то, что вы делаете в кабинете, оно как будто не по-настоящему.

Степанов шагает ко мне, обнимает. Шепчет на ухо, как он рад, что я это понимаю. И что это, конечно же, ерунда по сравнению с тем, что я в порядке и здесь, рядом с ним. А я ловлю себя на мысли, что два противоположных желания «остаться со мной и беречь» и «воевать, чтобы быстрее вышвырнуть фашистов с нашей земли» никак не добавляют светлости душевного спокойствия. И, кажется, лучшее, что можно сделать — это срочно загрузить его работой. А в этом вопросе Алексею Второму как раз равных нет!

Когда мы добираемся до морской базы в Мурманске, я даже посмотреть ничего не успеваю — нас сразу же ведут к высокому начальству. Да я и не особо стремлюсь изучать казармы и военную технику, нервируя тех, кто ее охраняет. Даже дорогу не запоминаю, обращаю внимание только на то, что нас ведут не наверх, а вниз, в бункер. Что неудивительно, в общем-то — город могут бомбить.

Кабинет, который временно освободили для императора, конечно же, в самом низу. Светлость ведут туда, а меня оставляют в соседнем закутке, где все обстановка состоит из стола, стула и одинокой швабры в углу. Пару минут я медитирую на эту швабру, потом мне приносят бумагу, автоматическую ручку и просят отчет насчет путешествия. Почему нет? Подробный «рапорт» я уже составляла по просьбе Степанова, но если им нужно еще, то мне не жалко.

Киваю, беру ручку, и тут же следует уточнение: мне нужно вспомнить и записать все известные детали насчет кораблей, британских портов и военной базы в Хваль-фьорде. Двух военных баз! Жаль, на американскую нас никто не пустил.

На середине «рапорта» меня вызывают к Его величеству. Листочек я забираю с собой, ручку оставляю и следую за солдатом.

Алексей Второй встречает меня, стоя у карты. Одного взгляда на стрелочки хватает, чтобы понять, как скверно у нас обстоят дела — но, вопреки ожиданиям, Его величество улыбается:

— Княгиня, вижу, вас с Михаилом можно поздравить?

— С чем, Ваше величество?..

Улыбка императора становится почти понимающей. Процентов на семьдесят. На остальные семьдесят там, кажется, легкое ехидство.

— Моя супруга полагает, что вы беременны. Надо сказать, ваша реакция меня чуточку удивляет. Вы правда ничего не замечали?

Вот тут-то меня пробирает. Да посильнее, чем при виде нацистского эсминца «Рихард Байтцен»!

Беременность!

А главное, подача-то как в сериале. В обычной жизни женщина узнает об этом первой, а не стоит перед императором, чувствуя себя идиоткой!

Причем я даже не могу сказать, что он ошибается. Потому что если сесть и сопоставить симптомы, то все станет очевидно. «День икс», получается, в Глайвице, а сейчас — самое начало второго триместра.

— Не знала, Ваше величество, — честно отвечаю я. — Некогда было. Половину симптомов я списывала на ранение, а вторую — на то, что меня тошнит от британцев.

Не так уж и сильно тошнило, на самом деле. Просто я все время была в движении — то на корабле, то в машине, то еще где, вот и не сопоставила. А то, что месячных не было, так я это списала на нарушение цикла после ранения и болезни. Не думала. Да и не хотела думать, чего уж там! Гнала эти мысли подальше, чтобы не добавлять новых поводов для переживания.

Сыграло свою роль и то, что моя прошлая беременность — та, которая в старом мире, проходила непросто, и я кучу времени провела в больнице на сохранении. Кто же знал, что в этом теле все пройдет легче?

— Илеана впервые предположила беременность, когда вы не погибли в холодном багажнике, — добавляет император, полюбовавшись на мое ошарашенное лицо. — Она уверена, что вас тогда спас дар ребенка. Лед, как и у Михаила.

Да, это логично. Помню, светлость рассказывал, что из-за дара льда легче переносит холод, причем это работает даже тогда, когда он не колдует. Но так, чтобы дар проявлялся у еще не родившегося ребенка?

— Довольно распространенная ситуация, — кивает Алексей Второй. — И если случай с багажником мог быть случайностью, то корабль вы однозначно замораживали не только с помощью дара воды. Что ж, я вижу, вам нужно время, чтобы все осознать. В любом случае, я очень рад за вас обоих.

— Спасибо, — киваю я, пытаясь собрать мысли в кучу.

Ребенок! Второй триместр! Роды во время войны, как же это невовремя… нет, это Гитлер невовремя напал, сволочь! А мой ребенок появится на свет, когда нужно!

Пока я молчу, император отворачивается к карте, но потом снова весело смотрит на меня. То, что ситуация его забавляет, видно невооруженным глазом.

— Супруга не хотела поднимать эту тему, боялась, как бы вы не потеряли ребенка в дороге. Я сказал, что, с учетом, кто у него родители, это исключено.

Очевидно, что это шутка, но я мысленно вспоминаю, что должно быть при выкидыше, и вздыхаю с облегчением — ничего подобного не было. Как, интересно, тут с гинекологами? Вот что Илеана молчала, интересно? Я же была в больнице, могла бы и зайти, куда надо!

— Ладно, княгиня, — его величество убирает улыбку с лица. — Я вызвал вас по делу. Хочу задать вам пару вопросов насчет моей дорогой супруги и Лекселя фон Хохберга. Конфиденциально.

«Пару вопросов»! Алексей Второй расспрашивает меня добрых полчаса, заставляя вспоминать самые незначительные детали, вплоть до того, как именно Илеана смотрела на этого самого Лекселя. Мне очень хочется спросить, как долго после этого фон Хохберг будет оставаться в живых, но я решаю не наводить императора на нехорошие мысли.

Светлость уже ожидает меня на выходе из «кабинета». Улыбается, берет меня за руку и спрашивает:

— Побеседовали, Оленька? Что он от вас хотел?

— Вы не поверите, Михаил Александрович! И лучше бы вам присесть, но негде! Да я сама не верила, но!.. — почему-то закрываю глаза, прежде чем сказать, — Его величество считает, что я беременна, и я, знаете, с ним согласна. Все признаки сходятся. В общем… ребенок. Ваш.

Я замолкаю, ощущая, как светлость порывисто обнимает меня, прижимает к себе.

— Ребенок! Оленька!..

В его голосе звенит и счастье, и страх, и восторг.

Глава 25.2

После новости про мою беременность светлость, конечно, уже не возмущается, когда император отправляет его в Москву. Мы улетаем из Мурманска вместе с императорской семьей и обустраиваемся в квартире, принадлежащей вторым приемным родителям Степанова. Сами они тоже уехали из Петербурга, но живут не с нами, а в пригороде — они не любители квартир, предпочитают частный. Тем более летом. Нам со Степановым предлагают перебраться к ним если не сейчас, то в августе, после родов, когда мне потребуется помощь с ребенком. Но мы пока отказывается — мало ли, что к тому времени поменяется.

Два месяца с марта по май пролетают как один миг. Светлость работает, я тихо-мирно занимаюсь автоматами Калашникова, танками Т-34 и «Катюшами». Казалось бы, что тут может сделать женщина, но нет — всяких прошений, согласований прочего бюрократического добра, как ни странно, полно. Мне же нужно, чтобы ничего из этого не застревало где-то на согласовании, все документы вовремя подписывались, а изделия уходили в войска в нужной комплектации и в нужном объеме. Во всех мирах для этого нужен отдельный пинающий процесс человек, и да, теперь это я.

В отличие от самого начала эпопеи с АК, светлость участвует в процессе минимально. Да это уже почти не нужно — оказывается, что за год ко мне попривыкли и на заводах, и в кабинетах. После того, как среди гражданской и военной аристократии распространилась история про то, как я, рискуя жизнью, вытаскивала императрицу из лап ее предательского братца, меня перестали пытаться выставить из кабинета, а после успеха изделия Калашникова на фронте даже стали прислушиваться.

Сам Михаил Калашников, кстати, недавно писал — сейчас он оставил зону боевых действий и осел конструктором на одном из заводов. А я плотно работаю с создателем танка Т-34 Михаилом Кошкиным. Его завод эвакуируется из Харькова на Урал, а сам Кошкин тут, в Москве. Но как же тяжело с ним работать! Это решительный, смелый, инициативный, талантливый… и почти невыносимый в общении человек! После нескольких дней знакомства мне становится ясно, почему кто-то старается его продвигать, а кто-то, наоборот, задвигать. Впрочем, мне на Кошкине не жениться, пускай аристократы и шутят, что «Ольга Черкасская собирает себе гарем из Михаилов».

Дела на фронте эти два месяца идут с переменным успехом. Причем успех этот у Рейха, у нас, несмотря на все усилия, пока стадия «долго запрягаем». И еще японцы воюют со второго фронта, это тоже оттягивает силы.

В апреле, когда немцы продвигаются особенно активно, все, буквально все предлагают мне эвакуироваться на Урал. «Представьте, Ольга, немец рвется к Москве, а вы бегаете по городу с пузом и „калашом“!». Тьфу! Я, разумеется, посылаю доброхотов подальше, мотивируя это тем, что не хочу оставлять тут Степанова, которой занят в обороне столицы и точно никуда не уедет. К счастью, к маю фронт более-менее стабилизируется. Часть страны под немцем, но продвижение удалось замедлить.

Что еще? Славик, сестренки и директриса пансиона все это время тоже живут в Москве — светлость снял им квартиру недалеко от нас. Ладно Славик, ладно близняшки, но директрису пансиона мне никак не удается приучиться считать за родню. Но девочки ее любят и категорически отказываются разлучаться, так что приходится терпеть.

В начале мая до нас доходят новости о смерти Бориса Реметова.

Сначала к нам приходит покаянное письмо их тюрьмы: Славик, я разболелся, у меня за последние полгода нашли половину медицинского справочника, и ты, если что, прости. И ты, Ольга, прости, буквально, я стал убийцей потому, что так получилось, а не потому, что маньяк, психопат и негодяй.

Брат ходит мрачный, а я даже и решить-то ничего не успеваю, как приходит второе письмо, уже о смерти.

В медицинском заключении Реметова куча всякого хронического, и меня, если честно, совсем не тянет в этом копаться. Светлость как главный специалист по похоронам осторожно уточняет, не хочу ли я забрать тело из тюрьмы.

Забрать-то можно, но что делать дальше? С Москвой Реметова ничего не связывало. Мелькает мысль отвезти тело в Горячий Ключ, но там, во-первых, небезопасно из-за близости фрицев, и, во-вторых, я не так милосердна, чтобы стараться для убийцы моих родных.

Близняшки рыдают, а Славик мрачно сообщает, что его максимум — это съездить к дяде на могилку. Таскать туда-сюда его гроб он согласен только в том случае, если я вдруг решу повторить эпопею с мумией Райнера. Но тут уже Степанов хватается за голову и полусерьезно замечает, что труп Реметова в Британском музее не нужен.

В итоге Реметова хоронят на кладбище при тюрьме, а скромные, чисто символические поминки мы устраиваем тут.

В начале мая приходит еще одна новость: Василий, сын Николая Михайловича и Есении, отправился на фронт прямиком из тюрьмы. С такими сроками и за преступления такой тяжести, как у него, берут только в исключительных случаях, но Вася писал, что был офицером и не хочет отсиживаться в тюремной камере, и добился своего.

Я вспоминаю, что в моем времени тем, кто шел на фронт из тюрьмы, давали помилование. Светлость разъясняет, что здесь это работает по-другому: помилование получат те, кто вернется с государственными наградами, а остальным просто уменьшат срок — год на фронте пойдет в зачет как три года в тюрьме.

Про Василия, кстати, мы со светлостью узнаем из письма Есении. Написано оно, конечно же, в ее обычном духе. Буквально: «ну вот, теперь бедный Васенька, которому и так тяжело, вынужден идти на фронт и рисковать жизнью, а все из-за тебя, Михаил! Из-за тебя его посадили, из-за тебя он воюет, а ты в тылу на всем готовом сидишь!»

На то, что светлость сам воевал и был ранен, ей, конечно же, наплевать. Как и на то, что в Москве он не прохлаждается, а пашет как проклятый на нужны тыла и обороны. Понятие «выходные» давно забыто, домой Степанов приходит только поспать, а общаемся мы в основном у него на работе — без отрыва, так сказать, от производства.

Письмо Есении заканчивается привычным, в общем-то, требованием немедленно разыскать Васеньку на фронтах, всеми правдами и неправдами выдернуть из военной части и устроить в какое-нибудь безопасное место.

И да, нам пишут это из Штатов. Когда я пытаюсь узнать, как так вышло, выясняется, что Есения удрала из Мюнхена сразу, как только запахло жареным. С началом войны Алексей Второй разрешил всем опальным Романовым вернуться в страну, но приемная мать светлости выбрала Америку.

И вишенка на торте: задача Степанова — не просто вернуть Васеньку с фронта, но и переправить за океан, организовав перед этим помилование!

Глава 26.1

Письмо Есении мы читаем на работе у светлости. Он сидит в мрачном здании недалеко от Кремля: тесный маленький кабинет с заклеенными крест-накрест окнами, стопками документами на столе и в трех шкафах и с огромным сейфом в человеческий рост. Стены тонкие, мы стараемся разговаривать вполголоса, и это единственная причина, из-за которой я не вскакиваю, а просто тихо возмущаюсь:

— Очень мне интересно, чего это она про Василия Его величеству не напишет! Как вы, по ее мнению, должны все это проделать?

— Что вы, Оленька! Есения прекрасно знает, какой ответ на это последует. Уверяю вас, такие фокусы не прошли бы даже с его отцом. Уж на что Николай Второй был мягким, и великие князья при нем творили, что хотели, он считал, что мужчина, и, тем более, Романов, должен защищать страну. На фронте или в тылу, но явно не за границей!

— Вы хотели сказать: под маминой юбкой? Сейчас я сама ей отвечу!

— Может, не стоит? Она все-таки…

— Вы что, хотите расстроить вашу беременную жену?..

Тут светлость уже умывает руки: моя беременность его пугает гораздо больше, чем меня. Самый ужас для него — это невозможность помочь, если что-то пойдет не так. Но про «расстроить», это, конечно, шутка.

— Не волнуйтесь, Михаил Александрович, я постараюсь деликатно!

Степанов не озвучивает свое скептическое отношение, но все это прекрасно видно у него на лице.

Когда он уходит по служебным делам, я сажусь за его стол и пишу, что Есения не имеет права ничего требовать от приемного сына, потому что за приют и воспитание до момента, когда его вышвырнули из семьи, он за последние двадцать лет полностью рассчитался. А если что-то там и осталось, то после истории с холодными грелками все полностью в расчете. Поэтому, если продолжать мыслить категориями долгов, то получится, что за похороны Николая Михайловича счет уже в пользу Степанова.

А что касается Васи, дописываю я, то в этой ситуации он как раз и поступил так, как следует поступать мужчине и офицеру. Поэтому Есения должна уважать его решение, а не стараться запихнуть сына под материнскую юбку! Не знаю, помнит ли про это Есения, но я не забыла, что он и в тюрьме-то оказался из непомерных родительских амбиций. Поэтому лучшее, что может сделать Есения — это оставить бедолагу Василия в покое. Пусть служит.

И да, из уважения к чувствам Степанова я пишу это вежливо, словно в британское посольство.

Но светлость все равно недоволен, ему неловко. Я предлагаю списать это на перепады настроения из-за беременности, но он отказывается:

— Во-первых, Оленька, я не хочу вами прикрываться, а, во-вторых, ну какие у вас, скажите на милость, перепады настроения? От кровожадного к еще более кровожадному?..

Светлость с улыбкой берет автоматическую ручку. Я жду, что он попытается как-то смягчить, но нет — в письме он касается финансовых и наследственных дел, а часть с Василием оставляет без комментариев.

Письмо уходит в Америку. Дойдет ли? Дипломатическими каналами связи для общения с Есенией Степанов не пользуется принципиально — считает, что так она начнет писать чуть ли не раз в неделю.

До середины мая мы живем спокойно. Беременность проходит легко и почти не доставляет хлопот, Есения больше не пишет, продвижение фрицев замедляется, и вот уже вся Москва ждет не Гитлера у ворот, а родов Илеаны Румынской. Но перед этим событием меня и Степанова ждет еще одно неожиданное потрясение — Славик объявляет нам, что собирается воевать!

Надо сказать, первые минут пять я ощущаю себя не солдатом, а самой обычный старшей сестрой, шокированной подобным поворотом. Потом беру себя в руки и выясняю подробности. Славик охотно рассказывает, что спланировал все, как узнал, что я выжила.

Нет, даже не так. Брат впервые задумался о фронте, когда Степанов вернулся из Германии и сообщил, что отправляется воевать с японцами. Но тогда Славик промолчал — он понимал, что кто-то должен остаться за старшего и заняться воспитанием близняшек. Как понимал и то, что светлость это делать не будет. Просто не сможет! Глядя на то, в каком состоянии он вернулся, Славик внезапно ощутил себя главой рода со всей прилагающейся к этому ответственностью. Не формально, но фактически.

И первое, что он сделал как глава рода — зашел в квартиру Степанова, нашел и перепрятал все имеющееся там оружие.

Когда пришли новости о том, что я выжила, брат вздохнул с облегчением, но возвращаться в шкуру полуподростка не захотел. Светлость к тому времени уже был на Дальнем Востоке, и Славик решил последовать его примеру. В последний год светлость в принципе был для него своего рода моральным ориентиром. А кто же еще, если я — женщина, а Реметов, которого он долгое время считал отцом, сидит в тюрьме за убийство?

Вот только, в отличие от Степанова, у Славика не было никаких причин уходить драться с фрицами прямо сейчас. Учеба давала бронь, поэтому вместо армии он записался на семимесячные летные курсы. Какое-то время ему удавалось скрывать это ото всех нас, но теперь теория кончилась, начинается практика, и мало ли что на ней может случиться — вот он и решил рассказать.

— Учеба закончится в августе, Олька, ты как раз успеешь родить! — взволнованно объясняет Славик. — Взгляну на племянника и уйду в полк! Ну, ты же привыкнешь к этой мысли за лето, правда?

В его голосе появляются жалобные нотки, и я улыбаюсь — брат все-таки остается собой.

— Уже привыкла, Славик. Решил так решил. Но почему ты пошел в летчики, а не, скажем, в саперы? С твоим даром земли…

— … выходят отличные саперы, знаю! — важно говорит Славик. — Но и летчики тоже. У нас на курсах много ребят вообще без дара, но речь не об этом. Считается, что у магов земли больше шансов уцелеть при падении. Нас специально учат правильно падать, чтобы выжить и спасти технику.

Ну вот и что я могу сказать? Отговаривать Славика я не буду, а фрицы, боюсь, к августу не закончатся. Лучшее, что я могу сделать, это попросить брата быть разумным и не рисковать попусту, но, как говорит светлость, я и сама не всегда следую этому замечательному совету.

Так или иначе, курсы у Славика закончатся не скоро, так что проблема уходит на второй план. И главной новостью последней недели мая становится то, что у императорской четы появляется долгожданный наследник!

Глава 26.2

Долгожданный наследник престола появляется на свет двадцать восьмого мая. Светлость рассказывает, что Алексей Второй и Илеана Румынская до последнего спорили насчет имени. Обсуждалось несколько вариантов, вроде бы решили назвать ребенка Константином, но потом кто-то суеверный напомнил, что ни один из Романовых с таким именем не был на престоле, и решили не рисковать. В итоге цесаревич стал Павлом, хотя, на мой взгляд, тут тоже есть место для суеверий.

Императрица не то в шутку, не то всерьез предлагает меня в крестные. Но это, конечно же, не вариант — крестными императорских детей обычно становятся главы дружественных иностранных государств. В дальнейших дипломатических отношениях это помогает, конечно, слабо, но традиция есть традиция. Светлость смеется и говорит, что это ничего, потому что у нашего ребенка Его величество точно будет в крестных, без вариантов.

Тем не менее, в церковь нас приглашают. В этом мероприятии участвует чуть ли не весь императорский двор, кроме, как ни странно, самой Илеаны Румынской. Согласно традициям, женщина не должна посещать церковь первые сорок дней после родов, а маленького Павла, опять же, согласно традициям, будут крестить, как только ему исполнится четырнадцать дней. Мне это не слишком-то нравится, но для императорской семьи такой порядок вещей привычен и освящен веками.

— У меня будет не так, — заявляю я светлости. — Подождем сорок дней, или столько там нужно, чтобы меня пустили в церковь без шантажа и угроз, и потом будем крестить. С нормальным батюшкой, который не станет выделываться!

— Как пожелаете, Оленька, — спокойно улыбается Степанов. — Но это не просто формальный запрет. Он связан с тем, что в храме нельзя проливать кровь, иначе придется освящать заново. Отсюда и сорок дней после родов. Но у Его величества ситуация другая, они не могут ждать, потому что на крещение завязано внесение наследника в списки и все остальное. Вы выбираете платье, Оленька? Там очень интересная церемония, вам понравится.

Ясное дело, без платья никак, и я уже с этим делом обошла половину Москвы.

Выглядит это, конечно, своеобразно. Мрачная, готовая к обороне Москва, в небе над городом висят огромные серые дирижабли, иллюминация зданий выключена, все, что можно, затянуто маскировочными сетками, даже Кремль покрашен под обычный дом, чтобы не облегчать Гитлеру задачу его разбомбить. Комендантский час, из города постепенно утекает ручеек особо паникующего населения, а я мотаюсь между домом, заводами, работой Степанова и хаотично открытыми магазинами с одеждой! Платье для церкви с учетом моей беременности в итоге шьем на заказ, но все равно приходится то кружева докупать, то еще что.

Наконец наступает день икс.

Крещение цесаревича Павла должно состояться в Кремле, в старинном храме на территории Чудова монастыря. По дороге светлость рассказывает: его построили еще во времена Татаро-монгольского ига: хан Джанибек вызвал в Золотую Орду митрополита Алексия, чтобы тот исцелил ослепшую мать. В благодарность митрополиту передали во владение земельный участок в Кремле, на котором был заложен монастырь. За много веков его несколько раз перестраивали, и теперь это достаточно скромный одноглавый собор с высоким подклетом, то есть цокольным этажом. Не уверена, что такой храм был в Кремле в мое время — впрочем, я посещала его только с экскурсиями и церкви тогда особо не рассматривала.

— Императорских детей, Оленька, крестят по месту рождения, — рассказывает светлость, когда мы идем по Александровскому саду. — Алексея Второго, например, крестили в Петергофе. А здесь, в Чудовом монастыре, крестили Петра Первого и Александра Второго.

К Чудову монастырю мы со Степановым приходим за полчаса до назначенного времени. Народу уже полно: дамы в не по-военному пышных нарядах, господа в мундирах, все улыбаются, здороваются и поздравляют друг друга. Кого-то я знаю, кого-то нет, но в целом складывается впечатление, что императорский двор — другой мир. Чем, например, занимаются придворные дамы? Лично мне это непонятно.

— Фрейлины, Оленька, обычно на побегушках у императрицы и великих княжон, — вполголоса объясняет светлость, когда мы отходим в сторону, чтобы это обсудить. — Их всего пять, остальные уволены в связи с замужеством. Статс-дам семнадцать, это жены чиновников, они почти все в отпусках, появляются только на церемониях. Новых уже лет пять как не набирают, ни тех, ни других. Его величество ждет, когда они закончатся по естественным причинам.

Ясно, это такой анахронизм. Осколок девятнадцатого века в пышных платьях. Не знаю, мне как-то милее заниматься чем-то реальным, чем просто «состоять при дворе».

Еще немного обсудив дам — нисколько не сомневаюсь, что какие-то из них точно отвечают нам взаимностью — мы возвращаемся в толпу и дожидаемся начала церемонии.

Первая мысль — как же это красиво! Кортеж из украшенных лентами автомобилей прямо внутри кремлевской стены, нарядные дочки Алексея Второго похожи на маленьких ангелочков, а маленького цесаревича Павла несут на расшитой золотом подушке. Подушку держит в руках самая старшая из фрейлин, простите, статс-дам, и ее бережно поддерживают под руки два министра. А если все же уронит, количество придворных дам, судя по взгляду Алексея Второго, сразу же сократится до нуля!

Потом мы все заходим в храм: Его императорское величество, статс-дама с цесаревичем, другие члены царской семьи, кроме, конечно, оставшейся дома Илеаны, остальные придворные дамы, министры, сановники, потом охрана, няньки, врач и еще пара человек «технического персонала». Сначала я даже удивляюсь, как мы все влезем в церковь, но потом оказывается, что там просторнее, чем кажется. Мы идем после всех — светлость переживает, чтобы у меня была возможность выйти на свежий воздух, не толкаясь.

В храме пахнет ладаном. Священник, иконы, купель, долгая молитва, маленький цесаревич то плачет, то успокаивается. Мы стоим у самого выхода, светлость держит меня за локоть, и рассеянно улыбаясь, смотрит куда-то сквозь толпу. А я думаю, что на месте Илеаны Румынской я бы точно наплевала на все традиции и пришла бы взглянуть.

— Попробую подойти поближе, интересно, как они там, — шепчу я Степанову.

Светлость разжимает пальцы, и я пробираюсь к купели в обход толпы. Иду возле самой стены, мимо икон с ликами святых… и вздрагиваю от понимания: что-то не так.

Глава 27.1

Мгновенная вспышка адреналина в крови. Напряженно оглядываюсь: да что опять случилось?

Казалось бы, ничего особенного: высокие своды храма, фрески, иконы, нарядные люди, и где-то там, впереди, за спинами собравшихся — священник и ребенок, которого вот-вот опустят в купель.

Ищу глазами императора: он в первом ряду, с семьей и с охраной.

Невольно вспоминаю Герасима с Васей, охранников светлости, подкупленных Джоном Райнером. Репутация у них была безупречной. Помнится мне, они даже спасали Степанову жизнь, поэтому светлость не подозревал неладное вплоть до эпизода с бомбистами.

Только я не думаю, что охрану императора тоже подкупили. Уровень не тот, в том числе и по безопасности.

Но что тогда не так? Откуда это знакомое ощущение опасности?

Закрываю глаза. Надо сосредоточиться. К воде пока не обращаюсь, просто смотрю, слушаю.

В храме пахнет ладаном и благовониями.

Температура? Комфортная.

Влажность? Все вроде тоже в порядке.

Звуки? Даже прислушиваться не надо: батюшка читает молитву, кто-то, не вижу, кто, успокаивает плачущего цесаревича, люди в первых рядах хранят торжественное молчание, а подальше — как получится. Церемония длинная, кто-то уже перешептывается:

«… колье? Ха! Спроси у княгини Черкасской, как надо, чтобы тебе танковые заводы дарили…»

Усмехаюсь, не поворачиваясь, а то и прям спросят. Вот они, придворные дамы — рот даже в церкви не закрывается! Отойду-ка подальше, а то очень уж хочется про танковый завод пояснить нецензурно.

Отступаю к стене, под лики икон — и снова накрывает холодной волной озноба: что-то не так.

Снова застываю, всматриваюсь, вслушиваюсь. Мысленно отсекаю далекий голос батюшки и близкую светскую болтовню… и ловлю еще один, совершенно неуместный здесь звук.

Тиканье часов!

Не надо быть Вангой, чтобы понять — где-то здесь бомба с часовым механизмом. Насмотрелась я на такие, когда мы с Иоганном Эльзером пытались взорвать Гитлера в пивном зале «Бюргербройкеллер», наслушалась! Правда, у Эльзера часы тикали совсем не так страшно и замогильно.

Но где же бомба? Куда ее дели? Засунули за икону? Ужасно хочется пойти на звук, но я давлю это желание — не хочу привлекать внимание. Мало ли, вдруг тут, в толпе, какой-нибудь смертник с даром, позволяющим устроить подрыв дистанционно. Вроде дара электричества у Степанова. Помню, мы с ним пытались такое проделать.

Степанов!

Может, ему удастся почувствовать бомбу?

Но сначала нужно как-то вывести людей, причем так, чтобы это не привлекло внимания. И поторопиться, потому что еще непонятно, на какое время установлен этот проклятый таймер. Может, бомба рванет через минуту?

Закусив губы, я начинаю пробираться к императору — но останавливаюсь в толпе. У него тут охрана, меня могут не пустить, мы же все-таки на мероприятии. А если завопить «здесь бомба!» получится еще хуже: люди побегут и начнется давка.

Секунда раздумий — и я возвращаюсь к Степанову.

Светлость стоит возле самого выхода: спокойный, сдержанный, с мягкой улыбкой на губах. Человек пришел на крестины с беременной женой, и ничего, как говорится, не предвещало.

Забавно: я даже не успеваю ничего сказать. Только взглянуть — и тихая радость на лице Степанова сменяется настороженностью.

— Оленька? Что случилось?

— Здесь бомба. Я услышала часовой механизм. Мы должны вывести людей, пока не рвануло.

Светлость ничего не отвечает, просто смотрит на меня. И я понимаю, что уже видела это выражение на его лице. Давным-давно, не то в Бирске, не то в Горячем Ключе, но точно после очередного покушения. Или перед, уже не помню.

И называлось оно: «как же они задолбали»!

Глава 27.2

Забавно, что светлость ни на секунду не сомневается в моих словах. Шепотом спрашивает подробности, и, услышав, что тиканье показалось мне жутковатым, кивает:

— Я понял. Думаю, взрывное устройство где-то в подвалах. Здесь, в храме, специфическая акустика из-за планировки. В основании двухэтажный подклет, говорят, он остался от старого храма, разрушенного в пятнадцатом веке. Там, внизу, гробница митрополита Алексея и еще… ох, Оленька, что-то я заговариваюсь. Я сейчас доберусь до Его величества и постараюсь предупредить его. Вы сможете выйти, отойти на безопасное расстояние и подождать?

Степанов заглядывает мне в лицо. Прямой, открытый взгляд, глаза прозрачные, как горная вода. А я отчетливо понимаю, что не смогу соврать даже ради того, чтобы успокоить любимого человека. Только не сейчас!

— Нет. Я иду с вами.

— Хорошо.

Светлость не спорит, чтобы не тратить время, но это «хорошо» звучит с выразительностью падающей гранитной плиты.

Не уверена, что смогу принести много пользы — тут из воды только святая. Но вдруг? Все равно это лучше, чем стоять «на безопасном расстоянии», смотреть и гадать — успеет ли светлость, или церковь обрушится, погребая под собой и Степанова, и императора с дочками, и маленького наследника?

Светлость быстро обнимает меня, прижимает к себе. Секунду мне кажется, что поцелует, но вместо этого он шепчет на ухо:

— Смотрите по сторонам, Оленька. Может, бомбист еще здесь и выдаст себя.

Киваю, и светлость берет меня за руку, чтобы провести через толпу недовольно оглядывающихся на нас дворян. Конечно! Как самим стоять и языками чесать, пользуясь тем, что все внимание приковано к церемонии, так это пожалуйста, а как кто-то другой, так сразу шиканье и недовольные взгляды!

Светлость вежливо улыбается тем, мимо кого мы вынуждены проходить. Диссонанс любезной улыбки и легкого раздражения в глазах Степанова без слов объясняет, почему мы редко общаемся с родовой имперской аристократией. Хотя его позиция мне и без того прекрасно известна: светлость уважает людей за личные заслуги, а не за принадлежность к роду. Если человек не работает и не находится на службе, в глазах Степанова его ценность не превышает ценности Никитушки Боровицкого.

Но это, конечно, не значит, что их не нужно спасать.

Когда я задаюсь вопросом, а не лучше ли было обойти толпу, как обходила я, оказывается, что светлость ведет меня не к императору, а, видимо, к кому-то из охранки. Очень худой человек в простом мундире, лет шестьдесят на вид, смутно знакомое лицо: аккуратная бородка и усы с проседью, высокий лоб, прямой нос, мешки под глазами, умные глаза. И в довершение картины: вокруг по метру пустого пространства, словно никто не желает стоять с этим человеком впритык.

На светлость это, конечно, не распространяется. Он подходит почти вплотную, тихо объясняет и, кивнув мне, снова ныряет в толпу.

— Бомба, — мрачно докладываю я этому самому начальнику неизвестно чего. — Я слышала тиканье часового механизма. Светлость считает, она в подвалах.

— Где? Покажите.

Киваю, веду за собой, дамы и кавалеры снова шушукаются, но тише. Мы отходим от общей толпы и оказываемся у стены, там, где святые строго смотрят с икон, а из-под пола доносится то самое, чуть различимое тиканье. И слышно оно только в определенном месте, если пройти дальше, уже ничего не разобрать.

Моему спутнику хватает секунды, чтобы понять — угроза реальна. Сухой, короткий кивок, на секунду опущенные веки, и он обращается ко мне — но не успевает что-то сказать, потому что голос священника вдруг стихает, а в толпе начинается шевеление. Люди расходятся в стороны, образуя живой коридор, и кто-то — мне плохо видно, но, кажется, это одна из дочек императора — проносит плачущего младенца. Вслед за ней люди начинают выходить из церкви — но медленно, так медленно, словно все еще понятия не имеют о грозящей им опасности.

Это, наверно, действительно так. Думаю, светлость добрался до императора и убедил его выкинуть пару часов церемонии. Теперь они пытаются вывести людей, делая вид, что все так и должно быть. Сначала — дети, потом — император… нет, я его вижу, он с охраной и священником идет последним. Почему? Чтобы не поднимать панику? И что-то светлости я не вижу. Куда он подевался?

— Не задерживайтесь, — слышу я. — Террорист может подорвать бомбу дистанционно.

Не буду. Только мне нужен Степанов. Еще не хватало, чтобы он остался в храме, который вот-вот начнут разминировать.

Или взрывать.

Глава 28.1

Времени мало, но я трачу долгие минуты на то, чтобы пропускать мимо толпу пока-еще-не взволнованных, но уже что-то подозревающих людей. Высматриваю светлость, но его нигде нет.

Людей в церкви становится все меньше и меньше. Сколько, интересно, у нас шансов успеть? Если очень повезет, бомба не взорвется или взорвется по таймеру, когда все выйдут. Храм жалко, но люди важнее. Но если здесь, в церкви, засел пособник террористов, он может попытаться активировать взрывное устройство дистанционно, с помощью дара.

Вспомнив про дар, я закрываю глаза, тянусь к воде. Помню, когда бомбисты пытались взорвать Степанова, рядом был фонтан, и мне удалось поставить водный щит. Сейчас у нас из доступного только вода в купели и та, что в металлическом баке рядом со входом. На щит не хватит.

— Княгиня. Не задерживайтесь.

Вздрагиваю, услышав голос Его императорского величества. Открываю глаза и понимаю, что люди почти все вышли, и «хвост» этой очереди действительно почти на моем уровне.

Император с раздражением смотрит на меня, охрана вокруг недовольно сопит, и только пожилой батюшка в золотистых парадных одеждах ведет себя так, словно все идет по плану!

И мне очень, очень интересно, что за план он имеет в виду: то, что на все воля Господа, или то, что это он заминировал храм!

Потому что есть, есть во всей этой ситуации один небольшой, чуть заметный нюанс. Момент, настораживающий меня с самого начала, еще до того, как мы зашли в церковь…

— Оленька, вот вы где!

Светлость! Поворачиваюсь на голос, вижу Степанова неподалеку от выхода, шагах в десяти от меня. Он стоит не в толпе, а в стороне, выглядит растрепанным, и на одежде, насколько могу рассмотреть, следы пыли. По подвалам лазал? И, видимо, не один — рядом с ним кто-то из охранки.

Ну, теперь-то можно и выйти! Ускоряю шаг, но впереди, как назло, образовалась «пробка». Кажется, какой-то пожилой аристократ замешкался, галантно пропуская вперед толстую фрейлину в пышном платье. Это настолько несвоевременно, что хочется подойти и стукнуть! И это просто идеальный момент для…

Запрещаю себе думать о взрыве, чтобы не накликать, и следующую минуту мрачно наблюдаю, как фрейлина падает, запутавшись в платье, аристократ падает сверху, а остаток «очереди» стоит и смотрит, как охрана императора пытается поднять и разогнать всех так, чтобы не спровоцировать панику. Сам Алексей Второй, неуклонно продвигавшийся к выходу, тоже остановился. Его лица я не вижу, но нисколько не сомневаюсь, что он закатил глаза до потолка. Мне кажется, император уже жалеет, что не использовал возможность выйти в первых рядах.

Время в ожидании тянется патокой. Сколько они там копаются? Пару секунд? Медленно, слишком медленно!

И вот когда я решаю не стоять вместе со всеми, а подойти к светлости, тогда раздается взрыв.

Грохот доносится снизу, пол подпрыгивает под ногами, люди валятся друг на друга.

Не успев поймать равновесие, я ощущаю гранитный пол под щекой, но вскакиваю, понимая, что церковь шатается, и нужно бежать.

Там, впереди, никто уже не играет в галантность. Люди бегут к выходу, храм обваливается, складываясь, как карточный домик. Пыль столбом, стены рушатся, крики, грохот, и я тоже бегу.

Сзади — император и батюшка, впереди — светлость, спасительный выход у него за спиной, и добраться можно за какие-то три секунды, но…

Но светлость вдруг распахивает глаза, отшатывается, выставляя руки перед собой:

— Нет, Оля! Назад! Осторо…

Каким-то чудом успеваю отпрыгнуть, и туда, где я только что стояла, падает огромный кусок бетона с потолка.

Глава 28.2

Секунда растерянности, когда вместо того, чтобы бежать, я смотрю, а действительно ли бетон только что чуть на меня не упал или какой-то другой материал. Казалось бы, какая разница, но нет, стою и смотрю, как идиотка.

— … рожно! — договаривает Степанов, и меня отпускает. — Оленька, нет, назад! Держитесь его величества, он…

— Уходите оттуда, не ждите, я выберусь! — кричу даже не светлости, его уже не видно в клубах пыли, не слышно из-за грохота. Кричу просто в пустоту.

Хоть бы Степанов не подумал бежать за мной под падающими камнями! Пусть уйдет, он ближе к выходу, он успеет, а я…

Выберусь?

Правда?

Пожалуй, это даже смешно. Между мной и выходом — камнепад, и предупреждение светлости лишь отсрочило неизбежный конец.

Куда бежать, когда падает потолок? Накатывает странное, непривычное, чужое отчаянье. И я уже не помню себя, и вижу пыль, слышу лишь грохот падающих камней. Здание складывается как карточный домик, накатывает острое понимание, что магия уже не поможет — у меня же не камень, вода.

…нет, хуже, у меня вообще нет никакого дара, а церковь горит, и нечем дышать, и мне бы хоть маленький дар, самую слабую воду…

Стряхиваю наваждение: да это же старая Ольга! Как давно ее воспоминания, ощущения, мысли не всплывали в моей голове!

Надо собраться! Сощурившись, понимаю, что основной выход завален, но есть же запасной! Поворачиваюсь — и в мое плечо впиваются чьи-то пальцы.

— Сюда!

Голос Его величества смывает остатки наваждения как холодный душ. Император тянет, нет, швыряет меня в сторону, сам шагает следом. Там, сбоку, спуск вниз и раскрошившиеся каменные ступеньки. Спасение! Ныряю туда, краем глаза вижу падающую стену — и шагнувший следом царь выставляет руки, подхватывая падающую стену, как будто она весит не больше той самой карты из карточного домика. Держит, не давая упасть, прикрывая нас от падающих вокруг камней.

Мысль о том, что это невозможно, что сил на это требуется больше, чем может быть у человека, вспыхивает и исчезает. Мелькает понимание: это дар. Либо сила, либо управление камнем. Скорее, первое, иначе Алексей Второй обезвредил бы бомбу сам!

— Отец Николай! — кричит вдруг Его величество. — Ольга, тащите его!

Спешно оглядываюсь, пытаясь рассмотреть среди серой пыли и падающих камней батюшку в золотой рясе. Вот он! Лежит ничком, его, кажется, приложило по голове. Хватаю, тяну к себе, на ступеньки. Тяжелый! Но ничего, сейчас мы…

Поздно! Очередной обломок падает неудачно, заваливает священнику ноги. Тихий стон смывает новым грохотом, камни валятся со всех сторон, и все, что я могу — тянуть почти бессознательное тело по полу.

— Еще немного! Берегите глаза!

Забавное предложение! Нет, ну а что мне еще беречь, когда вся церковь собирается рухнуть мне на голову!

Мне кое-как удается вытянуть священника из-под камня, спихнуть вниз по каменной лестнице, а потом забиться туда же, сжаться в комочек. Алексей Второй спускается по ступенькам, но вниз не пройти — там камни. Он может даже опустить стену, иначе нас завалит — так и держит. Все, что мы можем — это ждать.

Минуту, другую, дольше?

Грохот, каменная крошка царапает кожу, пыль лезет в легкие. Время тянется противной жевательной резинкой.

А потом все заканчивается.

Последний удар камня о камень, шорох и скрежет — и на нас падает тишина. Стираю рукавом пыль с лица, открываю глаза и понимаю, что разницы-то почти никакой: вокруг темно.

Хотя разглядывать, на мой взгляд, ничего и не нужно. Все и так ясно: храм обрушился, и мы замурованы под завалами.

И дар Алексея Второго — единственное, что не дает остаткам церкви свалиться прямо на нас.

Глава 29.1

Убедившись, что те развалины, что есть, не собираются падать дальше, я осторожно поднимаюсь на четвереньки — и хватаюсь за живот. Зараза! Все-таки прыжки по развалинам не прошли даром!

Вот чего еще не хватает для полного счастья — так это родить прямо тут! Почти на два месяца раньше срока! Как в этом мире с выхаживанием недоношенных детишек? Хотя о чем это я, шансы выжить у ребенка в этих чудесных развалинах в принципе не слишком-то велики!

— Княгиня? Как вы? — звучит в темноте голос императора. — Отец Николай?

Торопливо отвечаю, что со мной все в порядке. Чуть-чуть беспокоит живот. Надеюсь только, что это не роды, а обычные «тренировочные» схватки, которые бывают в том числе при физическом напряжении. Нужно поменять позу и не паниковать. А насчет отца Николая, так я сейчас доберусь до него и посмотрю!

— У меня в кармане зажигалка Зиппо. Возьмите ее.

Вот как устоять перед таким предложением? Конечно, я ползу лазать по императорским карманам. В темноте это особенно живописно! Параллельно я вполголоса уговариваю ребеночка подождать с родами, потому что мне это дело сейчас совсем мимо кассы!

— … и вообще, будешь выделываться — получишь самое дурацкое имя из тех, что я смогу придумать!

На этом месте даже Его Императорское Величество не выдерживает, начинает подозрительно кашлять, словно скрывает смех. А потом уточняет:

— Как, помогает?

— Пока не очень, — мрачно отвечаю ему. — Видимо, ребенок не воспринимает угрозу как реальную. И очень зря! Вы знаете какие-нибудь дурацкие имена?

— Конечно, княгиня. Как вам, скажем, «Пафнутий»?

— Ужасно. То есть то, что надо. Спасибо!

Итак, картина маслом: темно, Алексей Второй стоит в позе атланта, держащего свод, и вслух припоминает самые дурацкие имена, а я шарю по его карманам в поисках зажигалки! Успешно, кстати — она действительно обнаруживается в кармане.

Крышка трофейной «Зиппо» откидывается с характерным звуком. Мне как-то не доводилось слышать его «вживую», но опознается легко. Огонек освещает безрадостную картину: вокруг камень, куда не посмотри, относительно свободна только лестница в подвал.

Интересно, что там, дальше? А то неизвестно, сколько продержится Его величество. Дар исчерпается и привет. Я-то, может, еще успею нырнуть к ступенькам, а император?

Решаю разведать подвал сразу после того, как выясню, что с отцом Николаем. Перекладываю зажигалку в другую руку и осторожно сползаю по заваленным камнями ступенькам. Так. Вот оно, тело. Ощупываю: дышит, но, кажется, без сознания. Еще бы! Там и ногам досталось, все переломано, и голове. Приводить его в сознание будет не слишком гуманно, и я ограничиваюсь тем, что наскоро останавливаю кровь. Быстрей бы нас откопали! А то прогноз у него не слишком оптимистичный.

Доложив императору про отца Николая, я ползу ниже по ступенькам. Сплошное разочарование! Камни больно впиваются в ноги, живот тянет, всюду пылища, да еще и оказывается, что слезала я туда зря: все завалено камнями и вниз не спуститься. Лучшее, что можно сделать — это расчистить ступеньки, убрать камни. Тогда мы сможем опустить плиту и спокойно ждать помощи.

Если слово «спокойно» вообще сюда применимо.

— А как вам, княгиня, имя «Гавейн»? — окликает меня император. — Это один из рыцарей Круглого стола. Соратник короля Артура.

— Спасибо, ваше величество. По-моему, это даже хуже Пафнутия. А для девочки, кстати, дурацкое имя уже готово. Попробует родиться сегодня — и ее будут звать «Даздраперма».

Не знаю, что помогает: угрозы, движение или то, что я почти перестала волноваться, но живот успокаивается. Не повторится в течение часа — будем считать, пронесло.

Возвращаюсь к его величеству, чтобы вернуть зажигалку. Нас тут трое, свежего воздуха нет и не ожидается, кислород надо экономить.

Но перед этим осматриваюсь и осматриваю Алексея Второго: так, вроде бы ничего серьезного, только ссадины и царапины. Совсем свежие, кровь до сих пор не остановилась…

Стоп! Царапины, ссадины — да кровь и не остановится, у него же гемофилия! И то, что на поверхности — это только верхушка айсберга. Для его величества опасен каждый ушиб!

— Верно, княгиня, — невесело усмехается Алексей Второй в ответ на мой вопрос. — Но с этим ничего не поделать. Дежурный врач, боюсь, остался под завалами. Будем ждать помощи.

— Да нет, я сейчас остановлю кровь… Ваше величество! — я осекаюсь, наконец понимая, что именно смущало меня с самого начала церемонии. — Нет, ну какие же все-таки они сволочи!..

Глава 29.2

Я наконец понимаю, что настораживало меня с самого начала: у Алексея Второго — гемофилия, у Илеаны Румынской — дар управления кровью, и она для собственного мужа чуть ли не как круглосуточная медсестра. Это, конечно, не отменяет дежурного врача, но его можно убить, можно перекупить, можно элементарно подсыпать слабительного. А императрица всегда рядом. Кроме…

Кроме крещения императорских детей!

— Идеальное покушение, — шепчу я, ощупывая императорские ссадины и царапины. — Просто замечательное! Они все рассчитали: даже если вы не погибните от взрыва, то непременно истечете кровью без помощи. Помните, в прошлом году вас пытались подорвать на мосту? Когда вы возвращались из Петергофа? Светлость рассказал, что вас тогда закрыла охрана, все отделались парой царапин. Илеана остановила кровь, да?

— Именно так, — голос Его величества теплеет, когда он говорит про жену. — Но сегодня я взял с собой врача.

— Боюсь, мы найдем его с подозрительными дырочками в голове, — бормочу я. — Помните, он еще до взрыва куда-то подевался? Когда мы стояли у входа и ждали очереди?

Император соглашается: либо так, либо эти дырочки у него появятся после допроса. Он держится, но в манерах все равно проскальзывает раздражение пополам с обреченностью. Когда он придумывал дурацкие имена для моего ребенка, это как-то не ощущалось, но сейчас навалилось с новой силой.

Только думать о моральном климате в нашем скромном каменном мешке пока возможности нет — сначала нужно убедиться, что Алексей Второй не истечет кровью. Теперь я даже жалею, что начала не с него, а с бессознательного священника.

— Вы уверены, что сможете что-то сделать, княгиня? Илеана работала не с водой, а с нитями фибрина. У моего личного врача дар воды, но он проходил специальное обучение.

— Не волнуйтесь, Ваше величество. Я сделаю все, что смогу.

Надо сказать, с тяжело раненым священником оно как-то полегче было. Кровь в его венах вела себя как положено, а у царя она категорически не хочет густеть и сворачиваться.

Минуты три я страдаю, а потом вспоминаю Степанова после пиявок. Тогда тоже были проблемы со свертываемостью крови, но к последней пиявке я наловчилась: делала искусственный кровяной сгусток, ну и еще там были некоторые нюансы. Стоит про этот вспомнить, как дело налаживается.

Убедившись, что царапины больше не кровоточат, я ненадолго отстраняюсь и снова тянусь к воде. Прошу ее откликнуться, потянуться ко мне, рассказать — и застываю, слушая безмолвный шепот. Вода рассказывает про ушибы и небольшие внутренние кровотечения, и я разбираюсь и с этим. Несложно, на самом деле, если понимать, что делаешь.

— Спасибо, — серьезно произносит Алексей Второй. — Теперь и за это.

— Предлагаю сказать «спасибо» великим князьям за ту историю с пиявками! Благодаря этому у меня была возможность потренироваться!

Его величество, конечно, не спешит рассыпаться в благодарностях в адрес князей. Даже позволяет себе прокомментировать, что он думает о некоторых представителях собственной родни.

Мне неудобно поднимать эту тему, и я отмалчиваюсь. Просто сажусь на пол у ног императора, поглаживаю живот — все в порядке, никаких схваток — и развлекаюсь тем, что пытаюсь нащупать даром воду. Помнится мне, у входа стоял бак со святой водой, вот хотя бы ее.

Но императору, очевидно, не нравится молча стоять в темноте, и он говорит:

— Знаете, княгиня, мне даже немного неудобно, что так получилось. Мне доносили, что остатки народовольцев стакнулись с агентами абвера и готовят покушение, только никто не знал, когда. Но я, конечно, не собирался посвящать вас в эти вопросы. Думаю, у вас достанет самокритики, чтобы понять, почему.

— Так точно, Ваше величество, — четко отвечаю я. — Связка с динамитом.

— Верно. Для тонкой работы у меня есть другие люди, — в его голосе звучит улыбка. — Вы же — для тех, кого не жалко. Ольга, вижу, вы хотите что-то спросить?

Не представляю, как это можно увидеть в почти кромешной темноте. Видимо, Алексей Второй догадался исходя из контекста. А, может, это приглашение поддержать беседу? Не имеет значения, потому что вопрос у меня всегда с избытком.

— Хотела, Ваше величество. Вы и за Илеаной меня отправили по принципу «их не жалко»?

— Конечно. Мне, знаете, совершенно не жалко ни гитлеровскую Германию, ни, тем более, Румынию. Более того, если бы вы там все-таки сожгли типографию, мы бы нашли возможность это замять. Великокняжеское болото, которое вы расшевелили, я тоже в свое время не жалел, а о Григории Распутине и масонских ячейках не стоит и говорить. Они абсолютно заслуживают… вас, Ольга. Единственное, с народовольцами проблема стоит немного иначе. Немалая часть этих людей искренне считает, что любит Россию и желает ей добра. Они уверены, что для этого нужно свергнуть царскую семью и отдать власть народу, только и всего! Как видите, кто-то из нашей дорогой аристократии, не суть, связаны они с народовольцами или действуют самостоятельно, посчитал, что это уместно сделать посреди войны с Гитлером. Когда все остальные только и ждут, чтобы растерзать нас.

— Не знаю, я что-то не верю, что наша аристократия опустится до того, чтобы взрывать церковь во время крещения! Убивать ни в чем не повинных детей! — я вспоминаю самый первый взрыв, тот, когда пытались подорвать светлость, и террористов не смущало даже то, что в парке полно молодых мам и детей, но все-таки договариваю. — Я ставлю на то, что это нацисты.

— Нет, княгиня, это не абвер. Или, скорее, не только абвер. Перед церемонией храм проверили и ничего не нашли. И еще вы, наверно, забыли, но перед входом на территорию Кремля был досмотр. Очевидно, — Алексей Второй снова позволяет себе продемонстрировать охватившее его раздражение, — нам следовало поставить у входа шеренгу солдат и заставить их шарить у дам под юбками!

Звучит предельно серьезно, но меня вдруг охватывает непреодолимое желание продолжить этот ряд репликой про штаны. А то там тоже можно чего-нибудь пронести! Хотя, вон, генералы, покушающиеся на Гитлера, таскали взрывчатку в чемоданчиках.

— Не только у дам, конечно, — император истолковывает мое молчание по-своему. — Я имел в виду конструкцию платья: напрашивается!

Вот тут мне хочется сказать, что платья, они не только на дамах, и не только дам не обыскивают при входе в церковь, но тишину вдруг прорезает скрежет и стук. Нас начали откапывать!

Глава 30.1

Новость о том, что нас наконец-то начали откапывать, не может не радовать. Но вот вопрос, сколько еще придется тут сидеть? Что-то я сомневаюсь, что спасатели разберут все завалы за час-полтора!

— Постучите чем-нибудь, княгиня, — советует Алексей Второй, и я послушно беру камень. — Кричать смысла нет, только сорвете голос, а стук услышат. А что касается вашей версии про священнослужителей, то вы не правы: их обыскали, на этом настоял начальник охраны. Феликс Эдмундович учился в духовной семинарии, он заявил, что добрую половину своих тамошних товарищей в принципе не пускал бы в церковь и к прихожанам.

— Дзержинский? — я вспоминаю того самого человека со смутно знакомым лицом. — Это же он был, да?

— Да. Ольга, Феликс Эдмундович — один из немногих, кому я доверяю безоговорочно. Если бы он хотел убить меня, уверяю вас, он выбрал бы более надежный и менее общественно опасный способ. А просчеты бывают у всех.

Пожимаю плечами: похоже, охрану во главе с Дзержинским учитывали при планировании покушения, а про меня элементарно не подумали. Я ведь не так часто принимаю участие в императорских делах.

А еще они не учли дар самого императора. Почему? Не знали? Или решили, что, если на голову падает целое здание, сила уже не поможет?

— Информация о моем даре засекречена, все, кто знают, давали подписку о неразглашении, — спокойно объясняет его величество. — Вам, кстати, тоже придется ее дать. Но, на самом деле, догадаться можно. Помните историю про то, как Александр Третий держал на плечах крышу вагона?

Киваю: такое было и в нашем мире. Императорский поезд потерпел крушение, царь несколько часов держал крышу вагона, пока не пришла помощь.

Потом вспоминаю, что царь не видит меня в темноте, и повторяю, что да, слышала. Это все слышали, хотя кто-то и считает мистификацией.

Потом мы оба ненадолго замолкаем. Но молчать неприятно, сразу наваливается обреченность и страх перед неизвестным. Не помогает даже и то, что нас, судя по звукам, уже откапывают. Еще неизвестно, сколько они будут возиться. Час? День? Несколько суток?

Я выдерживаю, может, минут пять, потом начинаю снова расспрашивать его величество:

— А светлость? Он, получается, знал про ваш дар? Когда все рушилось, он успел крикнуть, чтобы я держалась рядом с вами.

Мне очень просто вспомнить глаза Степанова в тот момент, когда он увидел, как на меня падает потолок. Никого отчаяния! Светлость знал, что дар императора может спасти нас, он все рассчитал!

— Михаил знал, конечно. Кстати, тоже давал подписку о неразглашении. Вы же не пробовали спрашивать у него насчет моего дара?

— Честно? Нет. Я сразу предположила, что эта информация засекречена, и не стала влезать. Раз даже светлость не афиширует свой второй дар, то вы тем более не станете рассказывать об этом всем подряд. Чтобы это могли использовать наши враги? Это глупо.

— Вы так забавно называете Михаила «светлость», княгиня. В ваших устах это звучит не как титул, а как милое домашнее прозвище.

Мы еще немного обсуждаем светлость. Забавно, на самом деле, что его величество в курсе почти всех наших дел. Подозреваю, что после истории с Глайвицем ему известно и то, что я не из этого мира — но это надо спрашивать у Степанова. Поднимать этот вопрос сейчас будет верхом идиотизма — если его величество не знает, он решит, что я рехнулась на фоне клаустрофобии. Или на фоне беременности!

В какой-то момент снизу, со ступенек, доносится тихий стон, и я ползу проверять, как там отец Николай.

Не очень, на самом деле. Кровь я остановила, но больше ничего полезного сделать не могу. Ему срочно нужна медицинская помощь, а мой максимум — это психологическая. Да и то на уровне рассказов про гибель священников в Горячем Ключе. Потому что это первое, что пришло мне в голову!

— Княгиня, это очень интересно, но не вполне своевременно, — замечает Алексей Второй. — Боюсь, отцу Николаю не очень приятно слушать про то, как вы очнулись в горящей церкви, и выяснилось, что вашего духовника убили ножом в спину.

— Простите! — спохватываюсь я.

— Нет-нет, говорите, — внезапно отвечает отец Николай. — Что, если все и случилось ради этого? Чтобы вы оказались здесь?

Ответить не успеваю: мерный стук и скрежет вдруг меняется, приобретает ритм.

Знакомый ритм!

Отползаю от раненого и вслушиваюсь: так, это длинный сигнал, это короткий, и если все сложить, получается…

— Ваше величество, отец Николай! — с трудом удерживаюсь от того, чтобы не добавить парочку нецензурных выражений. — У них там что-то случилось! Нам передают SOS морзянкой!

Немая сцена, как в «Ревизоре»! Весьма постмодернистском, если учесть темноту и развалины церкви вместо декораций.

— Не думаю, княгиня, что они ждут помощи от нас, — вздыхает его величество. — Скорее всего, сигнал SOS использовали потому, что это самое известное из азбуки Морзе. Его знают даже те, кто не имеет представления о чем-то другом. Думаю, наши спасатели просто ждут какого-то отклика.

Звучит логично, но у меня от знакомого сочетания все равно адреналин подскочил! Сразу как-то представилось, что плохо или Степанову, или еще кому-то из моих близких. Мало ли, что там могло случиться. У нас там, во-первых, немец, а, во-вторых, еще неизвестно, не полез ли кто-то на трон, решив, что Алексей Второй похоронен под завалами Чудова монастыря.

— Ваше величество, а можно, я выскажу все, что о них думаю?

— Морзянкой?

— Разумеется. Я что, зря ее столько лет учила?

— Можно. Но сначала узнайте, как дети и Илеана.

Как поживает императрица, я и сама знаю: наверняка бегает как ошпаренная, организуя спасательные работы и сокрушаясь, что не может бросить все и организовать монастырь. Но царю так не скажешь, конечно.

Выбрав камень поудобнее, я дожидаюсь тишины и начинаю отстукивать этот самый SOS — надо, чтобы они поняли, что мы их слышим. Потом попробую передать что-нибудь простое, вроде того, что мы живы. Посмотрим, какая будет реакция. Нам в военке в свое время все нервы с азбукой Морзе вымотали, но я могла забыть половину. А впрочем, невелика беда: если ошибка в букве-другой, всегда можно догадаться из контекста.

У кода Морзе одно неудобство — каждая фраза получается очень длинной. Мне нужно держать в голове и то, что я хочу передать, и как кодируется каждая буква. Хорошо, что я не одна в сознании, можно попросить императора поучаствовать в передаче. Но только я начинаю стучать, что с нами все в порядке, как Алексей Второй окликает меня:

— Подождите. Попросите передать что-нибудь, чтобы мы поняли, что там — свои.

Звучит логично, особенно с учетом того, что храм обвалился не сам по себе. Что, если те, кто заложил бомбу, взяли в свои руки разбор завалов? Сейчас услышат, что император жив, и решат закопать нас поглубже.

Ответ звучит быстро — так, словно мой вопрос ждали. Я долго лежу, расшифровывая стук в буквы, и наконец озвучиваю результат:

— Ваше величество, они передали: «Вот что творит Бог»! Знаете, меня это все же слегка настораживает.

— Не стоит беспокоиться, княгиня, — в голосе Алексея Второго звучит улыбка. — Это Илеана. Сама фраза — перевод с английского, оригинал звучит так: «What hath God wrought!». Это первое официальное сообщение, переданное азбукой Морзе. Сообщение отправили из помещения Верховного суда в Вашингтоне в Балтимор. Все в порядке. Нас откопают. Это свои.

Глава 30.2

Сколько-то часов спасатели копаются, разбирая завалы — я почти теряю счет времени. Да и само ощущение реальности тоже. Чего мы ждем? Что мы обсуждаем? Со временем это становится неважным.

Есть не хочется, только пить, и я таки использую дар, чтобы дотянуться до воды в смятом, похороненном под завалами металлическом баке. Зову воду сюда, заставляю ее очиститься от мусора и пыли, и мы пьем.

С обратным процессом сложности. Если я еще могу уползти в уголок, то у Его величества никаких возможностей решить проблему, не теряя достоинства. Терпит как может.

И это мы с императором еще не ранены, в отличие от отца Николая! Я регулярно его проверяю и пять раз останавливаю кровь, потому что раны снова открылись. В какой-то момент мне кажется, что еще чуть-чуть — и мы обзаведемся трупом, но нет, обходится.

С помощью морзянки с нами больше не связываются. Да и смысл перестукиваться друг с другом по часу, завалы разбирать надо! Мы договариваемся сообщить, если император почувствует, что больше не в состоянии держать потолок, или если кто-то из нас умрет — и не раньше. Ну, в крайнем случае, если мне приспичит рожать, но тут, кажется, все пока в порядке.

Так или иначе, время идет, и в какой-то момент я замечаю, что вокруг стало светлее, появился приток свежего воздуха, а голоса, стук и скрежет слышны все отчетливее.

— Держитесь рядом, княгиня, — командует Алексей Второй. — Сейчас будет опасный момент. Пары неверных движений со стороны спасателей достаточно, чтобы нас засыпало. Отец Николай? Вы там? Вы слышите?

Священник, кажется, опять потерял сознание, и мы решаем его не тормошить. А я подбираюсь ближе к Алексею Второму, сажусь у его ног, и, ежась, жду развития событий.

А потом нас вытаскивают.

Это происходит… быстро.

Раз — и в груде разбитого камня рядом появляется тоннель.

Два — и по нему спускается щуплый молодой человек в форме.

Три — он становится рядом с императором, подныривает, упирает руки в плиту, которую держал Алексей Второй, и чуть-чуть приподнимает ее, принимая на себя вес. Крякает от напряжения, но не отпускает.

Его величество сползает вниз, силы оставляют его. Подставляю плечо, и мы вдвоем отползаем, пока молодой маг держит плиту. Потом — еще чьи-то руки, и надо лезть по тоннелю через завалы, и наконец — воздух, свет прожекторов, толпы людей на фоне развалин храма, очертания ночного Кремля вдалеке и руки Степанова, бережно обнимающие меня, вместо холодного камня.

— Оленька! — светлость едва стоит на ногах от усталости, но прозрачные глаза сияют счастьем и облегчением.

Так здорово вцепиться в него, ткнуться носом в плечо, ощутить, как он успокаивающе гладит мои волосы забинтованным пальцами, как шепчет, что боялся за меня, ужасно боялся!

Пару секунд, и светлость отпускает, уступает место врачам. Меня куда-то сажают, осматривают, дают питье и, кажется, какое-то лекарство, расспрашивают, меряют пульс, давление и еще какую-то ерунду. И все рассказывают, как невероятно повезло из-за того, что там, под завалами, оказалось достаточно места, мне ничего не передавило и я могла двигаться! Поэтому у меня всего лишь ушибы, царапины, переутомление и, возможно, легкое обезвоживание. Пара дней в стационаре и…

Не надо больницы! Дайте мне светлость! Я обниму его и сразу станет легче! А потом лечь в постель и поспать! А к врачам лучше отправить его величество и отца Николая! Это им нужна помощь, а я из нашей подвальной компании отделалась легче всех!

— Точно не нужно, Оленька? — уточняет Степанов, снова появляясь за спинами врачей, уже спокойный и собранный. — Может, насчет беременности?

— Вот это сейчас точно лишнее! Не надо пока лезть к моему ребенку, пусть спокойно сидит… где сидит! Схожу на днях. Лучше вы пока расскажите, что тут было. Как вы там? На вас же ничего не упало? Я очень волновалась!

Светлость мягко улыбается в ответ. Рассказывает, что спасательные работы заняли весь день и почти всю ночь, и, конечно, он все время был тут. Пользы от него, мага льда и электричества, было мало, разве что разбирать камни руками. Вот этим он и занимался. А еще немного успокаивал Илеану, которая примчалась сразу же, как узнала о случившемся. Всех остальных она сразу послала подальше, а Степанова не могла — из-за меня. Вот и пришлось ей пятнадцать часов выслушивать его раздражающие слова утешения, а ему — ее обещания основать монастырь. Возможно, совмещенный с могильником для наших врагов.

— Обратите внимание, Оленька, что пока официальная версия взрыва — это происки Гитлера, — серьезно говорит Степанов, и я киваю.

Обсудить подробнее не получается — народу вокруг слишком много. Ничего, у нас еще будет время поговорить.

А пока надо отбиться от медиков, не обнаруживших ничего серьезного и желающих положить меня в больницу просто на всякий случай! Потому что я знаю, что там будут новые осмотры, анализы и прочее добро, так что отдохнуть получится не скоро. Из всех аргументов лучше всего срабатывает тот, что сейчас война, и я не хочу занимать койко-места, которые могут понадобиться солдатам, и меня отпускают.

Степанов подхватывает меня под руку, мягко смеется: стоило ли так возмущаться, когда меня шатает от усталости. И добавляет, что идти недолго, главное, выйти с территории Кремля, а там нас встретят и довезут.

— Молчали бы, Михаил Александрович, — я беру его ладонь, мягко глажу пальцы поверх пыльных бинтов. — Вы сами-то хоть немного поспали?

— Нет, Оленька, не сложилось. Но это ничего. Главное, что вы в порядке, и Его величество тоже. Кстати, вы тоже слышите эту очаровательную семейную сцену с рыданиями?

Я даже чуть-чуть сбиваюсь с шага, прислушиваясь к срывающемуся голосу Илеаны Румынской:

— Начерта!.. Начерта ты туда пошел!..

— Ребенка крестить, — вяло объясняется Его величество, и это звучит даже как-то мило.

Почти так же мило, как и то, что у них с Илеаной есть свой шифр на случай форс-мажора! Надо бы нам со Степановым тоже что-нибудь подобное завести. Но потом. Сейчас я больше всего на свете хочу оказаться дома. В ванной. А потом в постели.

Мы покидаем территорию Кремля. Светлость ненадолго исчезает, чтобы найти машину, потом появляется. В дороге я засыпаю, прислонившись головой к плечу светлости, просыпаюсь уже у дома. Дальше — теплая ванна, усталая улыбка Степанова, помогающего мне раздеться, кружка с теплым сладким чаем на бортике ванны, махровое полотенце, светлость бережно расчесывает мне волосы, а я отчаянно борюсь со сном. Потом наконец-то можно лечь, и я опускаю голову на подушку, проваливаясь в теплое забытье. Последнее ощущение: светлость накрывает меня легким одеялом, шепчет что-то ласковое и успокаивающее, уже не разобрать, что.

Неважно — главное, что все хорошо.

Глава 31.1

На следующий день я сплю почти до вечера. Степанову пытаются дать день отгула, но он все равно просыпается и уползает на службу. Вернувшись, рассказывает, что Его величество в порядке и даже не поймал выгорание на дар силы, в газетах распространяются конспирологические теории, что собор не взорвали, а разбомбили — кто-то якобы видел самолет над Москвой — но в том, что за покушением стоят фрицы, никто не сомневается.

Отношение к Алексею Второму у всех разное, но даже для тех, кто не слишком любит царскую власть, это дерзкое преступление — как пощечина. А русский человек, как известно, в ответ на пощечину сначала дает по морде, и только потом начинает думать, не стоит ли подставить вторую щеку.

Публично обвинять народовольцев и собственную аристократию Его величество не хочет. Степанов это не одобряет, шипит, что вот так они и распускаются, начинают считать себя неприкасаемыми. Впрочем, расследование все равно идет своим чередом. Полиция роет носом землю, чтобы найти виновных и схватить их, невзирая на чины и титулы. А те, кто был в той церкви, разумеется, бухтят, что теракты надо предотвращать, а не отвлекать людей от дел, когда уже все случилось!

— Знаете, Оленька, так легко обвинять полицию или охранку в том, что они что-то не предотвратили! — возмущается светлость. — Предыдущие десять раскрытых преступлений в таком случае никогда не считаются. Вот что я не люблю в нашей культуре, так это привычку держать противника за идиота. Никто не скажет «да, мы сражаемся с умными, хитрыми, беспринципными ублюдками, и иногда бывает так, что они берут верх». О нет! У нас если что пошло не так, то виноваты, получается, всегда наши, потому что…

— … продолбали, — подсказываю я.

— Именно, Оленька. По такой замечательной логике противник никогда ничего не делает, стоит у стены, курит. Его усилий, его действий как будто вообще не существует. Но если, наоборот, наши победили, то это не наша заслуга, а недоработка врагов. Тьфу! Ну ладно, ладно. Расследование идет, кого-то уже задержали. Но, Оленька, я очень прошу вас в это не погружаться! Потерпите, пока ребеночек не родится! Сходите на допрос — а потом все, вернитесь к автоматам и танкам!

Я бы возразила, но нечего: расследованием теракта действительно должны заниматься профессионалы. В прошлый раз, когда Его величество поручил мне дело о великокняжеской фронде, ситуация была совершенно другая. Строго говоря, от меня требовалось не столько найти настоящего преступника, сколько потыкать палочкой в муравейник. Это потом, когда Степанов пропал, я не смогла остаться в стороне.

В этот раз слушаю светлость и никуда не лезу. Два допроса по пять-шесть часов каждый — вот, собственно, и все мое участие в деле. Не уверена даже, что это помогает — я не могу вспомнить ничего подозрительного, кроме падающих на пороге упитанных фрейлин, несвоевременно галантных аристократов и желания Алексея Второго выйти из заминированной церкви последним (мало ли, кто ему это посоветовал!). Ну и бомбы, конечно же!

Расследование идет своим чередом. Насчет царя проясняется быстрее всего. Светлость пересказывает слова Алексея Второго: он вышел последним, потому что боялся паники и ее логичного результата — давки. Его отец, Николай Второй, всю жизнь винил себя за трагедию на Ходынском поле, и император не хотел повторить это во время крещения собственного сына.

Несвоевременно галантный аристократ клянется, что не хотел падать на фрейлину, это получилось случайно. А саму фрейлину уже не спросишь — при разборе завалов ее нашли мертвой, с проломленной головой. И поди разбери, что случилось: или она не успела удрать, когда сверху падал потолок, или кто-то «добавил» ей кирпичом.

Степанов, кстати, припоминает, что, когда он сам покидал рушащийся собор, фрейлина лежала наполовину заваленная камнями. В любой другой момент он бы остановился и помог, но тогда просто перешагнул. Единственное, о чем он мог думать в тот момент, это сможет ли император защитить меня, и не совершил ли он, Степанов, ошибку, сказав мне держаться возле него?

Потом, когда все улеглось, про фрейлину он и вовсе забыл. Не до того было. Сначала потребовалось отправить членов императорской семьи в безопасное место, потом начались спасательные работы, примчалась Илеана. Прислали магов, они смогли почувствовать, что под завалами трое выживших, один из них тяжело ранен. Но кто? Начали разбирать завалы. Повезло, что мы разговаривали, а не сидели молча. Расслышать слова было невозможно, но удалось хотя бы примерно понять, в какой части храма мы остались. Но выяснить, кто в каком состоянии, было сложно. Использовать морзянку догадались не сразу, и очень повезло, что я ее знала.

Что еще? Остатки бомбы, заложенной в подвалах храма, извлекают в непригодном для опознания состоянии. Но следствие все равно считает, что часовой механизм был германского производства — именно поэтому мне удалось опознать этот звук. Невероятное везение, считают все.

В деле вообще слишком много этого самого везения. Насколько, что светлость даже вспоминает слова отца Николая: «Что, если все и случилось ради этого? Чтобы вы оказались здесь?».

— Главное, чтобы так не решили народовольцы и ваши старые приятели из абвера, — резюмирует Степанов. — Помните? Те, которые пытались зачистить вас в Мюнхене. После Глайвица они вроде бы отвязались, но я все равно беспокоюсь, Оленька.

Светлость прав, но с этим пока ничего не поделать — война. Надеюсь, что господа нацисты, которые использовали мой, скажем так, энтузиазм, чтобы убить адмирала Канариса, думают точно так же.

Отец Николай, кстати, умирает в больнице на третий день. Похороны проходят скромно, и светлость отговаривает меня от мысли их посетить — опасается повторного теракта. Но все проходит спокойно.

Следующие два месяца обходятся без каких-то серьезных происшествий. Надо сказать, меня это даже немного удивляет — я уже привыкла к подозрительной активности наших врагов.

Видимо, все, буквально все заняты войной.

Летом на фронте наступает коренной перелом — наступление фрицев захлебывается, инициатива переходит к Российской Империи. Но не все идет гладко, конечно. Не на уровне «немцы бегут», к сожалению! Бои идут очень тяжелые, да и блокады Ленинграда, вернее, Петербурга избежать не удается — фрицы подбираются со стороны Финляндии. Слишком маленькое расстояние!

Блокада, разумеется, не самоцель — нацисты планировали захватить город, но не потянули. Враг огрызается, мы несем потери, линия фронта постепенно смещается к границе, но до победы еще очень, очень далеко!

Больше всего я возмущаюсь в адрес Адольфа Гитлера, когда приходит срок рождать. Ребеночек появляется на свет двадцатого августа, в шесть утра. Мальчик.

Надо сказать, все проходит спокойнее и быстрее, чем я ожидала. Пока я отдыхаю в больнице — местные традиции рожать дома под присмотром врача, мага и повитухи я не разделяю — светлость, которого, конечно, никто во время процесса сюда не пускал, нервничает и поминутно справляется насчет моего самочувствия и самочувствия ребенка. А еще пытается придумать имя — те, которые мы подобрали заранее, мне почему-то разонравились.

И только заехавший поздравить нас Алексей Второй шутит, что это несправедливо: почему у него три девочки, а у Степанова сразу мальчик? Вот почему?

Глава 31.2

После долгих обсуждений наш сын получает имя Александр. Получается Черкасский Александр Михайлович. Нам со светлостью очень хочется назвать ребенка Алексеем, отказываемся только из-за нежелания Его величества. Звучат еще такие варианты как Михаил, Лев и Сергей, а еще всем нравится Роман, но останавливаемся таки на Александре.

Следующие несколько месяцев снова комкаются, чтобы со свистом пролететь мимо меня: привычные еще по моему миру хлопоты с младенцем занимают львиную долю времени. Достается и мне, и Степанову, и сестренкам, временно переехавшим ко мне после того, как Славик ушел воевать, и директрисе пансиона, и всяким нанятым мамкам-нянькам. В какой-то момент кажется, что все, меня погребло под лавиной материнства, но постепенно все приходит в норму. И на дела находится время, и на то, чтобы возобновить занятия с репетиторами — в институте пришлось взять академический отпуск — и, конечно, на войну с нацистами. Хотя последнее, на самом деле, и не прекращается.

С Калашниковым мы постоянно работаем над массовым производством автоматов, с Кошкиным занимаемся танками Т-34, а еще я каким-то неведомым образом все-таки оказываюсь втянута в военную тактику и стратегию.

Хотя и не таким уж «неведомым», в общем-то. Светлость требует, чтобы я записала все, что только могу вспомнить про ход Великой Отечественной войны. Сражения, потери, персоналии — все! Он, конечно же, собирается использовать всю имеющуюся информацию, чтобы улучшить наше положение на фронте.

Увы! Не так уж и много от меня пользы, к сожалению. Я никогда не изучала Вторую мировую войну специально, от большинства значимых сражений помню только названия и примерные даты — и что-то в нашем мире повторяется, а что-то нет. Дать получается то, про что я смотрела документалки (например, про покушения на Гитлера, вот тут-то я помню все очень подробно) или то, что мы разбирали на учебе еще в моей реальности. Подробнее всего мы, конечно, изучали десантные операции, особенно те, что считаются неудачными: Букринский десант, Вяземский десант, Керченский десант, Демянский десант и другие. Ошибки планирования, недостаток материально-технических средств, в том числе самолетов, пригодных для высадки большого количества людей и техники, недостаток боевого опыта, из-за чего высадка проводилась с большим разбросом, да и, в конце концов, то, что фрицы не будут просто стоять и смотреть, как мы перебрасываем людей, и непременно попытаются сбить самолеты, и чем дольше п времени занимает десант, тем меньше шансов на успех…

Вот это я и записываю, так подробно, насколько могу. Степанов читает, задает вопросы, передает информацию, ввязывается в дискуссии, пересказывает мне чужие аргументы и снова требует ответ. Но это неудобно, и дело заканчивается тем, что я оказываюсь на закрытых совещаниях с императором, военными и светлостью. Который вроде как занят в обороне Москвы, но все равно принимает во всем этом активное участие. Мне нужно, чтобы меня слушали, а не закатывали глаза — про то, что я не из этого мира, никто не знает — и именно поэтому я в основном молчу. Говорю, только когда без этого никак, и со временем к моему присутствию привыкают. А потом и к советам — в тех вопросах, где я действительно могу что-то сказать. Как там говорил император? «У вас, княгиня, планирование на уровне полевого командира». Но иногда это тоже бывает полезным.

Прогресс идет. В числе моих забот не только автоматы и танки, но теперь и самолеты, потому что отказаться от десантных операций невозможно, и нужно сделать все, что чтобы они оказались успешными. Пока мы воюем, я пытаюсь учесть и исправить здесь, в прошлом, ошибки нашего будущего. Не все получается, и вновь и вновь я прихожу к выводу, что послезнание — это хорошо, но войны выигрывают не попаданки, а солдаты.

Но это не важно. Главное, что маленькими шажками, но мы приближаемся к победе. И вот уже снята блокада Петербурга — в этой реальности она заняла всего три месяца — и всем становится очевидно, что мы вот-вот вышвырнем немца с нашей земли и пойдем дальше, к Берлину.

Всем — и Гитлеру тоже.

Глава 32.1

На самом деле, во всем, что я читала про Гитлера, во всех документалках, которые я смотрела, рассказывали, что он не вполне понимал, что проигрывает войну. Вроде как в последние месяцы войны у него уже ехала крыша. Но в этом мире он, кажется, более адекватен и трезво оценивает свои шансы.

Так или иначе, в Рейхе и без него народу полно, и далеко не все из них — идиоты. Многие мечтают избавиться от фюрера и заключить мирный договор с союзниками. И желательно, чтобы это был не «позорный Версальский мир», а что-нибудь на приемлемых для Германии условиях.

Последнее покушение на Гитлера, так называемый «заговор двадцатого июля», тот самый, про который сняли фильм «Операция 'Валькирия», в этом мире случается в апреле тысяча девятьсот сорок второго года.

Если в нашем мире тысяча девятьсот сорок второй год — это самый разгар Великой Отечественной войны и середина Второй мировой, то в этом мире все уже идет к финалу. Наши войска и войска союзников уже зашли на территорию Рейха, и заговор против Гитлера как нельзя кстати! Жаль только, он получается не менее провальным, чем остальные. А какой был потенциал!

Я еще по нашему миру знаю, что в этот раз германские антифашисты решили не ограничиваться физическим устранением фюрера. Они планировали не просто заговор, а самый настоящий переворот с разоружением СС и арестами нацистского руководства. Задействованы были уже не десятки, а сотни людей! Предполагалось, что Гитлера подорвут на совещании с высокопоставленными нацистами, а потом заговорщики задействуют резервную армию, созданную на случай чрезвычайных ситуаций. Само наличие такого вот параллельно действующего механизма давало надежду на то, что в этот раз все удастся.

В нашем мире, помнится, Гитлер избежал смерти из-за неудачного — правда, для него самого как раз удачного — стечения обстоятельств, а дальнейший заговор сорвался из-за нерешительности антифашистов. А в этом происходит… ну примерно то же самое. Везение фюрера плюс нерешительность заговорщиков — и вот вам очередной провал.

Детали этого самого феерического провала я узнаю от секретаря Степанова, Георгия Николаевича — того самого румяного крепыша, с которым мы познакомились еще в Петербурге. В прошлом году он перебрался в Москву вслед за светлостью.

Георгий Николаевич приходит ко мне в квартиру вскоре после обеда, рассказывает: пришел по просьбе Степанова. Тот хотел передать, что задержится на службе, но позвонить не смог, у них там что-то стряслось со связью.

Мне тут же становится интересно, а что же в Кремле стало со связью — не теракт ли? В прошлый раз ведь так никого не нашли. Секретарь сначала отнекивается, делая вид, что все в порядке, но потом сам напрашивается на чай.

— Рассказывайте сразу, что там случилось, Георгий Николаевич, — мрачно говорю ему. — Я не из тех, кого нужно готовить к плохим новостям постепенно. Что там? Пожар, взрыв, теракт? Народовольцы опять что-то взорвали?

Георгий Николаевич распахивает глаза, когда я добавляю пару характеризующих эту компанию слов. У нашего Сашки сейчас дневной сон, так что могу позволить себе не выбирать выражения.

— Ничего такого, Ольга Николаевна! Все правда в порядке! Телефонную линию случайно повредили рабочие, а совещание у Михаила Александровича будет по поводу неудавшегося покушения на Адольфа Гитлера. Не нашего.

— Если со светлостью что-то случилось, скажите сразу. Я должна знать.

— Нет-нет, с ним все хорошо! — секретарь отвечает почти испуганно. — Нальете чаю? Я сегодня без обеда.

— Конечно. Проходите.

Запуская Георгия Николаевича, я выясняю, что он отпросился у Степанова, чтобы встретить кого-то из домашних, но получил «в нагрузку» задание заглянуть ко мне и предупредить, что светлость задержится. По времени из-за этого ни туда, ни сюда.

Чай — это для скромных, у меня все-таки нет проблем с едой. Секретарь светлости получает тарелку борща и котлету, а себе я наливаю кофе.

— Спасибо, Ольга Николаевна, очень вкусно! Сами готовили?

Пожимаю плечами и честно отвечаю, что готовят и убирают у нас приходящие люди, а я вообще не по этой части. Но борщ в этот раз действительно получался хорошо.

— Возможно, вы спросите, почему провал операции «Валькирия» важен настолько, чтобы собирать для него отдельное совещание, — замечает Георгий Николаевич, наворачивая ложку за ложкой. — А хлеба у вас не найдется?..

— Совсем забыла, сейчас нарежу!

Ставлю чашку с кофе на стол, отворачиваюсь к хлебнице: я сама ем борщ без хлеба, вот и не подумала. А секретарь тем временем рассказывает про провал операции «Валькирия»:

— Не волнуйтесь, Ольга Николаевна, я не скажу ничего такого, о чем вам нельзя знать. На Адольфа Гитлера покушаются вдвое чаще, чем на Алексея Второго. Хотя до нашего Михаила Степанова, простите, Степанова-Черкасского, далеко им обоим…

— Как вы вообще можете их сравнивать⁈ — от возмущения я даже не нахожу слов.

Додумался тоже! Хочется сказать, что ирония — это, конечно, здорово, но нужно знать меру!

— Простите, не подумал, — секретарь улыбается в усы, глядя, как я зеваю в чашку с кофе. — Не выспались? Ребенок?

— А знаете, сейчас уже с этим получше. Это сначала было…

Снова зеваю, а потом чашка как-то сама собой оказывается в руках у секретаря. А я обнаруживаю себя лежащей головой на столе. И очень, очень хочется спать.

В последнем усилии я открываю глаза — и натыкаюсь взглядом на смущенную улыбку секретаря.

— Простите за неудобство, Ольга Николаевна. Не беспокойтесь, ваш ребенок не пострадает.

Глава 32.2

Адреналин ненадолго отгоняет сонливость, и я тянусь к дару. Вода! Сюда! Скорее! Вывести снотворное! Вот только мы стали изучать это совсем недавно, и я не успела протестировать эту технику. Сработает?

Сознание гаснет.

Последняя мысль — я же умею определять примеси в воде. Но нет же, расслабилась. Не подумала. Свой же вроде был этот секретарь. Знакомый. Не посторонний…

Тьма накрывает, тело перестает слушаться.

Речь на немецком будит быстрее, чем ведро ледяной воды. Немецкий — и еще плач моего Сашки! Но я не открываю глаза, не вздрагиваю, нет. Нельзя. Сначала нужно оценить обстановку. Когда враги поймут, что я очнулась, возможность маневра уменьшится. Сейчас я еще могу что-то сделать, а потом — все.

Какое-то время я просто лежу, прислушиваясь к голосам и к собственным ощущениям.

Итак. Судя по всему, меня бросили на кухне, на полу. Руки связаны за спиной, щиколотки тоже стянуты. Кляпа нет. Где-то в отдалении, кажется, в соседней комнате, звучит немецкая речь, плачет мой ребенок… уже не плачет. Замолк. Спит? Или…

Нет! Не буду об этом думать! Сначала нужно понять, кто рядом! Может, у меня еще тут, поблизости, парочка фрицев в карауле стоят?

Тянусь к дару. Вода, иди сюда! Нужно понять, кто тут, сколько их. Сделать мумии из всех врагов сразу я не смогу, но пощупать-то их можно! Осторожно, плавно, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил.

Но какая же все-таки сволочь этот Георгий Николаевич! Пришел, привел врагов, меня и ребенка не пожалел, да еще и борщ сожрал на халяву! А светлость? Интересно, что с ним-то? Жив он вообще или как? Даже не знаю, что хуже — или его сейчас начнут шантажировать нашей безопасностью, или там и шантажировать уже некого. Вода, быстрее!

Оценить обстановку с помощью дара не успеваю — только понять, что здесь, на кухне, еще кто-то есть. Потом вдруг шаги, кухня наполняется людьми, резко звучит немецкая речь — насколько я понимаю, обсуждают поездку. Решают, сволочи, брать ли с собой ребенка! Или проще…

Услышав, что там «проще», я, видимо, вздрагиваю или меняюсь в лице — и зря. Шаги в мою сторону, а потом меня вздергивают в воздух, жесткая рука бьет по щеке.

— Она очнулась! — звучит по-русски, и даже почти без акцента. — Георгий, вы же сказали…

Притворяться уже бессмысленно, и я распахиваю глаза: на кухне стоят три фрица в штатском, у одного из них на руках лежит спящий Сашка, а за столом сидит наш Иудушка-секретарь с донельзя смущенным и растерянным лицом. На меня он старается не смотреть, на фрицев тоже, поэтому шарит взглядом по столу, словно борщом не наелся и хочет еще чего-нибудь.

— Ну чего вам? — спрашиваю сквозь зубы у всей этой компании сразу. — Говорите уже.

Один немец, тот, что у кого на руках мой ребенок — я очень, очень стараюсь смотреть в ту сторону пореже! — открывает рот, чтобы изрыгнуть какую-нибудь не слишком оригинальную угрозу… и тут в соседней комнате звонит телефон!

Секундная заминка — и меня хватают за связанные руки, тащат в комнату, сопровождая это требованием взять трубку «без глупостей». Иначе… понятно чего. Шантажировать меня ребенком у них получается просто замечательно!

Телефон звонит.

Меня бросают на стул, хватают за волосы, прижимают щекой к письменному столу:

— Ни одного лишнего слова, княгиня! Отвечаете на вопросы, сворачиваете разговор, все! И даже не думайте подать какой-нибудь условный сигнал.

Один из фрицев снимает трубку, подносят к моему уху.

— Оленька? — это голос Степанова, и я прикрываю глаза, прежде чем ответить.

— Да?

Мой голос звучит чуть хрипло, но в целом почти естественно — и фриц довольно кивает.

Секретарь, который тоже здесь, с нами, смотрит так, словно вот-вот провалится на первый этаж.

О! Первый этаж! Как я могла забыть, что наша квартира — на втором?

Тянусь мыслью в ванную. Зову воду. Краны закрыты, но это ерунда. Нужно подозвать воду, сделать ее льдом, тогда металл разорвет. Главное — сделать все тихо, чтобы не привлечь внимание.

Которое пока приковано к телефонной трубке. Потому, что там — светлость, и он, как обычно, спокоен:

— Оленька, я ненадолго. Хотел предупредить, что задержусь на работе. Тут были небольшие проблемы со связью, но все уже починили, и я решил позвонить, чтобы вы не волновались…

— Что? — меня тычут под ребра, показывают кулак, чтобы пресечь попытки самодеятельности. — А, нет, все в порядке. Я не волнуюсь.

— Прекрасно, Оленька. А Георгий Константинович у вас был? Он отпросился по личным причинам. У него что-то с семьей, сказал, они попали в аварию и серьезно пострадали. От помощи отказался, но сказал, что заглянет предупредить вас. Оленька?

Светлость ждет ответа, а я — команды от немцев. Пусть думают, что я слушаюсь. Пусть.

Враги переглядываются, потом один кивает и показывает на дверь.

— Да, заходил, — говорю я в трубку.

— Он не сказал, что случилось?

Вот тут я даже не на немцев смотрю, а на нашего секретаря. Чего это он так побледнел? Его родных держат в заложниках?

Немец машет рукой у меня перед лицом — жестом требует закруглить разговор. А светлость ничего не подозревает. Думает, наверно, что я отделываюсь односложными репликами потому, что не хочу будить ребенка.

И у меня только один шанс дать ему понять, что что-то не так.

— Не сказал. Съел борщ и ушел.

— Хорошо, Оленька. Думаю, он скажет, если что-то потребуется. До вечера.

— До вечера, Миша. Люблю тебя.

Голос Степанова не меняется — ни льда, ни металла. Только пауза, короткая, чуть заметная. В один удар сердца.

— Хорошо, Оленька. Я тоже тебя люблю.

Глава 33.1

Они ничего не понимают.

Ряженые под наших агенты Рейха так точно — ну, им и не положено. Секретарь Степанова мог бы припомнить, что я никогда не называю светлость «Миша», но мы не общались с ним в неформальной обстановке, и откуда ему знать, что мое неприятие фамильярности в отношении любимого человека распространяется не только на службу?

А что касается слов любви, так они нужны не для этого. «Люблю» — это не шифр, а просто слова. На случай, если мы со Степановым больше никогда не увидимся. Это же никогда не поздно, правда?

Главное, чтобы он понял.

Там, в ванной, бежит вода, и мне нужна всего пара минут, чтобы перехватить инициативу.

Только их нет, совсем нет — фрицы не желают тратить время на бесполезные препирательства и угрозы. Меня хватают за шею, прижимают головой к столу, фиксируют в таком положении. За спиной звучит немецкая речь — скрываться они больше не собираются.

Я не дергаюсь, просто не вижу смысла. Их все еще много, слишком много для меня одной. И неизвестно, маги они или нет. Делать мумии слишком опасно, они успеют навредить ребенку. Нет, действовать нужно по-другому — только сначала я должна понять, что именно со мной хотят сделать.

Еще и поза-то живописная такая — на столе лицом вниз. В изнасилование я не верю, это ненужный риск и нелепая трата ресурсов.

Но что тогда? Что? Еще и не видно-то ни черта — только стол, пару спин и сконфуженную физиономию секретаря.

Краем уха слышу журчание воды и понимаю, что так не пойдет.

— Что вам нужно, ублюдки нацистские? — спрашиваю я с присущей мне доброжелательностью. — Свалили бы вы отсюда к своему фюреру «цензура»…

И пара добрых слов по-немецки, чтобы было доступно. На языке агрессора, так сказать.

Георгий Константинович каменеет лицом. Думает, видимо, что заложникам не рекомендуется злить террористов.

Только это не террористы.

И они не отвлекаются даже на то, чтобы дать мне пинка и велеть молчать. Просто их старший поворачивается ко мне лицом, и в его руках блестит стекло.

Шприц.

Что они собираются мне вколоть?

Нет времени думать! Все происходит быстро.

Раз — и меня снова прижимают к столу, не давая сопротивляться.

Два — фриц наклоняется надо мной, игла царапает кожу на шее.

Три…

А нету «три». Обломитесь, господа нацисты. В вашем шприце теперь не лекарство, а большой кусок льда. И не факт, что жидкость сохранит свои свойства после разморозки.

Секунду я позволяю себе улыбаться. Просто смотреть на врагов и улыбаться.

А потом мысленно начинаю отсчет. Сколько пройдет времени, пока они не начнут угрожать мне жизнью и безопасностью моего ребенка? Ну?

Три. Два. Оди…

… нет, ну стукнуть меня и рявкнуть нецензурно, это, конечно, для них святое! Забавно даже, что не орут — ребенка будить не хотят. Хотя он наверняка под снотворным.

А потом, конечно, начинается шантаж. «Не дергайтесь, Ольга, вы поедете с нами, и тогда ваш ребенок не пострадает». Мелодрама как в сериале.

— Гарантии? — хрипло спрашиваю я, сплевывая кровь. — Какие ваши гарантии, господа? Я похожа на дуру? Вы меня на «честное пионерское» не разведете!

После этого они переглядываются, обмениваются кивками. И мне становится не по себе.

Еще больше не по себе, в смысле.

Только возможностей для маневра все меньше и меньше. И у меня, и у них. Время, на чьей оно стороне? Вода шумит в ванной, рвется из труб, один из фрицев идет проверять — и тут снова звонит телефон.

Спокойный голос Степанова в телефонной трубке звучит почти ласково:

— Господа, вы же не боитесь умереть? Нет?

Глава 33.2

Я жду торговли, чего-нибудь вроде «хотим тонну золота в слитках и вертолет», но главный нацист — я решила называть его так — просто кладет трубку на рычаг. А Георгий Николаевич нервно прикусывает усы:

— Он сам. Это не я.

— Зря стараетесь, — мрачно говорю ему. — Уверена, они уже всех ваших убили и довольные сидят.

Никто не успевает ничего ответить — телефон звонит снова. Светлость дружелюбно предлагает вернуть ему жену и ребенка, пока не стало поздно. Потому что дом окружен, и выйти они не смогут. И я почему-то вспоминаю, как светлость недавно оговорился, назвав Георгия Николаевича Георгием Константиновичем. Как Жукова.

Но Степанова никто не слушает. Трубка летит на рычаг, один из нацистов выдергивает шнур от телефона, а потом они все смотрят на меня:

— Княгиня. Не будем разводить сопли. Нам нуж…

Да какие тут сопли! Телефон звонит снова.

С выдернутым шнуром, да.

Даже не знаю, как светлость это делает. Видимо, использует дар электричества. Магнитные поля или что там.

А еще мне очень интересно, как он успел так быстро кого-то сюда прислать. Может, это блеф? Или нет?

Нацисты точно считают, что блеф. Или что он тянет время.

— Княгиня, нам нужны только вы, — говорит мне старший фриц. — Перестаньте сопротивляться — и мы отдадим вашего ребенка отцу.

Шантаж ребенком, какая прелесть. Перед глазами у меня картинка из фильма «Семнадцать мгновений весны» с младенцем радистки Кэт. Только там их спас немец, а наших что-то совесть не мучает. Нормально им, видимо.

Да всем тут нормально, кажется. В том числе моему Сашке.

Мой сын спит на руках у переодетых нацистов.

Спит слишком крепко.

И я почти готова согласиться на эти заманчивые предложения фрицев, вот только что делать, если они уже запоздали?

— Живого или мертвого отдадите?

А то, может, там и торговаться-то не о чем? Но думать об этом нельзя — слишком больно.

Телефон звонит не переставая.

Вода шумит в ванной.

А я кричу:

— Сначала скажите, что за дрянь вы ему вкололи? Ну? Какие вообще прогнозы? Может, мне уже смысла нет в это ввязываться⁈

Красноречивое молчание звенит натянутой струной. Секунда, другая, третья — а потом я слышу шум в коридоре. Кто-то выламывает дверь, звучат требования сдаться — на русском! Так быстро!

Так медленно.

Я кричу, выворачиваясь из ослабевшей хватки. Получаю по морде, дважды, тянусь к воде, где она, где!

Больше воды!

Телефон звонит.

Дверь ванной распахивается, элементаль бросается сюда, но это мало, слишком мало! Возьмем ее из того урода, который держит на руках моего ребенка! Отличная мумия выйдет, отправим ее в Британский музей!

Кто-то из фрицев выхватывает оружие, но комнату летит дымовая шашка, все заволакивает едким туманом. Крики, выстрелы, вопли на немецком про то, что нужно меня брать живой…

Не здесь.

Где-то на границе сознания, кажется.

Вода, иди сюда!

Я не могу, не могу больше, плевать на все, нужно добраться до фрицев, и пусть, пусть стреляют! В воздух? Нет, в меня, кажется. Почти попадают, сволочи. В голову надо было целиться. Промазали потому, что рассчитывают взять живой? Ну посмотрим!

— Ольга!

Георгий Николаевич! Забыла про него! Вернее, сочла безопасным, подумала, что секретарь светлости — жертва обстоятельств.

А теперь он пробирается сквозь дым и вытаскивает моего ребенка из судорожно сжавшихся пальцев мумии.

— Ольга! Вы не так поняли! Это просто снотворное! Он жив! Он в порядке!

Теряюсь на секунду — а потом уже поздно, потому что затылок взрывается болью. Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Фриц! Он был сзади!

Холодные пальцы сжимают горло, иголка прокалывает кожу на шее, лекарство жжет вены.

Голос секретаря звучит тихо, но различимо:

— Я отвлеку их ребенком, вы уносите княги…

Сон падает на меня топором.

Глава 34.1

Спать нельзя, я пытаюсь проснуться, но забытье накрывает тяжелым теплым одеялом. Меня, кажется, поднимают на руки, нет, закидывают на чье-то плечо, но надо…

Бежать?

Но как? И куда? Надо попытаться сползти с чужого плеча, но тело не слушается, и все это, кажется, для меня уже перебор.

Потом снова выстрелы, крики, туман, то ли в квартире, то ли перед глазами, и снова, снова это одеяло, которое не сбросить. И ничего нельзя сделать. Ничего!

Когда туман немного рассеивается, я вижу, как меня куда-то несут (а потом везут?). Форма? Наша? Носилки? Когда глаза не хотят открываться, не рассмотреть. Вот чья-то рука рядом с краем носилок, и мне почти удается повернуться и вцепиться зубами. Почти.

Пальцы в последний момент отдергиваются и опускаются мне на голову. Гладят волосы, и это внезапно ощущается нежно и успокаивающе.

— Тише, Оленька, не кусайтесь, — звучит голос Степанова. — Все в порядке. Георгий Николаевич вытащил Сашу. Террористы попытались отступить и забрать вас с собой, но не получилось. Уцелевших допрашивают.

Руки светлости гладят меня по голове, напряжение отступает, и сон накатывает снова.

— Все хорошо, Оленька, — продолжает рассказывать Степанов, и я цепляюсь за это, чтобы не провалиться в беспамятство. — Ну, кроме того, что у нас в квартире опять завелась посторонняя мумия. Саша уже в больнице, он не пострадал, если не считать снотворного. Но должно обойтись. Мы с вами сейчас тоже едем в больницу. Вам точно нужно под капельницу. И охрана. Вам это не нравится, но будет охрана. А пока можете отдохнуть.

Я расслабляюсь, подставляя голову для ласковых прикосновений. Светлость продолжает рассказывать: что он очень боялся не успеть, что уже представил себе целый список абсурдных требований террористов в духе той, старой истории с Райнером и Юсуповым. И что никогда не думал, как нервирует слышать собственное имя из уст любимой женщины!

Но это ничего. Все же обошлось, правда? Все в порядке. Война, нацисты, дело житейское. Всегда разбирались и сейчас разберемся. Да, трудно, но никто и не говорил, что будет легко. Сейчас Степанов убедится, что меня довезли до военного госпиталя и устроили там, как надо, а потом снова поедет на работу. Все обсуждают будущий штурм Берлина, а он тут! Отошел на минутку, жене позвонить! Спасибо, что никто, включая Его величество, даже не усомнился в том, что там действительно требуется помощь, и срочно.

Машина «Скорой помощи», или как это здесь называется, подпрыгивает на кочках. Светлость держит за руку, нервно смеется — он, кажется, впервые ощутил, что беспокоиться нужно не только за меня, но и за сына.

Мне очень хочется утешить Степанова, объяснить ему, что теперь все в порядке. Только не очень-то получается говорить. Слишком хорошо. Слишком спокойно.

Единственная мысль, которая не дает расслабиться и соскользнуть в беспамятство — мысль о том, что мы со светлостью, кажется, опять что-то забыли. Но что? В чем же дело?

Я вспоминаю об этом, уже почти засыпая.

«Георгий Николаевич вытащил Сашу». Сказанное таким тоном, словно светлость все еще доверяет этому человеку. Или хотя бы не считает его врагом. Ему просто неоткуда было узнать правду!

Цепляюсь за руку Степанова, но прикосновение получается совсем слабым. Открыть глаза, вырваться из сна тоже не удается.

Теплый голос звучит как сквозь вату:

— Тише, Оленька. Отдыхайте. Все в порядке.

Нет, Михаил Александрович.

Вы просто не знаете.

Ничего. Не. В порядке.

Глава 34.2

Открыв глаза в следующий раз, я понимаю, что лежу в багажнике. На мне больничная пижама, поверх наброшено одеяло, под головой даже, кажется, подушка, но это однозначно багажник!

Первая мысль — это даже смешно. Как там говорится у классиков? «История повторяется дважды, один раз — в форме трагедии, второй раз — в форме фарса». Не помню только, кто это сказал: Шекспир или Дарья Донцова. Неважно! У меня фарс с багажником далеко не в первый раз!

Вторая мысль: могло быть и хуже. Серьезно. Лежать в багажнике неприятно, но это лучше, чем искать похитителей моего ребенка! Сашка еще не в том возрасте, чтобы самостоятельно отбиваться от врагов. Тянусь к воде, пытаюсь выяснить, сколько народу в машине: двое. Взрослых. Может, ребенка украли и везут отдельно, но, если честно, сомневаюсь. Несколько раз было сказано, что ребенок не слишком-то нужен, это только помеха.

Третья мысль прозаического и буквально физиологического характера. И если бы не это, я бы спокойно лежала и дальше, потому что глаза практически закрываются. Снотворное в кофе, потом еще шприцем добавили, удивительно, что я вообще могу сейчас связно думать.

Хотя… сколько, интересно, прошло времени? Все тело затекло от длительной неподвижности, а когда я пытаюсь пошевелиться, на меня наваливается слабость, а мышцы словно пронзает невидимыми иголками. А самое неприятное, что пока я лежу, пытаюсь растираться связанными руками — спасибо, они связаны спереди! — машина резко тормозит.

Меня бросает вперед, едва успеваю сжаться, чтобы не удариться — а потом двери машины хлопают, и голос, подозрительно знакомый голос командует:

— Княгиня, мы сейчас откроем багажник. У нас маг воды и оружие, вы ничего нам не сделаете! Не дергайтесь, и все будет в порядке!

Вот и что делать? Мне слишком паршиво, чтобы нападать прямо сейчас. Да еще и маг воды! Удивительно, что его не взяли ко мне в квартиру.

Хотя ничего удивительного, на самом деле. Они же планировали провернуть все с помощью снотворного в кофе.

— Ольга? Вы нас слышите? Для ясности: мы уже далеко за пределами Москвы. Даже если вам удастся сбежать…

«Добрый» секретарь Степанова еще что-то говорит, но слышать это невероятно трудно — я опять начинаю уплывать. Очень хочется сказать что-нибудь вроде: «Георгий Николаевич, будьте мужчиной: пустите меня в туалет и объясните, что тут вообще происходит». А потом добавить про то, что по нему виселица плачет.

Только мне слишком паршиво, и получается лишь что-то невнятно пробормотать. Что дергаться я не буду, но до них все равно доберутся. Не я, так Степанов.

— Не успеет. Очень скоро мы будем уже в Берлине, — спокойно заявляет Георгий Николаевич. — Не дергайтесь. Давайте не будем создавать друг другу проблем.

Берлин? Неужели следы ведут в абвер? Кто там у нас сейчас, Гальдер?

Когда крышка багажника открывается, меня встречает дуло пистолета. И это, наверно, даже забавно, потому что если сначала, в квартире, меня явно недооценили, то сейчас, кажется, переоценивают. Увы! Сейчас я не в том состоянии, чтобы оказать противнику достойное сопротивление. Могу только красиво лежать.

— Берегите силы, княгиня, — советует Георгий Николаевич, помогая мне выбраться из машины. — У нас не будет возможности часто останавливаться.

Его приятель-немец ничего не говорит, просто стоит молчаливым конвоем. И еще непонятно, за кем он следит больше — за мной или за этим упитанным «двойным агентом».

— Что со Степановым? Что с моим Сашкой? — спрашиваю я, когда приходит пора возвращаться в багажник.

— С ними обоими все в порядке, — звучит ответ. — Княгиня, еще раз: не будем создавать друг другу проблем. Мне нужно довезти вас до Берлина живой. Я, в самом деле, не зверь и не получаю удовольствие от того, что вынужден перевозить женщину в багажнике и пичкать сильнодействующими лекарствами. Я готов пойти на уступки, рассказать, что с вашими родными, ответить на некоторые вопросы и даже позволить ехать в салоне, а не в багажнике. Но вы не должны делать глупостей.

Секретарь, конечно, не идиот. Добившись моего согласия, он несколько раз напоминает, что рядом — маг воды, и сделать что-нибудь с помощью дара у меня не получится. Развязывает руки, но тут же надевает наручники, сцепив мое запястье с рукой своего молчаливого спутника. Не слишком похожего на немца, кстати. Зато неуловимо напоминающего самого Георгия Николаевича.

Потом секретарь Степанова заводит автомобиль и рассказывает — спокойно, словно мы на прогулке — что задание доставить меня в Берлин никакой радости ему, конечно же, не доставило. Но других вариантов эвакуироваться, когда контрразведка стала наступать ему на хвост из-за провальной операции с подрывом церкви, разумеется, не было. Вернее, было, но глотать яд он не захотел.

Ужасно хочется заметить, что секретарь рассказывает больше, чем говорят тем, кого хотят оставить в живых — но я прислоняюсь виском к оконному стеклу и молчу.

А Георгий Николаевич продолжает говорить. Про то, что ведомство Дзержинского эти месяцы не бездействовало, а ловило его товарищей одного за другим. Когда секретарь понял, что вышли на него, пришла команда — хватать меня и бежать. План составлялся буквально на коленке: утром секретарь с замаскированными агентами абвера имитировал аварию и вывез семью, а днем уже наведался ко мне. Предполагалось, что Георгий Николаевич напросится ко мне, угостит кофе со снотворным, передаст нацистам, а сам останется заметать следы. В частности, он должен был решить вопрос с ребенком — секретарь не рассказывает, как именно, и я даже думать об этом не хочу — но все, разумеется, пошло не по плану.

Степанову приспичило позвонить домой, я дала ему понять, что мне грозит опасность, а дальше весь и без того не слишком надежны план полетел к чертям — звонки на выключенный телефон, группа захвата, а потом и сам Степанов, сорвавшийся с важного совещания и примчавшийся сюда.

— Агентами пришлось пожертвовать, — рассказывает секретарь. — Но ничего, они все равно ничего не знали. Михаил Александрович доверял мне. У него были подозрения, но они развеялись, когда я вынес из квартиры вашего ребенка. Он решил, что я рискнул ради этого жизнью. Княгиня, не волнуйтесь, с мальчиком все в порядке. Его сразу же передали врачам и отвезли в больницу, не стали даже ждать конца штурма. Насчет вас… у меня не было иллюзий, что они смогут вас вывезти. Единственное, я опасался, что вы можете пострадать. Но, как видите, обошлось.

Георгий Николаевич рассказывает, что узнать у дежурящих возле дома врачей, в какую больницу меня повезут, было не так уж и сложно. А забрать — и того легче.

В суматохе его никто не задерживал. Он поехал сразу за нужной машиной, остановился у больницы, увидел, как меня заносят в приемный покой. Дождался отъезда Степанова. Да, был риск, что светлость останется у меня в палате, но совещание с участием императора, министров и военных никто не отменял. И кому, как не личному секретарю, знать, что Михаил Александрович имеет привычку «глушить» переживания работой?

Ближе к ночи Георгий Николаевич появился в больнице, представился секретарем светлости, показал охране удостоверение, сообщил, что меня нужно срочно перевезти. В интересах следствия, разумеется. В больнице никто не стал спорить.

С Георгием Николаевичем вообще редко кто спорит. Такой уж у него дар — второй, тайный, незарегистрированный, неизвестный даже непосредственному начальству. Не ломающий волю, о нет! Просто позволяющий быть убедительным и втираться в доверие — особенно когда этого никто не ждет.

Так что в больнице его, конечно, послушали. Как слушал Степанов, уверенный, что знает о собственном секретаре все. Как послушала я, повернувшись спиной к малознакомому человеку. Как послушали агенты германской разведки, когда им велели «отдать ребенка и вытаскивать княгиню».

Машину, которую выделили в больнице, наверно, уже нашли. И охрану, отправленную караулить меня, тоже. Прошло все-таки полтора дня.

Да и Степанову наверняка уже доложили, но сделать он уже ничего не сможет. И никто не сможет, даже Его величество Алексей Второй.

— А можно спросить, для чего вы мне это рассказываете? — все-таки не выдерживаю я. — Да еще так подробно!

— Подумайте сами, княгиня. У вас будет время, пока мы едем. И еще подумайте, что от вас может понадобиться фюреру.

Глава 35.1

Помню, когда Степанов рассказывал мне про своего секретаря, то говорил: «Знаете, Оленька, человек он, вроде, хороший, я не могу доверять ему всего. Георгий Николаевич бывает небрежен». Это всегда произносилось с легким неудовольствием. Вроде как есть секретарь, и светлость он в целом устраивает, так что менять повода нет. Но вот небрежен, и раздражает.

А сейчас я как никогда это понимаю! Все у Георгия Николаевича как-то небрежно, включая мое похищение. Хотя и эффективно, надо сказать.

Удрать не удается — все-таки лошадиные дозы снотворного совсем не полезны для организма. Следующие сутки я полулежу в чужой машине, прикованная наручниками то к сыну секретаря, то к нему самому, в зависимости от того, кто за рулем. Мы едем по проселочным дорогам, избегая трасс, и пейзаж за окном неуловимо меняется проваливаюсь в сон, то выплываю в реальность. Когда не сплю, то смотрю в окно, набрасываю планы побега, но отметаю из-за ненадежности. С такими вводными шансов на удачу совсем немного. Увы, сейчас не время для риска.

И для самобичевания, кстати, тоже. Но я решаю, что немного-то можно. В профилактических целях.

В самом деле, у нас война, а я, дура, расслабилась! Наследила в Рейхе по самое не могу, а потом и в Москве продолжила!

Георгий Николаевич так и не рассказал, чем именно я привлекла внимание Гитлера, но я и сама могу составить цепочку: засветилась во время убийства адмирала Канариса в Фюрербау, потом покушение в пивном баре Бюргербройкеллер, потом Глайвиц, там же остались наши документы. Последнее — это информация о будущих покушениях на фюрера, она тоже могла попасть не в те руки.

Светлость в свое время как раз и вычислил меня из-за подозрительной осведомленности насчет этих самых покушений. Вернее, это стало последней каплей. А что, если и в случае с фюрером все вышло именно так? Военная разведка добыла список с покушениями, сопоставила это с Мюнхеном и Глайвицем и пришла к шизофреническому, но единственно верному выводу, что я не из этого мира? Смотрела я, помнится, передачу, где говорилось про оккультизм в Третьем Рейхе — правда, шла она по РенТВ. Но в этом мире магия реальна, и нацисты вполне могут заниматься даже такими маргинальными для современной магической науки явлениями, как попаданцы в прошлое. Тогда им будет очень, очень заманчиво такого заполучить.

Но есть и второй вариант: Гитлера заинтересовали танки, самолеты и автомат Калашникова. Только мне кажется, из-за этого никто не стал бы меня похищать. Сама-то я ничего не придумываю, на моей стороне только продвижение чужих изобретений «в массы». Похищают инженеров, но не пиар-менеджеров.

Так что вопрос, а для чего я понадобилась фюреру, причем живой, а не чучелом, остается открытым.

Георгий Николаевич сам не знает ответ — нацисты перед ним не отчитывались. У меня складывается впечатление, что спрашивал он это не то для поддержания разговора, не то потому, что рассчитывал собрать информацию и продать меня подороже.

Мне кажется, что именно этим он и занимался на своем посту: продавал секреты чужим разведкам. Не только фрицам. Доказательств у меня нет, ноя почти уверена, что он лавировал между нашими, немцами, англичанами, французами и еще невесть кем. А когда понял, что до него вот-вот доберутся, схватился за самое выгодное предложение. Да, оно включало меня, но подумаешь! Остальные варианты наверняка были еще хуже.

— Поймите, княгиня, я не испытываю неприязни лично к вам, — убеждает меня секретарь во время редких остановок. — И я уверен, что агенты абвера вас не убьют. Мне сорок раз повторили, что с вашей головы волос не должен упасть. Умоляю вас, воздержитесь от глупостей, так будет лучше для всех. Мы уже почти добрались.

Не до Берлина, конечно. До линии боевого соприкосновения. Машину должны встретить в «серой зоне», потом меня заберут фрицы, а Георгий Николаевич с сыном… исчезнут. Растворятся в неизвестном направлении. И мне интересно, где они потом всплывают: в какой-нибудь Аргентине или в ближайшем овраге.

Им тоже. Наверно.

Любезные рассказы о том, что мой ребенок в порядке, все эти просьбы сотрудничать — это всего лишь попытки смягчить ситуацию, подстелить соломки. Угодить и этим, и тем. Но получается плохо, не помогает даже слабый ментальный дар секретаря. И даже от попытки напасть я отказываюсь не из-за этих рассказов и увещеваний, а по причине плохого самочувствия.

Единственное, что я все-таки спрашиваю, относится ли Георгий Николаевич к народовольцам. Очень мне интересно, действительно ли они стакнулись с нацистами. А если да, то как идеи спасения России от монархии соотносятся с планами Гитлера в отношении славян.

Удивительно, но я даже получаю относительно честный ответ: сам Георгий Николаевич к народовольцам не относится, но такие знакомые у него имеются. В прошлом веке такие идеи были в моде среди «просвещенных» слоев общества, но в двадцатом веке на одного идейного народовольца, радеющего о благе общества, приходятся двадцать, а то и тридцать «на зарплате». Такого процента как раз достаточно, чтобы втягивать во все это молодежь. Но с этим у них сейчас непросто из-за ужесточения государственной политики в отношении терроризма и из-за войны.

— А к светлости-то что они прицепились? К Степанову? — спрашиваю я, позабыв и про наручники, и про Гитлера. — Почему он так всем мешает? И этим, и тем! Я, может, с самого начала пытаюсь это понять!

Жаль, что сам Георгий Николаевич не забывает про то, кто из нас в плену. Но все-таки отвечает, неохотно, уклончиво: Степанов для Алексея Второго как Меньшиков для Петра Первого, только без клептомании. И не на виду, а в тени. Спокойный, незаметный и тихий, но мешающий уже тем, что многие хотели бы видеть на его месте своего человека. Отсюда и покушения со стороны народовольцев, и фокусы с мышьяком со стороны британской разведки.

Но сам секретарь Степанова никогда в этом не участвовал. Информацией он торговал, это да, но до последнего момента не соглашался причинить светлости физический вред.

— И… я сожалею, что так получилось с вами, княгиня, — осторожно добавляет Георгий Николаевич. — Мы с Михаилом Александровичем неплохо работали вместе. Но ничего уже не исправить. Я понимаю, куда вы клоните, но мой единственный шанс выжить — это убраться туда, где меня не найдут. Даже если мы прямо сейчас вернемся в Москву, Михаил Александрович не простит мне ни государственную измену, ни вас.

Вот тут я стискиваю зубы, чтобы не сказать, что никуда я не клоню! Намеки — это не мое, и договариваться с предателями — тоже!

Ужасно хочется высказать этому гаду, что именно я думаю о его манере предавать тех, кто ему доверяет, а потом отговариваться тем, что «не причинил им физического вреда». Но не выходит.

Пока я формулирую нецензурную речь, мы подъезжаем к немецкому посту — наших Георгий Николаевич старательно избегал — а потом машина останавливается, и мне завязывают глаза. Короткий разговор на немецком, потом пистолетное дуло упирается в бок, и нужно куда-то идти. В другую машину, кажется — мне под повязкой не видно.

Послушно перебираю ногами и думаю: как, интересно, фрицы рассчитаются с этим товарищем — золотом или свинцом?

Глава 35.2

Несколько дней проходят в дороге. Фрицы везут меня на машине, старательно огибая зону боевых действий и избегая мест, где могут бомбить союзники. В «серой зоне» границы между государствами смазаны, вопросом «а что это у вас за девица без документов» никто не задается.

То, что война пришла в Рейх, видно невооруженным глазом. Мне очень нравится эта метафора применительно к Второй мировой войне. Разница с моей прошлой поездкой в Германию ощущается даже несмотря на то, что я почти всю дорогу провожу с мешком на голове.

Да, обращение оставляет желать лучшего. Всю поездку у меня связаны руки — и спасибо, что не так туго, чтобы это мешало кровообращению, вместо созерцания пейзажей в окно я вынуждена рассматривать внутренности надетого на голову мешка, еда, вода и уборная раз в сутки, за любое слово бьют, не агрессивно, но ощутимо. Каждый раз я стискиваю зубы и мрачно радуюсь, что конвоиры не воспринимают меня как существо противоположного пола. А то знаем мы, как нацисты обращались с пленными русскими женщинами, нам такого не надо. Не хочу через девять месяцев родить Сашке брата или сестричку с непонятной национальной принадлежностью.

Машина едет почти без остановок. Водители меняются, меняется сидящие рядом со мной и готовые перехватить любую попытку использовать дар воды маги воды, и через несколько дней — не знаю, сколько, мне сложно следить — мы добираемся до Берлина.

К Гитлеру меня не ведут, запихивают в какой-то сомнительный барак.

Следующая неделя похожа на тяжелый сон после фильма про концлагерь: беленые стены приземистого здания, часовые, камера-одиночка, жесткие нары, скверная еда, допросы. Сначала со мной пытаются разговаривать на немецком, но я притворяюсь, что не знаю языка. Потом приводят переводчика, здоровенного упитанного немца. Какое-то время обдумываю, не стоит ли изобразить, что я не знаю русский, но решаю, что это будет перебор.

Диалог не ладится и без этого — я боюсь сболтнуть лишнего и принципиально отвечаю только на два вопроса: имя и фамилия. Назвала бы и звание, но у меня его нет.

Когда фрицы начинают бить меня за такое злодейское молчание, ужасно хочется сказать, куда должна отправиться эта шайка нацистов. Но вместо этого я снова молчу. Так проще. Не надо думать, разбираться, прикидывать, не сболтну ли лишнего.

Просто молчать — и ловить чужие слова на немецком. Что-то про то, что фюрер вскроет меня как консерву.

Что ж, посмотрим! Я жду этой встречи едва ли не больше встречи со светлостью. Специально не использую магию, чтобы не зародить у фрицев даже тени подозрения. Пускай расслабятся и не вспоминают о том, что я маг. Да, про это наверняка написано в досье, но, если не давать повода заострить на этом внимание, может, у меня появится шанс применить дар против Гитлера? Если не смотреть ему в глаза, если не слушать его команды, если проделать все быстрее, чем маг воды, которого явно приведут для контроля, сообразит, что случилось…

Как там говорил священник в разрушенной церкви? «Может, все это было ради этого?». Он, конечно, имел в виду спасение больного гемофилией Алексея Второго, но это прекрасно подходит и к Гитлеру.

Тогда, в Мюнхене, у меня не вышло убить его, а что будет в этот раз?

В этот раз терять уже нечего. И некуда бежать.

Мысль о том, что наши могли расколоть пленных немцев из группы, попавшейся у меня в квартире, и теперь идут по следу, греет тихой надеждой. Но я не позволяю себе думать об этом всерьез. Советские солдаты гибли в плену, не дождавшись помощи, и, кто знает, может, такая судьба ждет и меня?

Не буду отрицать — мне страшно. Но это война, и легкую прогулку по Нацистской Германии никто мне не обещал. И понадобиться умереть — я умру.

Жаль только, что мне никак не увидеть светлость. Не попрощаться, не сказать ему слов любви. Не попросить жить дальше и заботиться о нашем ребенке. Хотя это, наверное, глупо — он ведь и так это сделает, правда?

И все же ночами я царапаю стену, надеясь оставить для светлости хоть пару слов. Возможно, когда-нибудь он сможет их прочитать.

Засыпая, я представляю его лицо, спокойное, без улыбки, заглядываю в прозрачные глаза и шепчу:

— Простите меня, Михаил Александрович. Я не хотела, чтобы вам снова стало так больно.

Простите меня.

Глава 36.1

Обстановка в нацистском концлагере не слишком способствует душевному равновесию. Но мне с этим, наверно, легче, чем остальным — спасибо Георгию Николаевичу, нашему любителю торговать информацией. Если бы он не сказал, что я нужна фюреру, причем нужна живой, сползти в отчаянье от бесконечных допросов, побоев, холода, голода было бы проще. Однообразие, беспросветность и непонимание того, что будет дальше, только усугубляют ситуацию.

На седьмой день ко всему предыдущему добавляются проблемы со сном. Сначала в камеру вкручивают очень яркую лампочку, потом у охранников появляется омерзительная привычка заходить ко мне каждый час и будить. Становится ясно, что все эти нацистские развлечения — ни что иное, как предварительная психологическая обработка, чтобы отбить желание сопротивляться и облегчить задачу ментальному магу, который будет меня допрашивать. А в том, что это дело откладывается, нет ничего удивительного — у этого самого ментального мага, наверно, и без меня хватает хлопот, он все же управляет Германией!

На девятый день выясняется, что дело не только в занятости фюрера. Ко мне в допросную начинают приводить посторонних людей, и я понимаю, что это опознание.

Первым приводят Иоганна Эльзера — избитого, измученного. Все же поймали! Бедолаге показывают меня, требуют подтвердить мою личность, задают несколько уточняющих вопросов и уводят.

Потом появляются и наши бестолковые товарищи антифашисты, те самые, с которыми я договаривалась насчет убийства Гитлера в самый первый раз. Надо сказать, выглядят они еще и похуже, чем Эльзер.

По внешнему виду и по обрывкам разговоров на немецком — который, по их мнению, я все еще знаю на уровне «читаю со словарем» — я понимаю, что самый побитый, Ханс Остер, содержится тут еще и по обвинению в убийстве адмирала Канариса. Именно он решил использовать меня, чтобы избавиться от «дорогого начальства» под предлогом убийства Гитлера — после того, как понял, что после Мюнхенского сговора фюрер приобретет небывалую популярность, и переворот никто не поддержит. И теперь он тоже попался! Как? Под конец войны все-таки примкнул к новому заговору и поучаствовал в провальной операции «Валькирия».

Кстати, это был самый массовый демарш немецкого генералитета, в нем участвовало почти шестьсот человек. Гитлер, которого должны были подорвать на важном совещании, выжил и даже почти не пострадал, заговорщики растерялись, запаниковали и оказались в лапах верных фюреру солдат. А дальше… то ли они не успели уничтожить документацию, то ли кто-то из задержанных не выдержал пыток и начал сдавать товарищей, но в список попали люди, которых нацисты считали вне подозрений!

Ну что сказать, Остера даже немного жалко. Да, он клянется, что предан Рейху и убил своего начальника, Канариса, не из соображений карьеризма, а исключительно потому, что хотел спасти таким образом Гитлера, но в эти байки никто не верит.

Лучше, что я могу сделать — это притвориться, что мы не знакомы. Поэтому продолжаю сидеть молча и старательно изображать упрямую дурочку, почти не понимающую немецкий. Остера в это время засыпают вопросами… а он, скотина такая, рассказывает, что я была едва ли не идеологом заговора на пару с адмиралом Канарисом! Мне чудом удается удержать лицо и проигнорировать этот демарш!

Когда Остера уводят, на меня снова набрасываются с дурацкими вопросами. Новый, незнакомый переводчик пересказывает мне монолог схваченного антифашиста и требует сотрудничать, чтобы облегчить собственную участь — но я снова молчу и снова получаю, да так, что прихожу в себя уже в камере.

В тот день меня больше не трогают, даже спать не мешают, и наконец-то получается отдохнуть.

А на следующий день за мной приходят из Фюрербункера.

Глава 36.2

Начинается все стандартно: два нациста в незнакомой форме поднимают меня пинками и выводят из камеры. Один из них, как положено, маг воды, второй обычный вооруженный солдат — стандартный расчет на мага. Дураков в Рейхе нет. Вернее, есть, но не так много, чтобы рассчитывать, что они продолбают такой важный момент.

На середине коридора я вдруг понимаю, что меня ведут не в комнату для допросов, а в душевую. Кусок мыла, тряпка, символизирующая полотенце, стопка чистой одежды — невиданный для нацистов сервис! По отношению к пленным, я имею в виду.

А когда выясняется, что меня засовывают не в общую душевую на сорок человек, а в маленькую закрывающуюся кабинку, я наконец понимаю, что не все так просто. И надпись на русском «не бойтесь», проявляющуюся на запотевшей стене, воспринимаю уже как данность. Свои! На душе становится легче.

Спешно домываюсь, вытираюсь и натягиваю предложенную одежду. Выглядит она как лагерная форма на два размера больше моего, но зато чистая и не рваная.

Сопровождающие выводят меня из барака, сажают в автомобиль, завязывают глаза. Машину трясет в дороге, я слушаю далекие взрывы и шум самолетов со смешанным чувством: с одной стороны, я рада, что за дни моего плена война добралась до Берлина, а, с другой, не хотелось бы под это дело попасть.

К счастью, добираемся мы спокойно. Конвоиры вытаскивают меня из машины, волокут, подбадривая тычками и пинкам, когда я сбиваюсь с шага, спотыкаюсь о чьи-то ноги и так далее. Вот интересно, для чего было завязывать мне глаза? Даже если предположить, что я не знаю, что фюрербункер расположен возле здания рейхсканцелярии, они что, рассчитывают, что я выйду оттуда живой? Или дурацкий моцион с завязанными глазами — это часть психологической обработки?

Повязку снимают, когда мы оказываемся в самом бункере, на ступеньках. Тут же выясняется, что к нам присоединились еще двое, один из которых явно не на рядовой должности. Строгая нацистская форма, свастики, узкое чисто выбритое лицо — кто-то или из абвера, или из верхушки Третьего Рейха. Еще чего не хватало!

Спускаемся по лестнице, проходим часовых, оказываемся в роскошном коридоре. Высокие потолки, ковры на полу, и все, конечно, утыкано свастиками — ужасно хочется сказать фрицам, что надо быть скромнее. Но некому, не с часовыми же разговаривать. И не с конвоем.

По бункеру мы идем недолго, почти сразу сворачиваем к винтовой лестнице — личные помещения фюрера расположены на нижнем ярусе. Навстречу попадается молодая печальная женщина с собакой на поводке.

Ева Браун! Овчарка Блонди! Даже не думала их увидеть!

А еще я не думала, что нижний ярус фюрербункера будет похож на картинную галерею! Серьезно! На стенах полотна в старинных рамах, и даже возле двери в кабинет Гитлера висит портрет какого-то сурового канцлера! Жаль, рассмотреть не удается — нас зовут в кабинет.

Переступаю порог, тянусь к дару воды… и застываю, поймав пристальный взгляд Адольфа Гитлера.

Спешно опускаю веки, пытаясь отгородиться от фюрера, но понимаю — это уже бесполезно. Гитлер ждал меня.

Почему я вообще решила, что смогу что-то предпринять?

Тогда, в нашу самую первую встречу, между нами было оконное стекло, а сам фюрер не ждал нападения и ненадолго растерялся. Теперь он готов, а я — нет. Дар не откликается, тело не слушается, и я застываю столбом.

Фюрер подходит, придирчиво осматривает меня, вскидывает голову, по-немецки спрашивает зашедшего вместе со мной нациста:

— Она? Вы уверены?

Получив утвердительный ответ, он отпускает людей, оставляя только переводчика и охранника. Оба подхватывают меня под локти, тащат к дивану, сажают как куклу.

Гитлер идет за нами, смотрит, наклонив голову. Я замечаю, что он выглядит хуже, чем при нашей первой встрече: нездоровый цвет лица, мешки под глазами, нервные, дерганые движения.

— Не будем терять время, — говорю я, вдруг понимая, что могу открыть рот. — Идите-ка вы, господин Гитлер, на…

Меня даже не бьют, нет. Время побоев прошло. Фюрер просто не дает продолжить, заставляет заткнуться одним взглядом.

Его глаза — как озера, залитые горящим бензином.

Я знаю, что могу опустить веки, но толку от этого не будет.

Переводчик повторяет мою фразу для фюрера. Зачем, спрашивается? Куда его послали, понятно из контекста.

— Фрау…

Взгляд Гитлера лишает сил, подавляет волю. Голос звучит резко, с высокими, истеричными нотками. Из всей тирады я понимаю, может быть, треть, но фюрер, к счастью, запасся переводчиком, так что мне любезно разъясняют ситуацию.

О том, что нацистам прекрасно известно, что я из будущего, и отрицать это бесполезно. Именно поэтому я и залезла посреди Мюнхенской конференции — точно знала, где и когда будет Гитлер. Об это рассказал предатель Рейха трусливый Ханс Остер. Еще не понимая, что я из будущего, он прекрасно осознавал, что я опасна как свидетель, и меня нужно устранить. Именно поэтому он и отправил агентов абвера охотиться за мной.

Про то, что появилась из ниоткуда и сама рассказала, что и когда он сделает, поведал и схваченный террорист-одиночка Иоганн Эльзер.

После взрыва в пивном зале Бюргербройкеллер мне удалось ускользнуть и от полицаев, и от абвера. И тем, и другим спутало карты, что стараниями Степанова агент абвера, который охотился за мной, «признался» в покушении на Гитлера. Остер был вынужден затаиться. Пока два ведомства подозревали друг друга в двойной игре, мы со светлостью уехали в Глайвиц. После этого Степанов вернулся в Россию, а мои следы всплыли в Румынии — информация пришла по линии сотрудничавшего с нацистами Кароля. Его целью было задержать в Румынии Илеану и влиять с ее помощью на решения Алексея Второго. Но мы с императрицей удрали, едва не оказавшись при этом в лапах французской разведки — вот тут уже постарался фон Хохберг.

Потом я исчезла, ненадолго мелькнула в Лондоне, вернулась в Российскую Империю, где и затерялась. А русские, уступавшие немцам в технике, вдруг стали вырываться вперед.

Гитлер не рассказывает, но и так очевидно, что потом я испортила покушение на царя. Последним шансом нацистов было физическое устранение Алексея Второго. Гибель русского императора, желательно вместе с новорожденным наследником, должна была вывести Российскую Империю из войны. Абвер работал тут в связке с народовольцами, местной оппозицией, и все должно пройти идеально, но я опять влезла куда не следует и помешала. А совсем недавно в руки сотрудникам абвера попал любопытный документ — список покушений на фюрера. Там были и те, которые должны случиться в будущем.

То, что все эти совпадения не случайны, не понял бы только идиот.

И это прекрасно. Потому, что…

— Фюреру нужно оружие будущего, — заканчивает переводчик. — И вы его нам дадите.

Оружие! Вундерваффе! В нашем мире Гитлер, помнится, все мечтал изобрести что-то подобное. А здесь такой подарочек, человек из будущего!

Одна радость, что я не инженер и не физик. И даже то, что я знаю, так быстро не изготовить и не внедрить. Гитлер может вытряхнуть всю информацию из моей головы, но он все равно не успеет изготовить его до капитуляции!

— Никакого супероружия у меня нет, — серьезно отвечаю я, решив не препираться по поводу «будущего». — Появись у меня такое, я отдала бы его Алексею Второму, а не вам.

Взгляд Гитлера тяжелеет, и меня почти физически прижимает к дивану, утягивает в горящее озеро чужих глаз. Кажется, что фюрер ничего не говорит, но переводчик зачем-то замечает:

— Вы лжете.

Нет, я не лгу. Я собираю все силы, чтобы опустить веки, отгораживаясь от чужого взгляда.

— Даже если не вру, вам это не поможет. Войну выигрывает не техника, ее выигрывают солдаты. Русские солдаты, которые отдают жизнь за Родину, а не прячутся по кустам от самолетов и танков. Третий Рейх проиграл в нашем мире, и в этом мире он тоже проиграет. Делайте все, что хотите, но я не буду с вами сотрудничать. Можете пристрелить меня прямо тут, бросить в концлагерь или отдать на опыты. На здоровье.

И добавляю еще пару слов — на случай, если без мата ему непонятно. Бесполезно, переводчик это все равно опускает.

Я не вижу, как Гитлер делает шаг вперед. Он просто почему-то оказывается рядом.

— Открой глаза! — звучит на немецком.

В этот раз перевод не нужен.

Мои веки взлетают вверх, острый взгляд фюрера впивается в мозг, лишает сопротивления, лишает последних сил. Голова взрывается болью.

Я больше не в бункере, я тону в озере, залитом бензином, и Гитлер стоит на берегу, усмехаясь.

Нет! Нужно бороться! Сопротивляться!

Отчаянно вскидываю голову, стараясь удержать ее над горящей водой. Тело охватывает жар, крик рвется с губ.

Нет! Я не сдамся!

Надо бороться! Он не всесилен! Если бы Гитлер мог просто открыть мне голову и взять всю информацию силой, ему бы не требовалось запугивать меня, не требовалась бы недельная подготовка!

Но озеро горит, и я тону, и огонь уже жжет мои волосы, и нечем дышать, а дар воды не поможет, потому что это не та вода.

Как больно! Никогда в жизни не чувствовала такой боли!

Гитлер смеется на берегу. Он ждет, когда я утону, когда горящее озеро убьет мою волю. Тогда огонь потухнет, волны выбросят тело на берег, а фюрер заберет все, что…

Выстрел!

Горящее озеро комкается мятой бумагой, меня выбрасывает в реальность.

Распахиваю глаза: Гитлер скрючился на полу с дырой в виске, его охранник нелепо тянется рукой к бедру, к пустой кобуре. Секунда, и он тоже поймет, что случилось.

— Эй, ты! — с трудом выговариваю. — Что здесь…

Охранник отвлекается на меня — и этой секунды достаточно, чтобы переводчик выстрелил и в него.

Тело вздрагивает и валится поверх мертвого Гитлера.

Кровь медленно пропитывает ковер.

А я… я вдруг понимаю, что произошло.

Адольф Гитлер — сильнейший ментальный маг. Против него невозможно обратить магию или оружие.

Но ведь у каждого дара есть предел, да?

Григорий Распутин, например, не мог воздействовать на несколько человек сразу. А вот дар Гитлера сбоил, когда дело касалось евреев и цыган. А еще, как выяснилось, его воздействие ослабевало, когда фюрер концентрировался на одном человеке. Пытаясь сломать кого-то, он сам становился уязвимым.

И сегодня этим смогли воспользоваться наши.

— Предел дара, да? — шепчу я, а может, и не шепчу, не уверена, что могу говорить. — Это же все для этого, правда?

Может, не все, но последний этап этой партии точно был игрой нашей разведки. Они не могли упустить отличный шанс отправить в Фюрербункер человека, не входящего в ближайшее окружение Гитлера. Даже двух: меня и переводчика. Сам по себе он точно бы не прошел. А так смог дождаться, когда фюрер сконцентрируется на мне, забрал оружие у охранника и пристрелил обоих. Правда, я не совсем поняла, зачем меня решили предупредить. Знали, что это даст силы бороться?

Ладно, вот это точно можно выяснить позже. Сейчас главное узнать, как сбежать из проклятого бункера и не собирается ли наш разведчик зачистить меня как свидетеля. И сползти наконец с дивана! А то мне сейчас паршивее, чем после вчерашнего допроса.

Пока я пытаюсь подняться, переводчик стирает с пистолета отпечатки пальцев и протягивает мне руку:

— Ольга, постарайтесь встать. Не бойтесь! Сейчас мы с вами покинем бункер, и я доставлю вас в безопасное место. Оттуда вас переправят домой.

Кое-как поднимаюсь с дивана, хватаюсь за голову — ощущения такие, словно я пила три дня — на секунду закрываю глаза, и меня тут же подхватывают под локоть. Осторожно, но цепко.

— Ольга, нам нужно уходить. Сейчас здесь будет людно.

Да, точно. Сейчас сюда сбегутся нацисты, Ева Браун, овчарка. Хотя, может, и не сбегутся. Читала я, какая была атмосфера в Фюрербункере в последние дни войны. Если Гитлер уже написал завещание, они все только этого и ждут.

— Предлагаю потратить минуту и обставить все так, словно они с любимым охранником покончили жизнь самоубийством!

Эпилог

Удивительно, но мы с «переводчиком» выбираемся из Фюрербункера без происшествий. Стычка с личным адъютантом Гитлера, который, оказывается, караулил у двери, не в счет — только он открывает дверь, как я от стресса превращаю его в мумию. Нам удается запихнуть тело в шкаф, так что общему плану «изобразить суицид» это не мешает.

Больше никто к Гитлеру не собирается, поэтому мы покидаем бункер через выход со стороны сада Рейхсканцелярии. О часовом уже позаботились, и мы выбираемся к своим.

Бои за Берлин еще не закончились, и несколько дней я провожу в ставке генерала Чуйкова. Отдыхаю, общаюсь с военными и с немногочисленными гражданскими, и, конечно, прохожу все положенные проверки на лояльность: рассказываю все, кроме того, что я не из этого мира, и отвечаю на положенные вопросы. Много времени это не занимает, обращаются со мной уважительно, и я не вижу смысла выделываться. Надо так надо.

Когда товарищи убеждаются, что меня не перевербовали, я прошу передать весточку Степанову — и тут выясняется, что ему уже все известно.

Вернувшийся из Берлина «переводчик» передает, что ему поручили ввести меня в курс дела, и рассказывает, как все было.

Меня искали с самого начала, но это было непросто. Когда полиции удалось расколоть фрицев, участвовавших в похищении, след Георгия Николаевича уже затерялся. То, что меня хотели взять живой, внушало надежду, но не слишком-то облегчало поиски. Наши предполагали, что меня запихнули в концлагерь, но не знали, в какой именно. Степанов подозревал Освенцим и требовал, чтобы проверили спешно сворачивающего исследования «доброго доктора» Менгеле, еще кто-то склонялся к Флоссенбюргу, но изучить все сразу, не ставя под удар агентурную сеть, не представлялось возможным. Но тут пришли новости по линии наших резидентов в гестапо — нескольких высокопоставленных нацистов, схваченных за участие в заговоре против Гитлера, отправляли смотреть на какую-то пленную русскую женщину. Это стало зацепкой. Но не успели разведчики передать в Москву, что меня держат в тюрьме Плетцензее, как выяснилось, что фюрер потребовал меня к себе.

Для чего? Нацистская Германия проигрывала одну битву за другой, и Адольф Гитлер постепенно терял связь с реальностью. Вместо того, чтобы бежать или договариваться с союзниками, он принялся искать супероружие, способное переломить ход войны. И я должна была ему в этом помочь.

Почему меня не доставили к нему сразу? Сработала хваленая немецкая обстоятельность: «подозрительную девицу» неделю промариновали в тюрьме, то выясняя, нет ли тут подвоха, то пытаясь расколоть своими силами, без привлечения фюрера и его дара. Есть подозрения, что ответственный за это Гиммлер специально затягивал дело, пока вел сепаратные переговоры со странами антигитлеровской коалиции.

Но Гитлер настоял на своем так невовремя, что меня отправили к нему на следующий день после финального «опознания».

Наши не могли упустить такой шанс. Теряющий рассудок фюрер оставался сильнейшим ментальным магом Третьего Рейха, он оставался опасен, даже запертый в бункере. Все знали, что пока фюрер жив, о сдаче Берлина не может быть и речи — немцы, и военные, и гражданские, не смогут игнорировать его прямой приказ и будут сражаться до последней капли крови. А это тысячи, тысячи лишних жертв.

Интерес Гитлера к «женщине из будущего» делал его уязвимым, а то, что я делала вид, что не знаю немецкий, давало шанс отправить в бункер еще одного человека. Вот только времени на планирование операции было критически мало, пришлось рисковать — и мной, и агентом, внедренным в качестве переводчика.

Детали операции держали в секрете, чтобы избежать утечки. Да и планировалось это так быстро, что времени согласовать детали операции с «центром» почти не оставалось. Ввести меня в курс дела тоже не успевали, только предупредить. Да что там! Внедренный в абвер агент буквально рисковал жизнью, чтобы передать мне то короткое сообщение в душевой. Дать понять, что я не одна. Ведь именно это было единственным требованием Степанова, когда его поставили в известность, что из меня должны сделать наживку.

«Да, я согласен. И Оленька тоже согласится, она же здесь именно для этого. Нет, я не могу объяснить подробнее, вам не положено это знать. Единственное, я не хочу, чтобы она считала, что ее бросили на амбразуру одну».

План был рискованным. Дар фюрера мог выжечь мне сознание, оставить безвольной куклой. У «переводчика» могло не получиться забрать у охранника Гитлера оружие. А еще не факт, что он сумел бы пустить его в ход — для этого требовалось, чтобы фюрер полностью сосредоточился на мне.

Что чувствовал в эти минуты Степанов? Еще не знаю, решусь ли я спрашивать, и захочет ли он отвечать. Но что я знаю точно, так это то, что я в любом случае поступила бы так же. Пошла бы в бункер, заглянула бы в глаза смерти и сделала все возможное, чтобы отправить Адольфа Гитлера на тот свет и хоть немного приблизить победу своей страны.

Но сегодня это не важно, потому что все обошлось. Фюрер мертв. Солдаты прекратили сопротивление на следующий день после смерти Гитлера. Союзники готовят документы о капитуляции Третьего Рейха, и послезавтра Алексей Второй прибывает в Берлин.

Мы встречаем императорский самолет на аэродроме Темпельхоф. Его величество спускается по трапу в сопровождении охраны, цепким взглядом осматривает встречающих: и наших, и представителей «принимающей стороны». Я стою даже не во втором, в третьем ряду, но, кажется, на доли секунды ловлю предназначенный мне короткий кивок и быструю улыбку.

А потом откуда-то из толпы сопровождающих Алексея Второго лиц выныривает Степанов: уставший с дороги, взъерошенный, напряженно осматривающий встречающих.

Я поднимаю руку, и светлость шагает ко мне. И та минута, когда он обходит незнакомых людей, даже не глядя на лица, не видя никого перед собой, кажется бесконечно-долгой.

А когда он наконец-то оказывается рядом, остальной мир исчезает. Аэродром, самолет, трап, далекие правительственные здания — все уходит на второй план.

Остается лишь светлость, его глаза, прозрачные, как горная вода, его руки, обнимающие меня, его губы, скользящие по моему виску.

— Знаете, Оленька, я… — Степанов чуть отстраняется, заглядывает мне в лицо, — я так давно не видел вас с синяками!

Светлость ловит мой недоуменный взгляд, с улыбкой протягивает руку к щеке, очерчивает контур живописного желто-зеленого фингала на пол-лица. Прикосновение кажется легким, почти невесомым. Он очень боится причинить боль.

— А! Михаил Александрович, это не синяк! Вернее, это не от удара, а после личного общения с фюрером. Как-то он неудачно на меня тогда посмотрел.

— Ужасно неудачно, Оленька!

Светлость снова обнимает меня, гладит. Шепчет, что у него от этих моих синяков ностальгические воспоминания на тему Горячего ключа. С улыбкой прижимаюсь к нему, опускаю голову на плечо. Плевать, что вокруг люди — они, наверно, на императора смотрят, а не на нас.

Я расслабляюсь в объятиях любимого человека, отдаюсь ощущению безопасности и тепла, смеюсь, расспрашиваю о чем-то, рассказываю что-то в ответ. Гитлер? Немцы? Продажные секретари? Светлость шепотом просит прощения за то, что лихо так разрешил использовать меня в операции, я отвечаю, что хотела именно этого. Потому что если я не для этого здесь, то для чего?

Что потом? Мой сын, Саша? Славик? Никитушка Боровицкий? Новорожденный наследник императора и Илеана Румынская? Мы говорим обо всем, и спохватываемся, лишь когда понимаем, что остальные где-то совсем далеко и вот-вот разойдутся.

— Пойдемте, Оленька. Его величество хочет, чтобы мы с вами присутствовали на церемонии. Кстати, а вы уже решили, чем займетесь после войны? Будем откровенны: я хорошо вас знаю и сомневаюсь, что вас устроит просто жить и быть матерью моих детей. Вы обязательно захотите большего. Или уже хотите?

Я беру светлость под локоть и улыбаюсь. План? Конечно, как же без этого?

— Ну, сначала я хочу убедиться, что война кончилась. Потому что там, вроде как, остается проблема с японцами. А потом… — говорить об этом почему-то становится неудобно, неловко, — да. У меня есть мечта. Не только для себя, а для всех нас, всей страны.

Я запинаюсь, и светлость поворачивается, чтобы серьезно взглянуть мне в глаза:

— Так что же это, Оленька? Я вас слушаю.

— Знаете, я… никогда об этом не говорила, но, если не брать в расчет всякие мелкие бытовые вещи, воспитание детей и так далее, то я хочу заняться космической программой. Ее свернули лет десять назад, но я считаю, что это дело никогда не поздно возобновить. В послевоенные годы у нас, конечно, не будет на это денег, но…

Я говорю и подсознательно жду, как светлость скажет, что космос плохо сочетается с магией — но вместо этого в прозрачных глазах Степанова мелькает тень облегчения. Словно он до последнего ждал плохого.

Чего? Что я исчезну из этого мира, уйду вслед за Гитлером?

Да как же! У меня же есть светлость, ребенок, Славик, сестренки, Его величество, Илеана, наследник, остатки народовольцев, сомнительная семейка великих князей, перманентно наглеющая иностранная разведка и много, много других важных дел.

— А знаете, Оленька, космическая программа — это амбициозно. Но вы ведь займетесь этим не сами? — мягко улыбается светлость, поймав мой взгляд. — Я уже видел, как вы это делаете. Дважды.

— Конечно! Я что, похожа на инженера? Я собираюсь найти человека, который все сделает. Его зовут Сергей Павлович Королев.

— Что ж, Оленька, на этот раз хотя бы никто не скажет, что вы собираете гарем из Михаилов!

Светлость смеется, и я сама уже не могу удержаться от улыбки. Бросаю взгляд в сторону делегации, и, убедившись, что император остановился с кем-то там пообщаться, тянусь к Степанову. Обнимаю его, привлекаю к себе, прижимаюсь губами к губам. Целую не закрывая глаза, не отказывая себе в удовольствии понаблюдать, как в прозрачных глазах Степанова загораются теплые искорки счастья — за секунду до того, как он опускает веки и отвечает на поцелуй.

Космическая программа? Так почему бы и нет? Я знаю, что будет непросто, и нас со Степановым ждет много работы.

И еще больше — счастливых дней впереди.