"Фантастика 2026-24". Компиляция. Книги 1-25

Пролог

– Видел я эту Ольгу Черкасскую. Мила, но не настолько, чтобы убивать из-за нее британского дипломата.

Я застываю в Саду Зимнего Дворца, в десятке метров от центрального фонтана, и прислушиваюсь к голосам. Двое мужчин на скамейке чуть впереди любуются на фонтан и сплетничают, как две старые бабки. Меня не видят, но ветер сносит голоса как раз в нужную сторону. Один точно знаком: вчерашний знакомый, молодой князь, недавно вступивший в права главы рода после отца. Фамилия вроде бы Воронцов. Лет ему двадцать пять, темные волосы, темные глаза, светлая кожа, брови вразлет, нос с горбинкой. Ну я это по памяти, потому что с моего ракурса видна только спина в модном коричневом пиджаке.

– А где вы видели княжну Черкасскую, друг мой? – интересуется вторая старая бабка, то есть второй любитель посплетничать. Совсем незнакомый.

– Сегодня утром, на похоронах Джона Райнера. Мила, говорю же, но я бы из-за такой не стрелялся. Или стрелял бы в воздух. Но ехать в Сибирь из-за бабы!..

– С лица воду не пить, – со знанием дела возражает молодой князь. – Откуда нам знать, в каких позах она…

Ах, «в каких позах»! Сил моих больше нет. Шагаю вперед, вскидываю руку к фонтану. Вода отзывается, послушная дару, тянется вверх. Так, отлично, но этого мало. Сейчас мы чуть-чуть наберем водички, сделаем шарик диаметром с метр, а эти шутники пусть пока обсуждают выдуманные подробности моей личной жизни. О, заметили, надо же! Насторожились!

Дворяне вскакивают со скамейки, вот-вот начнут оглядываться. Пора! Водный шар вылетает из чаши фонтана, врезается в наглые морды, сбивая с ног. Воронцов с товарищем не успевают поставить защиту и падают, вода расплескивается вокруг большой лужей. Одежда промокает насквозь, и прилично одетые дворяне стремительно становятся похожими на пьяных бомжей. Все, теперь можно идти. Бить морды не будем, сегодня я уже исчерпала лимит.

Прохожу по парковой дорожке мимо пытающихся подняться на ноги молодых людей и нежно здороваюсь:

– Доброго дня, Алексей Юрьевич!

– Княжна! – кричит вслед Воронцов. – Это безобразие!..

Разворачиваюсь на каблуках:

– Безобразие – это то, что вы, двое, сплетничаете посреди парка, а не в спальне!

В лицо молодого аристократа бросается краска. Ореховые глаза темнеют, на скулах появляются желваки. Он выглядит так, словно перестал обтекать в прямом смысле и начал в переносном.

– На что это вы намекаете?! Не были бы вы дамой!.. – Воронцов стаскивает промокшую перчатку с руки. – Я глава рода, и мне не пристало драться ни с вами, ни с господином Степановым…

– Она тоже глава рода, – вполголоса замечает его мокрый друг, жгучий смуглый брюнет.

Вызывать на дуэль может только равный, поэтому глава рода дерется только с другим главой. Единственное, драться с женщиной принято только с помощью дара, а мужчины могут выбрать между магией и пистолетом. Так что советчик прав.

Но Воронцов все равно бросает в его сторону уничижительный взгляд. Потом такой же – в мою. Ах, вы посмотрите, какие же мы вспыльчивые! Как укладывать меня в постель к его светлости, господину Степанову – хотя я там не была ни разу – так пожалуйста, а как отвечать за свои слова, так извините! А то, что я предложила ему сплетничать в спальне с дружком, так не надо быть таким впечатлительным.

Да, тут к шуткам на эту тему в двадцатом веке относятся по-другому, мне было неприятно. Меня обсудили, светлость обсудили, да еще и напомнили про его предстоящую ссылку из-за этой проклятой дуэли. Прибила бы!

– Ольга Николаевна, я требую извинений за ваши слова и… это!

Воронцом окидывает взглядом свой насквозь промокший костюм, и чернявый приятель успокаивающе опускает руку ему на плечо. Демонстративно хмыкаю при виде этой картины:

– Обойдетесь. Хотите сатисфакции – присылайте вызов, или решим все вопросы сейчас. Я хоть и дама, но никогда не отказываюсь от драки.

В глазах мокрого Воронцова загорается недобрый огонек.

На секунду мне кажется, что Воронцов сейчас нападет. Я даже тянусь мысленно к фонтану, чтобы набрать оттуда водички.

– Дар земли! – призывает к благоразумию друг. – Посреди царского парка!..

Ну да, это не водичкой плеснуть. Если Воронцов маг земли, за нашу дуэль он тут, в парке, все перепашет. Битва двух магов с даром по стихийному типу похожа на игру в перетягивание каната, только наоборот: надо толкать. У меня будет водяной щит, а у него – земляной, а там кто пересилит!

Но парк после этого, боюсь, придется обустраивать заново.

Дворянчик, очевидно, приходит к тому же выводу, потому что обещает:

– Я пришлю секундантов.

– И я, – поддерживает его приятель.

Мне даже не хочется уточнять, глава рода он или нет. Просто киваю и ухожу прочь из парка. Я не собираюсь прятаться ни за род, ни за титул, ни за то, что я дама. Сила дара не зависит от пола или возраста, если не считать совсем уж необученных молодых магов.

Я была такой же еще несколько месяцев назад. Но сейчас вроде ничего, занятия с репетиторами и дуэли дали результат. Впрочем, в дуэлях между стихийниками как раз решает не умение, а сила дара. Но в Российской Империи это самый распространенный тип дара, так что с другими магами я и не сражалась. Следом идет дар по металлическому типу, а остальное встречается гораздо реже.

Честно говоря, для меня все это еще не совсем привычно. Прошло три месяца, как я из своего двадцать первого века оказалась в двадцатом, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Но это совсем не тот тридцать восьмой: здесь не было революции и, соответственно, СССР, на троне сидит император Алексей Второй. Дворяне владеют магией, что накладывает свой отпечаток на социальное и технологическое развитие этого мира.

Когда я погибла в свое мире, мне было чуть за сорок. Я открыла глаза в теле двадцатилетней княжны Ольги Черкасской, задохнувшейся во время пожара. Стала осваиваться в новом мире, получила магический дар – старая Ольга была его лишена – возглавила угасающий, лишенный других наследников княжеский род Черкасских, взяла под опеку младшего брата. Сейчас вот приехала в Петербург устраиваться на учебу. Старая Ольга пропустила все сроки из-за того, что дар не открылся в положенные шестнадцать, и даже вместо гимназии была на домашнем обучении, а я сейчас стараюсь нагнать.

Правда, до поступления пока не дошло. То есть документы я отдала и жду. Но мороки хватает и без этого – я в дуэлях как в шелках.

Может, и не стоило нарываться, только я, провинциальная княжна из далекого Горячего Ключа, пока не пользуюсь уважением местной аристократии. Все эти ехидные улыбочки за спиной, едкие шепотки, намеки на то, каким местом я зарабатывала переезд в Петербурге и как в этом процессе участвовал светлейший князь Михаил Александрович Степанов, с которым я познакомилась летом – в литературе это называется «свет не принимает». Не считают равной ни по положению, ни по воспитанию.

Мне, на самом деле, плевать, кто там морщит носы. Но пусть привыкают, что нужно отвечать за свои слова. Так что за эти дни я уже несколько раз била морды, обливала дворян водой и, соответственно, получала вызовы на дуэли. В коллекции уже целых три штуки! Но я не вижу в этом проблем. До смерти в Петербурге дерутся редко, хорошим тоном считается щелкнуть по носу сопернику магией. Я планирую делать это до тех пор, пока со мной не начнут считаться.

– Княжна Ольга Черкасская? – на выходе из парка ко мне обращается рыжий молодой человек в университетской тужурке. Незнакомый, с решительным выражением лица и едва уловимым иностранным акцентом. – Княжна, я стоял далеко, и мне показалось, что вы явились на похороны Джона Райнера в белом!

– Именно так я и пришла.

Специально пробежалась по лавкам и купила белое платье, туфли и такую же шляпку, чтобы выразить отсутствие почтения. У меня были свои счеты с Джоном Райнером: из-за него мы со Степановым едва не погибли в Горячем Ключе. Список претензий светлости к британскому дипломату был еще шире. Узнать о настоящих намерениях Райнера нам так и не удалось. Почему он пытался избавиться от Степанова? Хотел, чтобы на его месте в Министерстве дворцового ведомства оказался нужный человек? Или этого было лишь частью другого, более масштабного плана?

Так или иначе, дипломат спешно засобирался на родину. И тогда, в последний день в Петербурге, светлость вызвал его на дуэль и застрелил с тридцати шагов. Сам Степанов получил легкое ранение в руку, выволочку от императора из-за разгоревшегося дипломатического скандала и пятилетнюю ссылку в какой-то крошечный городок на Урале.

Сегодня светлость должен убраться из Петербурга, если не хочет получить вместо ссылки тюрьму. Может, из-за этого я тоже настроена не слишком-то дружелюбно. Наши отношения со Степановым ужасно далеки от того, что нафантазировали Воронцов с приятелем.

Но терять друга тоже нелегко.

– Княжна, вы вообще понимаете, насколько это было неуместно и… – бормочет молодой человек, судя по виду, студент. – Это выглядело как насмешка!

О да. Светлость тоже так сказал, когда увидел меня на этих похоронах. Но интонации, конечно, были другие.

– Молодой человек, это не ваше дело, – твердо говорю я, снова ускоряя шаг на выходе из сада. – Если имеете ко мне какие-то претензии, могу предложить дуэль…

– Имею. Защищайтесь!

Глава 1

Молодой человек одним гибким движением перетекает в боевую стойку. Я быстро осматриваюсь: мы вышли из Сада Зимнего Дворца в сторону Дворцовой набережной, впереди Нева. Тянуться к ней быстро и легко. Собственно, именно это и делает безымянный студент – я вижу, как его глаза чуть голубеют, а вода в реке отзывается, послушная движениям ловких пальцев. Надо же! Водный маг, как и я! И, очевидно, так же любит нарываться. Впрочем, если это иностранный студент, он может не видеть в драке почти у самого Зимнего ничего особенного. Хотя тут логичнее, наоборот, депортации бояться, не знаю. Странный господин, в общем.

Тоже тянусь к воде… только плещущаяся в граните Нева далековато, а воду еще нужно привести сюда. Собрать водяного элементаля и заставить его приползти, куда надо. И только потом нападать на противника!

Это время, но можно и по-другому. Легко шагаю вперед, чтобы сократить дистанцию и выписать студенту по морде... но меня отвлекают.

– Ольга Николаевна, вот вы где!

Вижу, как со стороны Зимнего бежит толстенький мужичок в картузе и костюме из темно-зеленой ткани – официальном мундире Дворцового ведомства. Я его знаю, это Георгий Николаевич, секретарь Степанова.

– Вот вы где! Михаил Александрович послали-с, сказали, что-то вас долго нет! Наверно, вы уже с кем-то деретесь!

Проницательность светлости меня не удивляет. Пожимаю плечами и говорю, что уже заканчиваю. Студент шипит про вызов и секундантов и гордо удаляется куда-то в сторону Адмиралтейства.

Георгий Николаевич от комментариев воздерживается, но провожает молодого человека тяжелым взглядом. А вообще секретарь добрый, улыбчивый, симпатичный. Чуть старше светлости, хотя на вид и не скажешь: Степанову тридцать пять, но он долго болел и выглядит старше, а Георгию Николаевичу сорок два, и он как тот самый румяный пирожочек.

– Прицепились, сил нет, – вздыхаю я. – Вот этот, последний, он сам, первый ко мне полез. Ему показалось, что на похоронах Райнера я недостаточно убедительно выражала отсутствующие соболезнования.

Секретарь качает головой и ведет меня в Зимний. Не с главного входа, конечно: сотрудники Министерства императорского двора, оно же Дворцовое ведомство, так не заходят. По пути спрашивает, не потерялся ли пропуск – на бланке, с подписью министра, все серьезно. Проверяю – все хорошо.

Мы обходим высокую ограду сада, идем к красно-коричневой громаде Зимнего дворца, заходим через неприметную дверь, нас быстро обыскивают и проверяют пропуска.

Кабинет светлости на второй этаже, в углу. Секретарь входит без стука, тут так принято.

И вот, пожалуйста, светлейший князь Михаил Александрович Степанов, заместитель министра Дворцового ведомства. «Бывший лучший, но опальный стрелок», как пел, вернее, как будет петь Высоцкий. Светлые волосы, глаза голубые и настолько светлые, что кажутся почти прозрачными, неопределенного возраста, от тридцати до пятидесяти на вид (я только месяц назад узнала, сколько ему на самом деле), болезненная худоба, ходит с тростью после хронического отравления мышьяком.

И он весь в документах: просматривает, спешно вносит резолюции, раскладывает по стопкам, чтобы отдать в работу уже другим людям. На столе уже никаких личных вещей, все собрано. Да, еще дорожный чемодан на полу – светлость поедет на вокзал сразу с работы. Собственно, поэтому он и отправил за мной секретаря – беспокоился, что не успеет попрощаться. Все-таки пятилетняя ссылка есть пятилетняя ссылка.

Да, вчера я заикнулась, что на Урале тоже есть университеты. Степанов посмотрел на меня долгим печальным взглядом и сказал, что будет рад, если я приеду, только не стоит менять на это будущее в Петербурге. Потому что у меня еще Славик и сестры, и нужно их тоже как-то устраивать. Нерационально.

Светлость не выглядел таким расстроенным даже тогда, когда давал мне длинный список инструкций на случай, если Райнер, стреляющий первым, его пристрелит.

Впрочем, сейчас он слегка отошел и даже улыбается. А я успела набрать дуэлей, как Д’Артаньян.

– Ольга Николаевна, – Степанов встает и тепло улыбается при виде меня, – я сейчас тут закончу, и нужно будет ехать на вокзал. Пожалуйста, присядьте пока вон туда.

Сажусь на стул для посетителей рядом с маленьким приставным столом. Взгляд падает на какие-то рисунки: Эрмитаж и весь комплекс Зимнего в разных цветах. Перекрашивать собрались?

– Да, вот принесли наконец-то, – отвечает светлость, отвлекаясь от документов. – Дождались последнего дня и притащили, деятели. Взгляните пока, там есть хоть какие-нибудь человеческие цвета? А то представляю: возвращаюсь через пять лет, а Эрмитаж покрашен в лососевый. Ужас.

Понимающе улыбаюсь. Помню, как я в первый раз увидела Зимний дворец: огромное здание, изящные окна, колонны… и все это красно-терракотового, почти кирпичного цвета. Да что там говорить! Который день в Петербурге, но до сих пор не привыкну.

Всю мою сознательную жизнь Зимний был нежного голубовато-зеленого цвета с белыми окнами и колоннами. А тут внезапный кирпичный сплошной полосой, ужас. Даже колонн не оставили! Я уже потом узнала от светлости, что по проекту Растрелли Зимний был желто-белый, а вообще окраска менялась. В красно-кирпичный дворец покрасили уже при Николае Втором, в целях экономии, и все никак не поменяют. Для этого создана целая комиссия, но мнения у ее членов сходятся только в одном – хуже уже не будет. Но надо-то лучше!

– Возвращать тот цвет, что был при Растрелли, не хочет император, – рассказывает светлость, пока я рассматриваю зарисовки. – Красная и охряная гамма не нравится моему министру. Главный архитектор Петрограда за фиолетовый цвет готов убивать. И они приносят это мне в последний рабочий день! Рассчитывают, видимо, что я уберусь из Петрограда и меня не успеют растерзать. Вот какой вы хотите цвет? Выберете наугад.

– Хотите переложить на меня ответственность за неправильный цвет дворца? Извольте: я хочу бирюзовый, он будет отлично смотреться. А колонны, окна и все остальное надо сделать белыми. Логично, если Зимний Дворец будет в холодной цветовой гамме.

Светлость с улыбкой встает из-за стола, берет эти чертежи и делает там пару отметок. Расписывается и убирает в стопку к остальным, как я понимаю, просмотренным документам.

– Будет забавно, если комиссия его и выберет. Только это расходы, Ольга Николаевна. Такой цвет дороже в обслуживании, чем терракотовый.

Он улыбается, спокойно и мягко, а потом снова берется за документы.

– Пожалуй, я знаю, где сэкономить, ваша светлость. Надо перестать белить Московский Кремль.

– Правда? А почему вы так думаете? Нет-нет, не волнуйтесь, вы меня совсем не отвлекаете, Ольга Николаевна.

Да пожалуйста. Мне даже нравится сидеть в кабинете у светлости и что-то рассказывать, пока он просматривает документы. Можно даже про ссылку не вспоминать, минут пять хотя бы.

А красный Кремль я видела… да, во сне. Мне снилось, что я гуляю по Москве, и Кремль был красным. А еще…

– Очень любопытные вещи вам снятся, княжна.

Светлость встает, а я оборачиваюсь и тоже вскакиваю. Вот он, минус работы в Зимнем – в любой момент может зайти высокое начальство. Слишком даже высокое. С какими-то документами в руках, значит, явно по делу. Я уже собираюсь деликатно оставить их со светлостью наедине, но император говорит:

– Задержитесь, княжна.

И в голове сразу вспыхивает любимая цитата из фильма «Семнадцать мгновений весны».

Глава 2

Когда Российская Империя стояла на грани революции, и Николай Второй, подписывая отречение, отказался от престола в пользу сына, царевичу Алексею было тринадцать. Пять лет страной правил регент. Февральской и Октябрьской революции не случилось, но Первая мировая война затянулась еще на три года.

Что я знаю про Алексея Второго? Сейчас царю тридцать четыре, он женат и имеет троих дочек. Все еще страдает от гемофилии, вынужден опасаться любого случайного пореза или ушиба. Не любит Царское село, предпочитает жить в Зимнем Дворце, изредка выезжая в Петергоф. Алексей Второй – это реформы без потрясений, мелкие конфликты без глобальных войн, умеренность и во внутренней, и во внешней политике. И все тот же вопрос наследника – сыновей у него еще нет.

Нам со светлостью император коротко кивает. Бросает взгляд на часы. Степанов рассказывал, что у него это любимый жест – словно надо жить быстро, иначе ничего не успеешь. Но это только в быту, в государственных делах царь осторожен.

– Британские коллеги требуют вашу голову, Михаил. Им не понравилось, что вы вызвали сына Освальда Райнера на дуэль по какому-то вздорному поводу, а затем хладнокровно застрелили.

– Вовсе не хладнокровно, я нервничал, – чуть улыбается светлость.

Снова взгляд на часы и небольшая пауза, видимо, чтобы Степанов подумал о своем поведении.

Особого сожаления на лице светлости не наблюдается. Прощаясь со мной перед дуэлью, он сказал: дело даже не лично во мне. Я просто не могу позволить, чтобы они решили, что вот так с нами можно. Что кто угодно может приезжать к нам, убивать и спокойно уезжать, прикрываясь дипломатическим статусом.

Про то, разговаривал ли он с императором, Степанов не упоминал. Но сейчас мне кажется, что да. Поговорил и получил ответ вроде «а что мы сделаем, нет тела – нет дела». То есть «ваши обвинения недостаточно серьезны, чтобы привлечь дипломата, обладающего соответствующим иммунитетом, к ответственности, и не получить при этом международный скандал».

Алексей Второй смотрит на Степанова с легкой иронией. Словно на подчиненного, который накосячил и получил заслуженный втык. И светлость улыбается как этот же подчиненный: все понял, принял и осознал.

Сказала бы я, что думаю об этом после, но очень не хочется выглядеть истеричной дурой. Поэтому я молчу.

– Напомните, Михаил, куда я вас там сослал?

– В Ирбит.

– Прекрасный город. Увы, поездку придется отложить до следующего раза. Вы поедете в Бирск, это в Уфимской губернии. Можете не сдавать билеты, вам по пути. Пять лет ссылки – слишком долго, тем более с вашим здоровьем. Я заберу вас через год, когда все немного уляжется. Теперь то, для чего вы едете. Возьмите материалы, ознакомитесь по дороге. Знаете, кто такой Григорий Распутин?

Ну, это даже я знаю. Только я думала, что он давно умер. В моем старом мире Распутина убили еще до революции!

А в этом мире он внезапно жив, но сослан на Урал без права возвращения в Петербург. Последние десять лет он живет в Бирске. За ним, конечно, присматривают, и донесения поступают самые радужные. Только сейчас императору захотелось увидеть реальную картину того, что там у него происходит.

– Княжна, вижу, у вас есть вопросы, – внезапно говорит император.

Степанов кивает мне с ободряющей улыбкой: все в порядке.

– А что не так с Распутиным? Я слышала…

– Что он был любимцем царской семьи? Да, родители были к нему привязаны. Но на самом деле это паук, плетущий паутину в тени государевого трона.

Четко, резко, без попытки скрыть неприязнь. И без какой-то игры. Но меня все равно накрывает легким ощущением нереальности. Что я общаюсь с императором. Что мы обсуждаем старца, которого должны были отравить пирожными, застрелить и утопить давным-давно. И сколько ему вообще лет?

– Почти семьдесят, если не путаю, – отвечает светлость, и я понимаю, что случайно задала этот вопрос вслух. – Я все понял, Ваше Императорское Величество. Только я плохо втираюсь в доверие, и это может быть подозрительно.

– Возможно. Но у вас, Михаил, уже есть определенный кредит доверия – вы же убили старшего сына Освальда Райнера, а Григорий Ефимович его ненавидит.

Царь смотрит на часы. Потом на меня:

– Княжна, я помню, что подписывал вам Высочайшее дозволение на обучение в любом учебном заведении страны. Настоятельно советую поступать в Бирск. Это не обязательно, но вы можете пригодиться.

Я киваю, проглотив слова, что втираюсь в доверие еще хуже светлости. И еще десять минут слушаю, как император инструктирует Степанова насчет Распутина: как именно нужно себя вести и чего опасаться.

Конкретных указаний для меня пока нет. Его Императорское Величество говорит, что мое присутствие в Бирске нужно скорее для того, чтобы подтвердить версию «Степанов и Райнер не поделили женщину». Ну и немного для того, чтобы встряхнуть там всех, как в Горячем Ключе. Но ехать вдвоем это слишком демонстративно, и будет лучше, если я дождусь начала учебного года.

Прощаясь со светлостью на вокзале, я все вспоминаю последние слова императора. Такая, знаете, вдохновляющая прощальная речь про паука в паутине и горящую свечу: свеча сожжет паутину или погаснет, но он, император, хочет подстраховаться и отправить туда шашку с динамитом.

Визуалы. Зимний дворец

А вот, дорогие друзья, так поразившая Ольгу расцветка Зимнего Дворца в первые два десятилетия XX века. В этом мире она сохраняется вплоть до 1938 года

Иллюстрации журнала "Культурная столица" из статьи "Цвет фасадов Зимнего дворца"

Зимний Дворец на картине Кустодиева "Демонстрация на площади Урицкого", фото с сайта Русского музея

Зимний дворец на картине Авилова М.И. "Взятие Зимнего дворца в октябре 1917 года"

Для сравнения: современный вид, фото с сайта Эрмитажа

Глава 3

Спокойной жизни в Петербурге хватает недели на полторы. Мы со Славиком и Марфушей снимаем квартиру и таскаем брата по всем врачам, которых только можем найти. Прогноз позитивный: дар есть, но слабый и скрытый. Какого типа, непонятно, но, предварительно, что-то стихийное.

Брат вдохновлен и напуган одновременно. Он прекрасно помнит, что скрытый дар вытаскивают с помощью стрессовой ситуации: мага воздуха скидывают с высоты, мага воды топят, мага земли закапывают, а когда, например, у меня подозревали дар огня, пришлось хвататься за раскаленные угли. Семнадцатилетний Славик не отличается героизмом. Да, он хочет настоящий дар вместо своего фальшивого, но желательно без прижигания углями или закапывания в землю.

Кроме хлопот со Славиком приходится возиться с учебой – забирать документы, пересылать их в Уфимскую губернию – и драться с толпой оскорбленных. Их набирается целых пятеро, не считая сомнительного иностранного студента – и это притом, что вызвать на дуэль главу рода может только другой глава рода. Степанов рассказывал, что сейчас их много таких, молодых и горячих – отец того же Воронцова погиб во время теракта три года назад.

Двое дуэлянтов получают свою сатисфакцию, добровольно-принудительно искупавшись в Грибоедовском канале. Вылезают мокрые, но не сказать чтобы очень злые. Остается ощущение, что меня просто прощупывали. Возможно, хотели ткнуть носом, как котенка, но не собирались всерьез причинить вред.

Еще трое, включая Воронцова, никак не могут определиться с временем и местом дуэли. Присылают секундантов по второму, третьему кругу, пока я не решаю плюнуть на все пожелания и не назначаю всем у моего дома. Не придут – их проблемы. Придется, значит, ждать следующего оскорбления.

За всеми этими хлопотами как-то забывается прощальная улыбка светлости, его просьба слать телеграммы на Главпочтамт и обещание позвонить мне, как только будет возможность. Спустя три дня после его отъезда получаю телеграмму, что он добрался, и все хорошо, в ответе рассказываю про Славика и моих дуэлянтов – и наступает недельная тишина.

Что можно успеть в чужом городе за неделю? Особенно когда твое задание звучит как «присматривайтесь»?

Я понимаю, что серьезно недооценила таланты Степанова, когда ко мне вдруг приходит маленький неприметный господинчик в сером костюме. Сначала становится в дверях, нервируя квартирную хозяйку, потом проходит в комнату и сухо рассказывает:

– Михаил Александрович в больнице, без сознания. Состояние тяжелое, Его Императорское Величество распорядился приобрести вам билеты. У десять минут на сборы, и я отвезу вас в аэропорт.

Коротко, четко, ясно. И страшно.

На языке вертится пара слов из нашего великого и могучего. Короткая и емкая характеристика уродов, добравшихся до Степанова в далекой Уфимской губернии. Но это потом – сейчас я хочу узнать подробности.

– Что именно с ним случилось?

– Сегодня утром его вытащили из петли.

Я все-таки выдаю парочку непарламентских выражений, пока бегу собирать вещи. И добавляю про то, как быстро его светлость обновил рекорд покушений. Неделя в Бирске! Всего неделя! Вариант, что он побежал вешаться сам, я даже не рассматриваю.

Усы неласкового гонца недовольно топорщатся, пока я собираюсь. Ничего полезного он не рассказывает. Телеграмму, где сообщили о случившемся, он даже не видел. Его дело – получить указания, причем даже не из первых рук.

Собравшись, набрасываю записку Марфуше и Славику, передаю через квартирную хозяйку. Как прилечу, постараюсь позвонить. Домашнего телефона тут нет, будем связываться через Главпочтамт.

Сумка, деньги, документы, немного вещей. Потом машина, аэропорт. Гражданская авиация в этом мире развивается чуть медленнее, но для императорской семьи все доступно. Ближайший аэропорт – бывший военный аэродром Шагол под Челябинском, потом нужно сесть на поезд до Уфы, и оттуда уже как-то добираться до Бирска.

Остаток дня и ночи комкаются в перелетах и переездах, и я уговариваю себя не нервничать.

Рассвет встречаю на железнодорожном вокзале – и с четким ощущением, что я о чем-то забыла.

Глава 4

Город Бирск – небольшой купеческий город в Уфимской губернии, в ста километрах от Уфы. Железной дороги, увы, тут нет, зато имеется здание вокзала, построенное в тысяча девятьсот седьмом году. Говорят, что через город планировали проложить железнодорожную ветку, соединив ту часть, которая идет через Самару, Уфу и Челябинск, с той, что идет через Казань. Там требовалось проложить около двухсот километров железной дороги, и местные купцы, скинувшись, построили здание для вокзала – но план поменялся, а пустующее здание отдали под школу.

Я узнаю об этом, пока добираюсь до города практически на перекладных. Рейсовым автобусом сначала до одной деревни, потом минут сорок иду пешком, и, наконец, доезжаю на попавшейся попутной машине до самого Бирска. Совершенно не представляю, какой марки, но явно зарубежной, как из безумно старых детективных сериалов. В автомобилях в этом мире я до сих пор не разбираюсь.

В общем, стоит мне пожаловаться на то, что без железной дороги неудобно, как словоохотливый водитель рассказывает историю про несостоявшийся вокзал. История любопытная и забавная, пусть мне и непросто поверить в то, что купцы могут скидываться на что-то превентивно и добровольно. Скорее всего, им сказали, что без вокзала железной дороги им не видать как своих ушей, вот и пришлось подсуетиться. Жаль даже, что я никогда не интересовалась Уралом – интересно было бы посмотреть, построили ее в нашем мире или нет.

– Какая интересная история! – говорю я. – А вы же местный? Из Бирска? Не скажете, в последнее время в городе не было каких-то происшествий?

Я тайно надеюсь услышать что-нибудь про подозрительные суициды приезжих столичных чиновников – но неожиданно получаю историю про маньяка.

– Девушки пропадают с марта прошлого года, – рассказывает водитель. – Первую жертву нашли в лесу избитой и изнасилованной…

Весной в Уфимской губернии холодно, в марте еще лежит снег. Следствие установило, что девушка умерла от переохлаждения. Полиция задержала ее бывшего возлюбленного с приятелем, они даже во всем признались, но дело развалилось в суде – экспертиза не нашла никаких улик. Дело было громким, об этом писали в газетах, подозреваемые заявили о пытках и даже получили какие-то компенсации. Но вскоре пропали еще две девушки, одна в июне прошлого года, вторая – в августе. Тело одной нашли закопанным в лесополосе, тело второй до сих пор не обнаружено. Еще одной девушке, говорят, удалось вырваться, но опознать насильника она не смогла. Иначе в газетах точно бы написали о его задержании!

– Какой ужас! – сочувствую я. – Бедняжки. Надеюсь, маньяка поймают!

Населения в Бирске не так уж и много, чуть больше двадцати тысяч человек, но надо же, свой маньяк! И это не считая Распутина, который и сам по себе как отдельный плюс к криминогенности обстановки. До «суицида» Степанова, ясное дело, им тут дела нет – масштаб не тот. Тут надо предметно расспрашивать тех, с кем он общался. По счастью, я знаю адрес светлости и фамилию дамы, у которой он снимает.

Но сначала, конечно, надо сходить в больницу и хотя бы взглянуть на него. Насколько все плохо? Я очень, очень надеюсь, что мне не придется рассматривать светлость в морге и вспоминать все его пожелания насчет похорон.

Больница почти в центре Бирска. Это комплекс из нескольких зданий разных годов постройки. Самое старое, кажется, еще прошлого века. Нужный корпус деревянный и двухэтажный, покрашен в зеленый – как будто специально для упокоения моих нервов.

Потому что пускать меня к светлости никто не желает. Доступ к нему закрыт по особому распоряжению главного врача! И все остальное тоже запрещено.

Чуть-чуть поругавшись с персоналом, я иду на второй этаж к этому главному врачу, повторяю свои вопросы и получаю короткие, исчерпывающие и совершенно неутешительные ответы:

– Могу я попасть к Михаилу Александровичу?

– Нет. Не положено.

– Тогда могу я хотя бы узнать, как он себя чувствует?

– Нет. Не положено.

– А он вообще пришел в себя? Или все еще без сознания?

– Не могу сказать. Не положено.

Сомнительной радости от того, что я добилась какого-то разнообразия, хватает ненадолго – меня выставляют из кабинета, а потом еще и провожают к выходу из больницы.

Я мрачно смотрю на двухэтажное здание, покрашенное зеленой краской, прикидываю, откуда удобнее залезать в окна – но отметаю эту мысль, решив не создавать проблем. Попробую выяснить, что со светлостью, через полицию, потом поговорю с квартирной хозяйкой, и, если ничего не выйдет, есть смысл поискать в этой больнице кого-нибудь посговорчивее. И только если совсем ничего не выйдет, полезу в окно, как домушник.

Глава 5

– Нормальный он был, – рассказывает пожилая квартирная хозяйка Степанова. – Тихий, спокойный. Никого не водил, не гулял. Придет вечером, сядет на веранду, читает. Одна морока, в пять, а то и в четыре утра уже встанет и ходит туда-сюда. А у меня сестра спит очень чутко.

– У него бывает бессонница.

Светлость как-то упоминал, что это – последствия отравления мышьяком. Бывают дни, когда он просыпается от боли и не может заснуть. Всегда можно наесться снотворного пополам с обезболивающим и лечь обратно, но это, мягко, говоря, не очень полезно для здоровья. Если в целом терпимо, то лучше просто пройтись и отвлечься.

– Михаил Александрович говорили, извинялись.

Маленькая, сухонькая, остроносая Евдокия Ильинична рассказывает, а я никак не могу отделаться от ощущения, что квартирная хозяйка похожа на старуху-процентщицу. Наличие сестры лишь добавляет сходства, и в какой-то момент мне даже мерещится призрак Раскольникова с топором.

Сестры живут в большом доме чуть ниже центра города, на улице Большой Сибирской. Половину дома с верандой и летней кухней они сдают уже лет десять. Для удобства устроен отдельный вход, но и общая дверь почти никогда не закрывается на замок. Светлость держал ее прикрытой и не ходил к хозяйкам без особой нужды, но на замках не настаивал.

– Щеколда-то с нашей стороны, – объясняет хозяйкина сестра, Лариса.

Сестре процентщицы, помню, было лет тридцать пять, а тут обоим за шестьдесят. Все дети давно обзавелись семьями и перебрались в Уфу, вот давно похоронившие супругов сестры и стали жить вдвоем.

Мне они, кажется, даже обрадовались. Степанов оплатил аренду за месяц, а сколько он пролежит в больнице и в каком состоянии вернется, неясно. Что делать с его вещами, когда пройдет срок? А что, если светлость выпишут, но он будет не в состоянии платить дальше? Не выгонять же больного на улицу! Но ведь они и не богадельня, чтобы собирать у себя всех сирых и убогих. Поэтому появление друзей и близких, и, особенно, платежеспособных друзей и близких, весьма кстати. Я заплатила еще за месяц, предупредив, правда, что сама жить тут не буду, и сообщила, что не позволю выписывать сюда светлость в плохом состоянии. Для лечения есть больницы, для реабилитации – санатории, но точно не съемные квартиры.

Избавленные от моральных дилемм сестры предлагают пожить у них, раз уплочено, и, получив отказ, на радостях зовут меня выпить чаю. Наливают, угощают баранками и, конечно, бурно обсуждают случившееся:

– Ой, хоть бы не умер! – всплескивает руками Евдокия, напоминая этим Марфушу. – Кому ж мы сдадим после висельника?

Меня так и тянет спросить, облегчит ли ситуацию криминал. Потому что я, конечно, не верю, что светлость мог полезть в петлю сам. Зачем? Устроить подарок неравнодушным народовольцам?

Но вместо вопросов я твердо говорю: обойдется. Обязательно обойдется, с ним и не такое случалось. Чего только стоит история с мышьяком! Но рассказывать мы ее, конечно, не будем.

– Евдокия Ильинична, а кто нашел светлость… Степанова? Вы?

– Я, – роняет Лариса, опуская глаза. – Оленька, это ужас!

Несчастье со светлостью, рассказывает она, произошло где-то в полшестого утра. Евдокия спокойно спала, а вот Лариса лежала с открытыми глазами едва ли не с пяти. За эти дни она привыкла спать под тихие шаги Степанова на другой половине дома, но в этот раз его отчего-то потянуло на веранду – по крайней мере, шум доносился оттуда. Потом неугомонный постоялец заглянул к ним, и, судя по звукам, взял что-то из книжного шкафа. Книги у них всегда в распоряжении квартирантов, но не в пять же утра!

Потом все стихло, Лариса начала засыпать. Но дрему прервал громкий звук – на другой половине дома что-то упало. Да сколько же можно! Женщина встала с кровати, подошла к двери в квартирантскую половину и громко закрыла щеколду, рассчитывая, что светлость поймет намек. Но не успела она вернуться в постель, как звуки вернулись. Теперь это были короткие, слабые удары. Лариса подумала, что постояльцу плохо, решила проверить.

– Захожу: висит, болезный, только ноги скребутся!

Женщина завопила от ужаса, разбудив сестру, бросилась на кухню за ножом. Вдвоем с Евдокией они перерезали веревку, и Лариса побежала за помощью. Потом появились врачи и полиция.

Степанова забрали в больницу, дом обыскали, оставив все в ужасном беспорядке, а полиция еще полдня допрашивала их с сестрой.

– Михаил Александрович так и был без сознания? – спрашиваю я. – Все время?

Мне бы хоть так оценить, насколько все плохо. Ну, раз официально пока не узнать.

Лариса неуверенно отвечает, что вроде бы светлость ненадолго приходил в себя и даже что-то говорил. Это было после того, как врачи принесли кислород в подушках, но до того, как Степанова забрали в больницу. Что именно пытался сказать светлость, Лариса не поняла. Во-первых, было далеко, во-вторых, он и дышал-то с трудом. Рядом со светлостью в это время был следователь, правда, особо радостным он не выглядел.

И я его понимаю!

Глваа 6

Мне показывают комнату: кровать, шкаф, письменный стол, два стула и крючки в стене. На одном из них и нашли светлость, он висел лишь чуть выше плинтуса.

Осматриваюсь. Комната не то чтобы неухоженная, просто как будто в процессе ремонта: обои наклеены только на три стены, с четвертой ободраны, на потолке нет люстры, только лампочка, плинтусы установлены не везде, а в углу что-то похожее на разобранный шкаф. Евдокия Ильинична говорит, что предыдущий жилец собирался повесить его на те самые крючки, но съехал, а Степанов тоже пока не стал возиться с ремонтом.

По-моему, это что-то из серии «непрочитанные книги умеют мстить, и особенно хорошо это удается Уголовному Кодексу и инструкции к бензопиле», только про шкафы.

– Вот тут он висел, – показывает Евдокия. – На крючке. Рядом лежал стул, и здесь, у порога, валялся Толстой.

– В каком смысле?

Что-то я к вечеру стала плохо соображать, видимо, недосып сказался. Конечно же, Лев Николаевич валялся не лично! На полу лежала книга «Война и мир», подарочное издание, все тома под одной обложкой. Именно ее светлость взял в шкафу.

Побродив по комнате в сопровождении радушных хозяек, смотрю окна, выхожу на веранду, дохожу до книжного шкафа. Потом прошу Лидию и Евдокию уйти на квартирантскую половину и немного походить там, и, наконец, с разрешения хозяек беру несколько книг и роняю на пол. Хозяйки не удивляются, но отмечают, что полиция делала примерно то же самое. В итоге я приблизительно восстанавливаю цепочку событий.

Итак!

Пять утра, все спят. Все двери закрыты, но сейчас лето, и по ночам все открывают окна или форточки. Убийца залезает во двор, подходит к окнам, заглядывает, убеждается, что все спят, и забирается в дом через открытое окно на веранде. Здесь, в комнате, на ночь была открыта только форточка, в нее может пролезть только особо щуплый домушник. А на веранде окно большое, и, более того, под ним обнаружили следы. Сейчас их уже нет, все затоптала полиция во время осмотра, но, если послушать сестер, размер ноги там был как у снежного человека.

Преступнику не удается залезть тихо: шум будит Ларису, и, скорее всего, еще и Степанова. Но если хозяйка слышит что-то с веранды (но думает на квартиранта), то светлость, похоже, это не понимает и думает, что как обычно проснулся из-за боли и встает. Злоумышленник слышит шаги и решает ненадолго затаиться.

Лариса ложится обратно и пытается снова заснуть, а светлость, наоборот, сначала бродит по комнате, потом решает сходить в другую часть дома и взять книгу. Отдельный вопрос, почему именно «Война и мир»? На подоконнике возле постели лежал дешевый томик с приключениями Ната Пинкертона, небрежно заложенный моей телеграммой из Петербурга. Степанов, похоже, читал его на ночь, а утром ему почему-то понадобился Толстой. Еще странность в том, что я знаю светлость как деликатного и тактичного человека, старающегося не причинять лишнего беспокойства другим. Он, разумеется, понимал, что может разбудить чутко спящую Ларису, но все равно пошел к шкафу, не дожидаясь, пока все проснутся. Почему? Евдокия Ильинична сказала, что днем они со светлостью обсуждали маньяка. Его это очень зацепило, и они с Ларисой даже сводили его в гости к соседке, матери одной из жертв. Степанов долго беседовал с ней и вернулся без настроения. Может, Толстой понадобился ему как раз из-за этого? Но зачем? И ведь не спросишь!

Так или иначе, когда Светлость уходит на хозяйскую половину, злоумышленник это слышит. Он, видимо, решает, что Степанов пошел на кухню, потому что в половине для квартирантов ее нет, они пользуются либо хозяйской, либо летней, ну или в уборную. Убийца проходит в комнату светлости, встает возле двери, и, дождавшись, когда Степанов зайдет, набрасывает ему на шею петлю.

Светлость не может кричать, но, очевидно, роняет книгу и пытается сопротивляться. Возможно, даже использует дар, скорее всего, электричества.

Лариса снова просыпается от шума, подходит к двери, стучит, демонстративно щелкает щеколдой и уходит. Она и не подозревает, что в эту секунду убивают светлость, а она сама в опасности как свидетель.

Злоумышленник решает скрыться. Светлость к тому времени явно начал терять сознание и не может нормально сопротивляться. Судя по косвенным признакам, убийца намного сильнее физически, и возможно, с электрическим даром, потому что чужое электричество подействовало на него слабее. А применить дар льда Степанов уже не успевает.

Убийца тащит светлость в середину комнаты, собираясь повесить на крюк для люстры. Но облом, крючка там еще нет, его никто не поставил, висит просто провод с лампочкой. Тогда убийца набрасывает веревку на крюк, торчащий в стене. И, видно, прислушивается, но на хозяйской половине все тихо, и он решает сбежать через веранду. Степанова он оставляет висеть в петле, очевидно, рассчитывая, что все закончится через пару минут.

Но светлости везет: во-первых, Лариса все-таки решает разобраться, а, во-вторых, узел от веревки в ходе борьбы оказывается спереди, а так удушение происходит медленнее. Его успевают снять живым.

Вопросов к этой версии слишком много, но я надеюсь разобраться по ходу дела. Попробую выяснить, чем занимался Степанов в Бирске, схожу к той самой соседке, возможно, даже загляну в полицию. Главное, чтобы меня там не послали, как в больнице. Но все это завтра, а сейчас нужно добраться наконец-то до гостиницы и лечь спать – подъем у меня запланирован на четыре утра.

Глава 7

В полпятого утра я уже в Бирском больничном городке: обхожу все здания по очереди и смотрю, в каких окнах горит свет. Расчет на то, что Степанов, как обычно, проснется из-за боли в ногах, потому что с чего бы ей исчезать из-за попытки его задушить. Конечно, он может спать под действием лекарств или в принципе лежать без сознания, но вдруг нет?

У нас тут три здания разных годов постройки: зеленое деревянное, откуда меня вчера выставили, и два отдельно стоящих кирпичных. Плюс морг, но туда нам пока, я надеюсь, не надо. Заглядываю в окна, сначала на первых этажах, и любуюсь на дежурных медсестер.

С окнами на втором этаже сложнее. Лезть туда опасно, можно свалиться. Лететь со второго этажа невысоко, а на случай, если я что-то сломаю, у нас тут как раз больница, однако идиотизм этого предприятия как-то зашкаливает. Хочу вернуться в гостиницу, но соблазняюсь приоткрытым окном как раз около козырька. Можно залезть, и, оказавшись на втором этаже, спокойно там все посмотреть. Я бы и через первый этаж прошла, но дверь, конечно, закрыта и открытых окон тоже не наблюдается.

Планировка, конечно, ужасно удобная для всяких злоумышленников. Залезаю на подоконник и мрачно думаю, что расчет, наверно, на то, что никто все равно не полезет в окно: гораздо проще тут все поджечь.

Подтянувшись, перебираюсь на козырек. Наклонный, зараза! Хватаюсь за шершавые доски, восстанавливаю равновесие, и, осторожно ступая, подбираюсь к открытому окну. Хватаюсь за подоконник, чтобы заглянуть, но слышу скрип сзади – это открывается другое окно, темное, мимо которого я прошла, заглянув мельком и подумав, что палата пустая. А сейчас там зажегся свет.

– Ольга Николаевна! – шепот Степанова, и вскоре я уже хватаюсь за его руки и забираюсь через подоконник в палату. – Господи, я же мог застрелить вас!.. Ну зачем лезли?

Пожалуй, это даже смешно, потому что вместе с «зачем лезли» светлость меня обнимает, и это звучит выдохом в волосы. Я слышу улыбку в знакомом, немного охрипшем голосе, и от этого накрывает облегчением и теплом. Живой!

– Не вздумайте решить, что я вам не рад. Очень рад и ужасно соскучился, – тихо добавляет светлость. – Я это к тому, что лучше заходить через дверь,

– Да я с удовольствием, но кто бы меня пустил!

Под моими пальцами больничная пижама. Руки светлости у меня на плечах, но я не обнимаю его в ответ, а тянусь к вороту пижамы, прикасаюсь к шее. Ощупываю теплую кожу, нахожу ссадину от петли, уже подсохшую, с отеком по краям. Странгуляционная борозда. Светлость замечает мой интерес, чуть откидывает голову назад, чтобы удобнее было смотреть.

И последние несколько секунд, пока пальцы Степанова скользят по моей спине до того, как он отпустит и отстранится, я борюсь с ужасным некрофильским желанием коснуться губами этой ссадины у него на шее.

– Полторы недели, Михаил Александрович, – говорю я, пока он закрывает окно и убирает пистолет с подоконника в тумбочку. – Даже не месяц. Как вас так угораздило?

– Сам не знаю. И главное, я даже ничего особо не делал. Я бы подумал на народовольцев, но это совершенно не их почерк. Пролезть в дом, ночью, душить! Нет, они никогда так не делают.

Светлости тяжело много говорить, он тянется к тумбочке, наливает воду из трехлитровой банки. Выглядит он скверно: голос хриплый, дыхание неравномерное, то и дело срывается в одышку, кожа бледная, припухшие веки словно с небольшими синяками, голубые глаза, обычно прозрачные, теперь кажутся мутными, белки в красных пятнах от лопнувших сосудов.

Обстановка в палате аскетическая, нет даже стула для посетителей. Видимо, потому, что пускать никого не велено. Светлость немного устал бегать по палате и затаскивать меня в окно, он ложится, опираясь на подушку, а я сажусь рядом.

– К Распутину я даже не заходил, – рассказывает Степанов. – Он вообще не в Бирске, а в марийской деревне в двадцати километрах отсюда. Малосухоязово, кажется. Переехал туда лет пять назад, купил дом. Зачем ему посылать ко мне убийцу? Я думаю, это связано либо с Райнером, либо с Бирским маньяком. Слышали эту ужасную историю?

Я киваю: еще бы не слышала. Выясняется, что светлость как-то даже проникся, поговорил с родителями нескольких жертв, пытаясь понять, что их связывало. Визит к последней случился вечером в день перед нападением. Возможно, Степанова там и увидели. Но сам он не заметил ничего подозрительного.

– Знаете, не до этого было. Это была ужасная встреча, очень тяжелая, – рассказывает светлость. – Убитую девушку тоже звали Ольга, представляете? Я все думал, что, если подобное случится и с вами? Хотел даже написать, чтобы вы не ехали. Что? Поручение императора? Знаете, если бы он действительно рассчитывал, что вы будете что-то делать, он бы выдал вам полномочия. Документы, возможно, должность. А не просто махнул рукой и сказал «переводитесь, Ольга Николаевна, на учебу в Бирск». Я, знаете, долго думал об этом в поезде и решил, что мне вот это отношение к вам совершенно не нравится.

После такой долгой речи светлости нужна пауза. Он пьет воду и смотрит на меня. Тепло в глазах причудливо мешается с легким раздражением и досадой.

– Помню, вам изначально это не нравилось, – улыбаюсь я. – Вы хотели, чтобы я осталась в Петербурге.

Светлость кивает: для меня так было бы лучше. И это еще он не знает про пропущенные дуэли! Хотя, почему, собственно, не знает? Рассказываю, что забыла напрочь, и что уже из Уфы отправила Славику телеграмму с просьбой передать Воронцову, что я отбыла по срочным делам и, если что, пусть ловит меня в Уфимской губернии. Или ждет сатисфакции, когда я приеду.

То, что я дерусь на дуэлях с дворянами, называющими меня шлюхой, Степанову тоже не нравится. Глаза чуть темнеют, на лицо ложится тень. Поэтому, собственно, я и не называла причину конфликта раньше – не хотела расстраивать его перед отъездом.

– Я-то надеялся, что все уляжется, когда я уеду в ссылку, – тихо говорит светлость. – Ну Чацкий, ну постаралась! Не будь оно дамой, я бы уже стрелялся.

«Чацким» светлость называет коллегу из канцелярии, молодую даму по имени Софья. Полная версия звучит «Чацкий в юбке». Я видела эту девицу: молодая, эффектная, умная, ироничная, и, конечно же, ураганно красивая. Не знаю насчет остальных мужчин, но светлость недолюбливает ее за остроумные шутки над его хромотой и привычкой хоронить жен.

– Почему сразу Чацкий? – невольно улыбаюсь я.

– А кто еще? Слухи сами собой не рождаются. В Петербурге я не позволял себе ничего компрометирующего. Максимум, что можно было подумать даже после дуэли с Райнером, это то, что я за вами ухаживаю. Не более того.

Светлость смотрит на меня. Оказывается, он еще готов мириться с тем, что половина Петербурга будет считать, что он убил Райнера из-за меня, а потом я прониклась и приехала к нему в ссылку, как жена декабриста. Но не с тем, что меня будут держать за девицу легкого поведения и называть его любовницей чуть ли не в лицо.

Мне, конечно, плевать. И отправлять купаться в ближайшем водоеме за косой взгляд мне не надоест. Но светлость все это беспокоит всерьез.

– Может, оно бы и улеглось, но сейчас вы здесь, и не с началом учебного года, а спустя неделю. Да еще и в статусе непонятно кого. Платите за мою квартиру и лазаете через окна, потому что вас не пускают в дверь!

Он снова делает паузу, чтобы попить воду. Откидывается на подушку, устало прикрывает глаза, а потом смотрит, очень серьезно.

А через секунду водичка требуется уже мне.

______________________

Дорогие друзья, Степанов не успел подробно рассказать про нападение, это будет в следующей главе. Но камео светлости появляется в главе 2.1 и 2.2 книги "Сбежавшая жена. Хозяйка лавовых полей"

https:// /shrt/lcgL

Глава 8

– Ольга Николаевна, это всего на год! – смеется светлость. – Вы же были дважды помолвлены с Боровицким и знаете, что в этом нет ничего страшного!

Если пару минут назад Степанов казался серьезным, то теперь он откровенно веселится. А я нервничаю! От того, что мне предложили помолвку! Заявив при этом, что него как для дворянина сложившаяся ситуация категорически неприемлема, и он видит два варианта решения проблем: либо помолвка, либо вызывать всех обладателей длинных языков на дуэль без разбору. Но второй вариант неудобен из-за того, что они в Петербурге, а он на Урале.

– Михаил Александрович, я даже не знаю, – смущенно отвечаю ему. – Может, проще не обращать внимания?

– Нет. Это унизительно, если не для вас, то для меня, – секунда металла, а потом голос Степанова снова становится привычно-мягким. – К тому же, позвольте напомнить, вы же сами не молчите, а тащите всех недовольных к ближайшему фонтану.

Светлость обещает, что условия будут нормальными, без сюрпризов. Расторжение в любой момент по инициативе любой стороны. Зато перестанут болтать, и я хотя бы смогу заходить к нему в палату через дверь, а не через окно. И в морг, если потребуется.

– Кстати, а вам хотя бы сказали, что я приходила?

Степанов мрачнеет на глазах, тянется за водой.

– Ни единого слова, Ольга Николаевна. Хотя вчера вечером я видел и главврача, и еще невесть кого. Не знаю, почему они решили не говорить. Вчера был тяжелый день, я чувствовал себя хуже, чем сейчас, и, наверно, они не хотели волновать. Зря, конечно, так было бы легче. Даже просто знать, что вы тут.

Наверно, ему было паршиво лежать в палате и чувствовать себя забытым в чужом городе. Даже без возможности написать друзьям, близким – ему сказали, это небезопасно.

Небезопасно!

Давать палату, в которую могу залезть даже я, вот что небезопасно. Неудивительно, что он, как очнулся, попросил принести из дома его оружие. Тут, кстати, пошла навстречу именно полиция. А вот писать кому-то не разрешили. Сказали, только членам семьи, а с этим у светлости как раз небольшие проблемы.

– Вы сможете приходить сюда, – повторяет светлость. – И сможете нормально объяснить, кем вы мне приходились, если до меня все-таки доберутся.

Он имеет в виду – если его убьют. Светлость знает, что я это точно не оставлю как есть, и даже не пытается отговаривать. О нет! Ему хочется вызвать в палату нотариуса и составит соглашение о помолвке, вот неймется ему! А меня все устраивает как есть. Да, так было бы удобнее, но, как это не банально, кто знает, как оно повлияет на отношения со светлостью? Я точно знаю, что он не собирается жениться ни на мне, ни на ком-то другом, пока существует угроза, что с новой женой случится то же, что и с предыдущими. А ну как начнет от меня шарахаться?

В старой жизни я сталкивалась с мужчинами, бегающими от брака. Они, конечно, совершенно не походили на светлость, и у них не было настолько веских причин. Ну, в виде четырех, пяти, или сколько там погибших во время покушений на него жен. Но все же мне совершенно не хочется терять близкого человека таким нелепым образом.

Но довод с моргом, конечно, почти убеждает.

Светлость видит мои колебания, осторожно берет за руку, переплетает пальцы с моими:

– Хорошо, Ольга Николаевна. Последний… предпоследний аргумент. Вы же не хотите страшно оскорбить меня отказом, сравнив с Боровицким в пользу Боровицкого?

Вот как? Как тут отказываться? Довод одновременно нелепый и железобетонный. Во-первых, это смешно, а, во-вторых, глупо считать, что я сохраню нормальные отношения со Степановым, фактически заявив, что предпочитаю Никитушку!

– Ну все, все, убедили! Это серьезней, чем морг! Кстати, а почему «предпоследний» аргумент, какой был последний?

Светлость торжествующе улыбается и подносит мои пальцы к губам. Легко касается и отпускает:

– Пожалуй, я не скажу. Приберегу это на тот случай, если вы передумаете у нотариуса. Кстати, сейчас все проснутся, и я попрошу, чтобы его пригласили.

Не знаю, что насчет этого думает светлость, но я по-прежнему ощущаю себя немного не в своей тарелке и тороплюсь попрощаться. Мы договариваемся, что я приду в приемные часы, а Степанов к тому времени обсудит все с главврачом. И что меня надо пускать, и все, что он в принципе думает по этому поводу.

– Ольга Николаевна, пожалуйста, не в окно, – тревожно говорит светлость. – Еще не хватало, чтобы вы свалились. Просто выйдете через дверь. Если вас увидят и попробуют что-то высказать, отправляйте ко мне.

Как бы не так! Дверь заперта снаружи. Очевидно, из соображений безопасности – хотя для меня это странно. А если больному, например, станет плохо? А еще мелькает мысль, что вместе со странным расположением палаты это даже как-то и подозрительно. Ну зачем, зачем закрывать дверь? Чтобы жертва не успела сбежать, если к ней залезут в окно? Или как?

– Я просил другую палату, но сказали, что мест нет, – с сожалением отвечает светлость. – Я бы предложил постучать и позвать кого-то, но не хочется причинять неудобство другим пациентам. До семи утра не так много времени, может, вы просто подождете здесь?

Смотрю в окно – уже рассвело – потом на светлость в постели. Сдается мне, он и до того, как я полезла в окно, не спал, раз услышал.

– Хорошо, но давайте мы выключим свет, и вы попробуете заснуть. А я пока почитаю газеты, которые вам принесли.

Светлость согласен на все, лишь бы я не свалилась. Мне кажется, он подсознательно хочет посмотреть на лица больничного персонала, который придет открывать дверь.

Я беру газеты и выключаю свет. Темновато, но, если сесть на подоконник, терпимо. Светлость сворачивается в постели. Он думает, все? Совсем нет! Мы не закончили обсуждать покушение.

Да, он подтвердил, что все было примерно так, как я описала, с той лишь разницей, что он услышал шум на веранде – но, дурак, не придал этому значения! Все мысли были о бирском маньяке, убивающем девушек. Лица нападавшего светлость не рассмотрел, запомнил только крупное телосложение, высокий рост и устойчивость к электричеству, так что для следствия он почти бесполезен.

Только это еще не все.

– Михаил Александрович, скажите, а что насчет книги? Зачем вам понадобилась «Война и мир»?

Он что-то отвечает, чуть слышно, и я оставляю газеты на подоконнике и снова подхожу к кровати. Степанов лежит на боку, положив локоть под голову, и смотрит на меня:

– Не поверите, масонов искал. Увидел на доме похожие знаки и хотел сверить. А у Толстого были целые масонские главы, ну, там, где Пьер Безухов хотел к ним прибиться.

– Масоны, – я сажусь рядом со светлостью и повторяю. – Масоны. Это вообще нормально для этого мира? Как вы считаете?

Светлость тихо смеется, протягивает руку. Его пальцы скользят от моего локтя к запястью, на секунду сжимают и отпускают:

– Знаете, мои предыдущие помолвки никогда не начинались так… необычно. Ольга Николаевна, я очень прошу вас, будьте осторожны. Конечно, моим невестам никогда ничего не угрожало, только женами, но… пожалуйста. Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится.

Визуалы. Больница

Дорогие друзья, перед вами больница в г. Бирск. Фото с официального сайта Бирской центральной районной больницы

Этот корпус функционировал до 1982 года, потом было построено новое здание.

Стрелочкой я отметила то самое окно.

А есть еще вот такой корпус, фото с сайта "Наш Урал", статья про Бирскую земскую больницу

Глава 9

В шесть утра я ожидаю феерическое пробуждение из серии «светлость и персонал больницы», а потом второй акт «светлость и полиция». Но, к моему удивлению, ничего не происходит!

В семь с небольшим в двери палаты проворачивается ключ, заходит медсестра, ворчит сначала на того, кто закрыл дверь, потом на меня, почему это я без халата и вообще в уличном. Светлость скрывает улыбку и говорит, что так получилось. Вскоре у меня появляется халат, стул и рекомендация в следующий раз не сидеть как королевишна и не ждать, пока мне все принесут, а сходить и попросить! Светлость изо всех сил старается не улыбаться, но веселье все же прорывается в искрящихся глазах.

В целом он выглядит лучше, чем ночью – отдых пошел на пользу. Я так и просидела рядом все время, смотрела, как он спит – лишь один раз встала и пошла к окну, когда почудилось, что кто-то лезет по козырьку крыши. Постояла, присматриваясь, но так никого и не обнаружила.

Когда медсестра уходит, я прощаюсь со Степановым и иду в гостиницу. Сейчас, конечно, вышло забавно, но сомневаюсь, что подобное пройдет с врачом и полицией. Им-то точно известно, кому можно находиться в палате!

– Постарайтесь прийти к пяти, Ольга Николаевна, – с улыбкой говорит светлость. – И не забудьте про документы.

– Надеюсь, что на этот раз меня пустят через дверь!

– Не волнуйтесь на этот счет. Им будет не до этого. Уверяю вас.

Прощаюсь со Степановым, спускаюсь на первый этаж, снимаю халат, оставляю его на вешалке и выхожу. Никто на меня даже не смотрит, все слишком сонные и занятые – какая радость! Доберусь до гостиницы и попробую отоспаться.

Проходя мимо Троицкой площади, заглядываю в круглосуточно работающий Главпочтамт и отправляю телеграмму брату. Пишу, что есть срочные новости и надо бы договориться насчет телефонного звонка. В сгоревшей усадьбе князей Черкасских в Горячем Ключе был проводной телефон, а в нашем съемном жилье в Петербурге его нет, так что приходится предварительно списываться. А потом я падаю в постель и засыпаю.

Славик непривычно пунктуален. Он звонит в гостиницу ровно в три часа дня и докладывает, что они с Марфушей приедут в Бирск только на следующей неделе – до Уфы нет билетов. Я предупреждаю его насчет того, что меня может искать Воронцов с приятелем и какой-то подозрительный рыжий студент, и собираюсь уже рассказать про светлость, как Славик перебивает:

– Олька, а я его видел! Рыжий такой, в тужурке, странный акцент. Он все крутился у дома, потом поймал нас с Марфушей и спросил про тебя. Так она все ему и сдала, я и рта не успел открыть! В Бирск, говорит, уехала, в Уфимскую губернию!

Мне очень хочется выдать по этому поводу что-нибудь непарламентское, но кормилицу жалко. Она до сих пор не отошла от событий нашей «семейной саги» в Горячем Ключе, а тут еще и Петербург! В Бирске, кстати, не такой высокий ритм жизни, так что, может, ей тут будет и лучше.

– Я только спросил, а кто он такой и что тебе передать, так он сразу в кусты, – слышу, как Славик фыркает в трубку и важно добавляет, – метафорические. Ладно, что у тебя-то? Устроилась? Как так Михаил Александрович?

– В порядке, только никому не рассказывай, – я невольно понижаю голос. – Живой, в больнице, скоро поправится. Представь себе, светлость хочет помолвку, и я согласилась. Только Марфуше не говори, она же считает, что он – Синяя Борода.

– Правда?! Олька, ну ты даешь! И за кого! За Степанова! А он вступит в наш род?

Славик восторженно засыпает меня вопросами, и я решаю сказать, что нет, о вступлении в род Черкасских речь не идет. Да и вообще, помолвка нужна нам только для того, чтобы пресечь все грязные слухи без лишних убийств. Но об этом никто не должен знать, даже Марфа! Мало ли, что она еще кому сболтнет по рассеянности. Пусть лучше думает, что всерьез собираюсь замуж!

– Так Марфуша будет бояться, что тебя убьют, как его предыдущих жен, – резонно возражает брат. – Давай осторожно намекнем, что ты еще ничего не решила и думаешь. Скажем, что ты не знала, как ему отказать.

– С какой-то стороны это правда. Ты бы слышал его аргументы!

Я привожу любимый, про Боровицкого, и Славик хихикает:

– Когда я расскажу про твою помолвку Никите, он будет гулять три дня! Олька, ты не поверишь, его отец до сих пор вздыхает, что упустил такую партию, как ты! Ха! Ну, сейчас перестанет!

Предупреждаю брата, что о таких нюансах нашей помолвки как «никто не вступает ни в чей род, а через год мы мирно расходимся», никто знать не должен. Надеюсь, я не пожалею – за последние месяцы Славик все-таки изменился в лучшую сторону. И все же он мой брат, и мне удобнее сказать ему сразу, чем скрываться от самого близкого человека после, собственно, светлости и Марфуши.

– Имей в виду, все остальные должны считать, что у нас со Степановым все серьезно, – напоминаю я. – Можешь начать с Воронцова, если он явится.

После разговора со Славиком я отправляюсь в больницу и – о чудо! – меня действительно пускают. И даже провожают куда надо!

Светлость сидит в постели, опираясь спиной на подушку. Абсолютно домашняя поза, никого намека на торжественность или солидность. Больничная синяя пижама. Еще не заживший след от петли на шее. И улыбка, теплая и ободряющая.

Она должна успокаивать, но я почему-то начинаю волноваться. Впрочем, девушки, наверно, всегда нервничают в таких случаях, и плевать, что хоть трижды фиктивно.

Нотариус уже в палате, все документы заполнены, осталось только вписать мои данные и поставить подписи. Но светлость все равно просит все внимательно прочитать. Не подписывать просто так, как вышло с Боровицкими, а изучить все условия, хотя их и немного.

– Никаких компенсаций, Ольга Николаевна. Расторжение по желанию любой из сторон, независимо от воли другой, – светлость смотрит очень серьезно. – Единственное, я осмелился выкинуть пункт, что, если мы не поженимся за год, помолвка будет считаться расторгнутой. Оставил, что действие соглашения просто продлевается. Кто знает, что будет через год? Добраться до нотариуса и написать расторжение недолго.

Да, конечно, если он не в Бирске. А я, собственно, не в Петербурге. А впрочем, какая разница? Ловлю взгляд Степанова – его глаза чуть теплеют. Светлость тянется коснуться моей руки, и это успокаивает лучше голоса и лучше улыбки.

– Все в порядке, Ольга Николаевна. Не волнуйтесь.

Я еще раз читаю соглашение, ставлю подпись, сажусь на постель рядом со светлостью и, уже успокоившись, тихо спрашиваю, сколько времени его еще планируют тут держать. Ну, надо же с чего-то начать беседу с человеком, с которым я только что обручилась. Не масонов же обсуждать! Хотя я бы и их обсудила, но присутствие нотариуса немного мешает.

– Обещали неделю, но постараюсь отбиться раньше, – понимающе улыбается светлость. – И палату мне поменяют. А еще…

Дослушать, что «еще», я не успеваю: в палате вдруг становится людно. Полиция и главврач! Но зачем?

Глава 10

– Михаил Александрович, вы уверены, что хотите дать этому ход? – сумрачно вопрошает маленький, смуглый, круглолицый полицейский, а главврач за его плечом добавляет красок недовольным молчанием.

Они смотрят только на светлость, и до нас с нотариусом никому дела нет.

– Господа, минуту, у меня тут еще помолвка, – спокойно говорит Степанов. – О, все, благодарю вас. Так, напомните, я же рассчитался? А, отлично. Еще раз спасибо за выезд. Ольга Николаевна, пожалуйста, проводите господина к выходу.

– А завещание? – спрашивает нотариус, протягивая нам удостоверенное соглашение о помолвке. – Передумали?

– Зайду после выписки, – отмахивается светлость. – Сейчас немного не до того.

Понятно: нас отослали. Я выхожу из палаты первой, придерживаю дверь для нотариуса и мягко прикрываю, чтобы не нервировать тех, кто в палате. Подслушивать светлость даже не собираюсь, захочет – сам все расскажет. Но случайно пойманные фразы «может все-таки обойдемся без уголовного дела» и «так уж сложилось, что я имею представление, что это за лекарство и как оно действует» наводят на нехорошие мысли.

Проводив нотариуса, я возвращаюсь, но не захожу, а стою у двери. Время приемное, так что народу довольно много: больные, посетители, медсестры. Из палаты голоса на повышенных тонах, что-то про судимость, увольнение и жизнь под откос. Интересно, чью?

Вскоре все стихает. Последним, уже при открытой двери, я слышу прекрасное «теперь я представляю, за что вас могут попытаться убить», а потом еще и ответ Степанова: «так пусть становятся в очередь, там много желающих».

Главврач выходит с печатью облегчения на лице, полицейский кажется хмурым и озадаченным. На меня они не обращают внимания, и я спокойно проскальзываю в палату. Светлость выглядит предельно измученным этой странной беседой. Он лежит с закрытыми глазами, и я даже не рискую ничего говорить – просто молча устраиваюсь рядом. Сначала на стуле, потом пересаживаюсь к нему на постель. Хочется взять за руку, но я не уверена, что будет уместно.

– Да просто мне как всегда больше всех надо, Ольга Николаевна, – с досадой говорит Степанов, открывая глаза. – Допустим, в больнице есть как минимум один недобросовестный работник, замешанный в недобросовестном обороте лекарств. Берем одно, например, обезболивающее, колем другое, да и то слегка разбавляем, чтобы всем хватило, а разницу продаем на черном рынке. Как вы считаете, такого работника нужно посадить или хотя бы вышвырнуть из больницы? Или просто ограничиться замечанием?

О, я бы сказала, но не имею по этому поводу цензурного мнения. Которое прилично высказывать в присутствии светлости. Тем более, что он совершенно без настроения.

– Надеюсь, вы это не на себе обнаружили?

– А как же еще? У меня богатый опыт использования обезболивающего, спасибо народовольцам и остальным. И я в состоянии заподозрить, что мне укололи не то, что следует. Знаете, дело даже не во мне, я могу и так полежать, без ничего. А остальные? Если человек тяжело болен и даже не понимает, почему лекарство не помогает?

Мне очень интересно, как это доказывать. За руку ловить? Или обыскивать подозрительных медсестер? Просто сказать главврачу, как я поняла, тоже не вариант – ну, раз здесь была полиция.

Степанов рассказывает, что да, пришлось привлекать полицию, требовать обыск в личных вещах и проверять отчетные документы. И что его подозрения, от которых без полиции бы просто-напросто отмахнулись, подтвердились – по крайней мере, в отношении нескольких человек из числа персонала. Первоначально светлость хотел, чтобы они все отправились за решетку, но началось вот это нытье про загубленные жизни, про то, что у всех дети, и вообще это не то, с чего надо начинать переезд в другой город, и так далее. После беседы с главврачом и следователем сошлись на том, что виновных просто уволят.

– Терпеть не могу малодушие, особенно свое собственное. Пять минут прошло, а я уже жалею, что согласился. Наверно, надо было настаивать.

– Понимаю, – говорю я. – И вот это, «теперь я представляю, за что вас обычно хотят убить», тоже.

Дальше у меня в планах спросить, как именно выглядит медсестра или медбрат, давшие повод себя заподозрить. Не верю я, что Степанову было так замечательно лежать без обезболивающего! Ужасно хочется найти этих любой и провести с ними разъяснительную беседу.

Но я отвлекаюсь, потому что светлость наконец улыбается:

– О, так вы слышали? Прекрасно, правда? На самом деле, Фанис Ильдарович прав только отчасти. Народовольцам, например, я мешаю только тем, что работаю… работал. Любопытно даже, отвяжутся ли они от меня в связи с увольнением.

– Одни отвязались, другие привязались. Михаил Александрович, а вы узнали, чья инициатива закрыть дверь в палату?

– Никто не признается, кивают друг на друга. Якобы кто-то кому-то передал, что это сказала полиция, и результат налицо. Фанис Ильдарович, конечно, очень проникся такой «безопасностью». Как итог, сегодня меня переводят в палату к людям, на шесть или восемь мест. Сюда должны положить какого-то дедушку, он ужасно храпит и на него жалуются все соседи.

Светлость добавляет, что из больницы его постараются выписать как можно раньше, но пока это не произошло, я как невеста смогу спокойно заходить в приемное время. Потом мы немного обсуждаем Марфу со Славиком, и, наконец, переключаемся на проблему масонов.

Никто не знает, есть они тут или нет. В Российской Империи масонские ложи запретили еще при Александре Первом. Но стоило светлости заметить на доме родителей одной из жертв маньяка странный знак и спросить, что это, как на него напали. И что насчет закрытой двери и подозрительно удобного окна? Это просто отдельный пункт плана! А ведь я еще, кажется, слышала, как кто-то залезает! Специально подошла посмотреть, но никого уже не было. Хотя, может, и показалось.

– Нет, Ольга Николаевна, я ничего не заметил, – отвечает светлость на мой вопрос. – Я и вас-то тогда услышал только потому, что не спал. А когда вы пришли, представляете, мне снились упреки Боровицких. Никита Иванович так возмущался, что тут, наверно, рота солдат могла бы залезть.

Глава 11

Степанова выписывают через три дня, в четверг. Проблем больнице он больше не создает, работы полиции не добавляет, только врачи, видимо, уже поняли, с кем имеют дело, и мечтают быстрее избавиться от такого проблемного пациента. Мало ли, что ему не понравится в следующий раз! Светлость не возмущается – он еще не совсем здоров, но планирует долечиваться дома. Тем более что он все равно пока не работает.

Работы по его основному профилю в Бирске нет – штаты всех немногочисленных ведомств укомплектованы, так что он сдает документы в резерв. Зато его внезапно приглашают преподавать в Бирский учительский институт!

Казалось бы, какой институт в двадцатитысячном Бирске, тем более, что в ста километрах Уфа, столица губернии. Но нет, он существует как минимум с прошлого века. Когда я сдаю документы, мне рассказывают, что в тысяча восемьсот шестьдесят втором году в составе Бирского уездного училища был открыт педагогический класс, в тысяча восемьсот восемьдесят втором году на его базе была создана Бирская инородческая учительская школа, которая, в свою очередь, была реорганизована в Бирскую марийскую учительскую семинарию, а затем в Бирский педагогический техникум.

И вот в конце прошлого года техникум реорганизовали в Бирский учительский институт, и у них сейчас недобор преподавателей. По штату нужно девятнадцать единиц преподавательского состава, а работает всего тринадцать, да еще сколько-то планируют привлечь по совместительству.

У Степанова юридическое образование и нет ученой степени, но, как я поняла, законодательство позволяет взять его на работу с разрешения Министерства образования. Да, через комиссию, да, с учетом квалификации и стажа, но с началом учебного года ему уже планируют дать ставку по философии. А действующего преподавателя философии перекинуть на другую должность, заткнув им еще какую-то дыру. Одно огорчение – светлость почти не знает латынь, а предыдущий преподаватель владел ею в совершенстве и даже иногда вел на ней семинары.

– Давно меня не обвиняли в некомпетентности, ну да ладно, – смеется светлость. – Придется, что ли, подтягивать под это дело.

Ему, на самом деле, довольно много придется изучать и читать.

И мне, как выяснилось, тоже. Вуз-то педагогический, это звучит буквально как отдельный пункт плана. Планируется, что я буду поступать на учителя русского языка и литературы, проучусь год, а там посмотрим. Если светлость вернут из ссылки, переведусь в Петербург, а если нет – сориентируюсь по ситуации. Можно будет, например, перейти на заочное отделение в каком-нибудь из вузов Уфы. Светлость осторожно предложил рассмотреть такой вариант сразу, а не ждать год, только меня совершенно не тянет мотаться по сессиям, пока в городе орудует маньяк, скрываются масоны, живет Распутин и еще невесть кто, а Степанова пытаются убить.

– А вдруг на вас нападут без меня? – говорю я, и светлость смеется. – Я же никогда себе этого не прощу. И им. И никому.

– Ольга Николаевна, вы даже не представляете, насколько это для меня важно. Спасибо.

Я знаю, что светлости грустно без привычного круга людей и скучно без дела, он мечтает быстрее выйти на работу. Вот и лезет везде, порой привлекая ненужное внимание. После покушения и больницы Степанов развлекается внезапными допросами у Фаниса Ильдаровича, следователя, ведущего его дело.

Плюс немного помогает мне с подготовкой – не к экзаменам, благодаря представлению за подписью императора меня примут без них – а к собеседованию. Где, как мне говорят, будут вопросы по русскому языку, литературе и истории Российской Империи! При виде примерного списка этих самых вопросов мне очень хочется пойти и поругаться, но решаю отложить это на случай, если это собеседование я вдруг не пройду.

Впрочем, готовиться все равно надо. Русский язык, к счастью, сейчас без «ятей» и других подозрительных букв. Орфографическую реформу, как выяснилось, готовили еще с тысяча девятьсот четвертого года, только в нашем мире новые правила ввели после революции, а здесь – на три года позже. Литература примерно как у нас, по крайней мере, классическая. Есть и отличия, в основном из-за магии и исторических реалий, есть новые имена, но догнать несложно. К тому же многое я за месяцы жизни в этом мире уже прочитала. А что еще делать вечерами без компьютера и гаджетов? Кстати, телевизоры тут технически есть, но еще не стали предметом массового потребления. Славик как-то хотел прикупить, но я и смотреть не могу на эту допотопную жуть.

А вот с историей проблемы. Серьезные. Я ее изучала, но по верхам, в основном то, что требовалось в моменте. Глубоко не погружалось, а надо было! Так что стараюсь если не систематизировать знания, то хотя бы подготовить ответы на вопросы и вызубрить их. А потом повторить, не глядя в бумажку, чтобы было похоже на нормальный ответ.

Вот за этим я и попадаюсь Степанову.

Уже не в гостинице – я сняла квартиру неподалеку от института. Тут, в кустах сирени, есть беседка, вот в ней я обычно и сижу, потому что окна в квартире на юг и летом страшная духота.

И вот я спокойно учу ответ на вопрос про Куликовскую битву, а светлость приходит, здоровается и садится. Какое-то время слушает, а потом выдает:

– Ольга Николаевна, у вас в Горячем Ключе так странно преподавали историю. Словно вообще без магии.

Я смотрю на него и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не высказаться нецензурно. Степанов же не знает, что я не из этого мира! И что мои собственные воспоминания об уроках истории причудливо накладываются на воспоминания старой Ольги! Она, как назло, не особо старалась все это запоминать. И там, где в ее воспоминаниях есть пробелы, мои собственные знания выходят на передний план!

– Просто я не училась в гимназии, Михаил Александрович, – говорю я, чувствуя, что пауза становится какой-то неловкой. – Ко мне ходили частные учителя. Помните, из-за дара?

Секунда осознания на лице светлости. Он, кажется, вспоминает, что я не ходила в гимназию, потому что дар не открылся в шестнадцать. Думает, наверно, что учителя жалели девочку, лишенную дара, и старались не делать акцент на магии.

Прекрасно: теперь и светлость расстроился. Стоит и подбирает слова извинений. Что он забыл про пропущенную мною гимназию, и совсем не хотел обидеть!

– Да бросьте, все в порядке. Я просто смотрю на эту программу и понимаю, что у меня в голове каша.

– Ольга Николаевна, прошу вас, не огорчайтесь из-за моей ужасной бестактности. И в целом до собеседования много времени, подготовитесь. Единственное, я бы посоветовал поменять учебник, Карамзин тяжеловат в плане слога.

В итоге я иду по проторенной дорожке и нанимаю репетитора, чтобы со всем этим разобраться. И по дару тоже. Я уже занималась в Горячем Ключе, надо бы и тут возобновить.

Репетитор, маленький сухой старичок, такой же смуглый, как Фанис Ильдарович, внезапно оказывается каких-то антиимперских взглядов, из той серии, что в империя виновата что в тех войнах, которые начала сама, потому что воевать плохо, так и в тех, где напали на империю – она же и спровоцировала.

Степанов, который любит приходить в ту самую беседку во время наших занятий, говорит, что «представления о геополитике тут на уровне пятнадцатилетнего подростка». Я вижу, как он сердится, но старается этого не показывать – говорит, что не видит смысла препираться с пожилым человеком. Его же уже не переделать.

После двухчасовых занятий всегда часовая прогулка со светлостью. Мы любуемся маленьким ухоженным городком и обсуждаем все подряд. И учебу, и профессора, и неуловимых масонов, о которых в библиотеках нет ничего, и такого же неуловимого маньяка, новости и вообще все на свете.

В одну из таких прогулок светлость затаскивает меня в ювелирный и покупает помолвочное кольцо:

– Прошу вас, Ольга Николаевна. Помолка без кольца – несерьезно.

По такой логике у меня должно быть аж два кольца от Боровицкого. Но нет, они ничего не покупали ни в первый раз, ни во второй. А светлость считает, что это важно, и что должно же у меня что-то остаться на память.

Когда я соглашаюсь, он сам надевает на мою руку кольцо, а потом осторожно целует мои пальцы и смотрит так серьезно, словно все это – по-настоящему. Я чувствую, как в лицо бросается краска, и на губах светлости появляется улыбка.

– Что вы! Нет, Ольга Николаевна, не смотрите на ценник. Давайте будем считать, что это вместо того пистолета, сгоревшего в усадьбе.

Глава 12

– Олька, это ужасно, – жалуется Славик в телефонную трубку. – Еще чуть-чуть, и я стану приказчиком, как оте… как Реметов! Быстрей бы все разрешилось!

После того, как я перебралась на квартиру, мы с братом снова созваниваемся через Главпочтамт: обмениваемся телеграммами, договариваясь о времени, а потом уже приходим разговаривать. Тема одна – переезд.

Он у нас отложился по самой нелепой причине – Марфуша хочет приехать в Бирск со своей козой. Той самой, которая была у нас в Горячем Ключе.

Сначала ее прислали в Петербург со знакомыми Елисея Ивановича, а теперь Славик бегает, пытаясь организовать доставку козы в Уфимскую губернию. И неизвестно, что проще – отправлять ее на перекладных или давать на лапу проводникам, чтобы пустили в поезд.

В дело перевозки я не лезу, чтобы не мешать брату приобретать опыт решения нестандартных задач. Моя забота – это жилье, потому что квартира на втором этаже как-то не очень подходит для содержания коз. Я даже у хозяек светлости спрашивала, нельзя ли им доплатить, но они категорически отказались. Если с висельником, говорят, они еще смирились, то козы – только по Достоевскому! То есть сначала Евдокию Ильиничну с Ларисой придется убить.

Так что я снова бегаю по городу и ищу съемный дом. Ситуация на рынке жилья усложняется тем, что скоро начнется учебный год, и свободного жилья станет еще меньше. Пару домов удается присмотреть, но ситуация осложняется тем, что кроме козы в нем будут жить еще как минимум Славик с Марфушей, а возможно и я, так что нужен комфорт. Нужно расширять круг поисков, и я начинаю присматриваться к пригородам и ближайшим деревням.

Вот и сейчас, пообщавшись со Славиком, я иду к Степанову, чтобы предупредить, что собираюсь ехать по объявлению в какую-то деревню Пономаревку и могу задержаться. Так что не мог бы он встретить моего антиимперского репетитора и попросить чуть-чуть подождать? Вообще, я должна успеть, но мало ли как оно обернется. Но как же неудобно без сотовых телефонов!

Светлость оказывается не один. На веранде у него посетитель: высокий старик с длинными редкими волосами, запавшими серыми глазами и всклокоченной бородой, одетый в грязную рубаху и мешковатые штаны. Открываю дверь и ловлю обрывок фразы:

– …нет, это исключено. Подобному человеку нечего делать в больнице. Устраивайте его, где хотите, но с людьми он работать не будет, – светлость оборачивается на звук, – Ольга Николаевна! Нет-нет, не уходите, подождите. Григорий Ефимович, одну секунду.

Степанов выходит ко мне, разводит руками: мол, видите же.

– Это Распутин? – спрашиваю я. – А что это он явился?

– Пришел просить за медбрата, которого выгнали из больницы за подмену лекарств. У него, видите ли, родители из той же деревни. Отправили его к главврачу, а тот уже на меня сослался.

Светлость взъерошен от этой встречи, смотрит с раздражением. Уверена, он прекрасно помнит про просьбу императора, но явно не собирается восстанавливать на работе воров. Не представляю, как он будет «втираться в доверие» опальному старцу, с таким-то началом! Впрочем, светлость еще при мне предупреждал императора, что подобные предложения вообще не к нему.

Но обсуждать это мы, конечно, не будем.

– Михаил Александрович, не хочу вас задерживать, – быстро говорю я. – Я сейчас сбегаю, посмотрю пару домов по объявлениям, боюсь опоздать к репетитору. Он придет в пять вечера, вы сможете встретить и предупредить? Пусть подождет хотя бы до шести, я дополнительно оплачу лишний час.

Светлость обещает помочь и возвращается на веранду к своему неудобному гостю. Из-за неплотно прикрытой двери я слышу, как он извиняется перед Распутиным за то, что не стал представлять нас друг другу. Потом они снова возвращаются к теме медбрата – с тем же результатом.

«Ты, Миша, все же мне нравишься», – звучит глухой низкий голос Распутина, и я вздрагиваю, понимая, что стою и подслушиваю под дверью.

«Не уверен, что могу назвать это взаимным, Григорий Ефимович», – сдержанно отвечает светлость.

Я отхожу от двери, опасаясь, что сейчас отсюда выйдет недовольный Распутин, но того все нет. Решил, видимо, продолжить беседу. Что ж, думаю, вечером светлость расскажет в подробностях – а пока надо спешить. Постараюсь все же вернуться пораньше, чтобы успеть к репетитору вовремя и избавить светлость от общения с еще одним неприятным ему человеком.

Глава 13

На осмотр двух домов у меня есть четыре часа. Один в Пономаревке, это почти в городской черте, а второй в селе Питяково, это километрах в двадцати от Бирска. Я бы туда не ехала, просто в соседнем объявлении хозяева дома продают козла, и я думаю, а, может, судьба? Сниму дом с козлом для Марфуши, устрою нашей козе личную жизнь! Если, конечно, в этом Питяково все будет прилично. А то кормилица привыкла к комфорту, а Славик так вообще взвоет.

Начиняю осмотр с ближайшей Пономаревки. Половину дома сдает бабушка – божий одуванчик, вдова директора первой школы, той, где планировалось сделать железнодорожный вокзал. Все мило, славно, ухоженно, и даже на окнах герани. Правда, на квартирантов с козой старушка не согласна, но обещает подумать.

Потом я отправляюсь в Питяково. Это деревня на берегу реки Белой, население – восемьсот человек. Тут есть часовня, кузница, бакалейные лавки, хлебозапасный магазин, закрытый. Старый дом продают наследники, в объявлении они писали, что готовы сдавать в аренду, и подтверждают это лично. С козой тоже можно.

Вот только транспортная доступность оставляет желать лучшего! Чтобы нормально добираться в это Питяково, нужна машина или хотя бы лошадь. Из Бирска, конечно, ходит рейсовый автобус, но выясняется, что редко. По пути сюда я стояла на остановке минут сорок и наслушалась, как биряне нежно зовут ее «угол страданий», а в обратную сторону и того хуже. В конце концов стоять надоедает, и я решаю пойти пешком в сторону Бирска. Даже если автобуса не будет, дойду часов за пять.

Двадцать километров – четыре-пять часов пешком. Но я надеюсь, что автобус меня нагонит. Невольно радуюсь, что попросила светлость встретить репетитора – не так неловко перед старичком-историком. Переносить на завтра все равно было бы неудобно, потому что там у меня еще занятия по магии, и точно не выбраться.

Дорога ложится под ноги, автобуса все нет. С дороги на Сосновый Бор – там деревенька и небольшой санаторий на берегу речки – едет машина, серая иномарка. Притормаживает, и водитель, мужчина средних лет, открывает окно и предлагает подвезти. Вроде интеллигентный, но голос как будто не совсем трезвый. Наверно, с отдыха едет.

Вежливо отказываюсь, машина проезжает мимо. Не уверена, что в этом мире уже отбирают права за езду в нетрезвом виде, но мне все равно такое не по душе. Да и в целом после тягучего взгляда водителя хочется сунуть руку в карман, достать пистолет и снять с предохранителя.

Степанов после покушения тоже с собой оружие таскает, даже по дому. Следствие очень просило нас соблюдать осторожность, но при этом не путаться под ногами, не разговаривать с жертвами или родственниками жертв маньяка и в целом никуда не лезть, чтобы не нарваться. Особенно светлость! Я-то ладно, на меня еще никто не покушался. Путающиеся под ногами дилетанты и создающие проблемы и себе, и полиции никому не нужны, нам это четко заявил Фанис Ильдарович. Это не Елисей Иванович, который смотрел на мои расследования сквозь пальцы, а местами даже умилялся…

Странно.

Серая машина останавливается на обочине в десятке метров передо мной. Я настораживаюсь, нащупываю оружие в кармане, мысленно проклиная и свою легкомысленную поездку в Питяково, и нежелание ждать автобус, и даже расслабляющее очарование провинциального купеческого городка.

Вижу, как водитель выходит, открывает капот. Потом обходит машину и начинает рыться в багажнике. В мою сторону даже не смотрит.

От этой картины становится даже как-то неловко. У бедолаги что-то сломалось, а я уже записала его в убийцы или даже в маньяки!

Разбирайся я в автомобилях, непременно предложила бы помощь. Но сейчас от меня толку нет.

Мужик шумно ковыряется в багажнике, и я даже лица не вижу, только согнутую в позе «бабушка на картошке» спину. Иду мимо, намереваясь все же обойти его по широкой дуге, но по дороге проезжает еще один автомобиль, вынуждая меня прижаться к обочине, чтобы пропустить.

Машина уносится вперед, я ступаю на дорогу… и чувствую руки сзади.

– Ах ты сволочь!..

Ладно, там совсем по-другому. Ругаюсь сквозь зубы, пытаясь вывернуться из рук нападающего, но поза неудачная, мои руки прижаты к бокам. Удар ногой по чужой голени, бью головой назад, болезненный ох, хватка ослабевает, мне удается сбросить чужие руки… но ненадолго! Не успеваю вытащить пистолет, меня толкают вперед, падаю на машину, мимо открытого багажника на заднее крыло, и сверху догоняет удар. В ушах звенит, тяжелая рука шарит по мне сзади, но нет времени обернуться – я тянусь к воде в чужом теле, отчаянно отбиваюсь руками и параллельно пытаясь устроить нападающему маленькое обезвоживание – как меня недавно учили. Бестолку! Вода не слышит, возвращается в тело, и я понимаю, что он тоже водный маг.

Снова пытаюсь сбросить чужую хватку, но меня хватают за косу, и, оттянув, бьют головой об металл, и перед глазами взрывается красный туман. Я вроде не теряю сознание, но ноги подкашиваются от боли, и я сползаю, тщетно пытаясь уцепиться за задний бампер. Секунда, две, туман перед глазами рассеивается, но мне не дают прийти в себя – забрасывают в багажник и там же грубо рвут платье, отрывая полосу от подола. Руки резко и больно заводят за спину, в мгновение ока связывают полоской ткани. Бьюсь и вырываюсь, пытаясь кричать, снова обращаюсь к дару – бестолку. Пинать и то эффективнее, мне удается повернуться на бок, ударить ногой во что-то мягкое, но потом нападающий резко хватает меня за плечо, переворачивает лицом вверх, запихивает в рот вонючую тряпку и отпускает.

Над головой захлопывается крышка багажника.

Глава 14

Машина вздрагивает, тяжело заводится и наконец трогается. Сначала я дергаюсь в багажнике, но потом затихаю. Надо заставить себя успокоиться, восстановить сбитое дыхание и справиться с болью во всем теле после короткой, но насыщенной схватки. Главное – не паниковать, истериками делу не поможешь.

Но это, конечно, позорище.

Минуту просто лежу, прихожу в себя и думаю, как же можно было так феерически, извините, продолбаться! Расслабилась, дура. Мало мне было покушения на Степанова, теперь вот лежу в багажнике связанная, и меня везут черт знает куда. А я даже не успела рассмотреть того, кто за рулем, запомнила только тяжелый маслянистый взгляд.

Главный вопрос: кто это, и какие же у него на меня планы? Просто с моим образом жизни выбор большой. Это могут быть уроды, покушавшиеся на Степанова, недобитые народовольцы, почти не проявляющие себя масоны, или кто-то из тех, с кем я успела поссориться в Петербурге. А еще это могут быть враги светлости, потому что официально я все же его невеста. Плюс не стоит сбрасывать со счетов местного маньяка.

«Девушки пропадают с марта прошлого года», – рассказывали мне. – «Первую жертву нашли в лесу избитой и изнасилованной…»

Кажется, он еще говорил, что девушка умерла от переохлаждения. Потом были еще две жертвы: одну нашли закопанной в лесополосе, тело второй до сих пор не обнаружено. Еще одна девушка вырвалась живой, но так и не смогла опознать насильника.

Я, если что, тоже не опознаю. Пока машина проезжала мимо, я не особо рассматривала водителя. Напал он сзади, да и по ходу дела я не присматривалась. Некогда было.

Но это, конечно, не те вещи, о которых приятно думать, лежа в темном багажнике связанной и с кляпом во рту. Приходится снова отгонять панику и заставлять себя думать конструктивно.

Что ж, будем искать плюсы. Минусы потому что очевидны: везут неизвестно куда, темно, жарко, во рту кляп, дышать из-за этого тяжело, руки связаны за спиной и затекают, лежать неудобно, багажник тесный, да еще я предупредила светлость, что могу задержаться, поэтому неизвестно, когда меня хватятся. И еще у нападавшего дар воды, и не из слабых, потому что когда я пыталась использовать свой, он сразу перехватил контроль и не позволил.

Из плюсов: меня не обыскивали, руки связали кое-как, а кляп просто засунули в рот и даже не закрепили. Еще у меня маленький дамский пистолет в кармане, надо только добраться и снять с предохранителя – раз уж не получилось сделать это во время схватки.

Повезло, что водитель его не заметил. Не почувствовал подозрительной тяжести в кармане, когда запихивал меня в багажник и отрывал кусок ткани от подола. Платье сбилось и задралось, и он все по ногам шарил и другим нежным местам, пока связывал. Плюс я вертелась и пиналась, и даже куда-то попала.

Все это, кстати, заставляет склоняться в пользу версии с маньяком. Очевидно, что нападал не профессионал – меня и не обыскали, и связали кое-как. Да и то, что мужик показался не совсем трезвым, говорит о том, что это любитель.

Любитель запихивать девушек в машину, насиловать и убивать.

Теперь главное не пополнить этот прекрасный список. И не скатываться в истерику, а действовать с холодной головой.

Для начала надо избавиться от кляпа. Я не стала вытаскивать сразу, и сейчас тряпка во рту постепенно становится влажной от слюны. По ощущениям у меня разбита губа, это тоже немного помогает. С усилием выталкиваю ее языком и жадно вдыхаю воняющий выхлопными газами воздух.

Так, теперь руки.

Багажник, зараза, тесный, но не настолько, чтобы это стало проблемой. Извернувшись, подтягиваю колени к груди, и, стиснув зубы, пытаюсь перетащить руки вперед. Меня завязали некрепко, так что вскоре это удается, и я распутываю узел зубами.

И машина вдруг останавливается.

Затихаю, стараясь не шевелиться, и нащупываю пистолет. Надо же, даже не выпал – спасибо, карманы глубокие. Специально выбирала платье такого покроя, чтобы можно было носить оружие незаметно. Надеюсь, не накаркала.

Беру пистолет в руку, но с предохранителя пока не снимаю – щелчок может привлечь внимание. Сделаю это, как маньяк откроет багажник.

Тихо.

Потом шаги… и голоса, веселые, что-то толкает машину, потом хлопает дверь, заводится мотор, и мы снова трогаемся.

Кажется, маньяк подобрал пассажира! Кого-то из своих знакомых! Они едут и ведут беседу, водитель спрашивает про планы на выходные, и пассажир отвечает что-то нейтральное. А я лежу и пытаюсь решить, что делать. Стоит ли кричать, стучать по багажнику? Как отреагирует на это пассажир? Может, они заодно?

Я пытаюсь как-то понять это по их беседе, но, во-первых, слышно не то чтобы хорошо, а, во-вторых, там пустой треп. А из имен только имя какой-то сволочной бывшей жены маньяка. Которая опять что-то там учудила, потому что стерва, а не баба.

Вот даже не знаю, почему мои симпатии сразу на ее стороне?

Визуалы. Автомобиль

Дорогие друзья, я решила все-таки добавить визуал автомобиля.

Тот автомобиль, в который засунули Ольгу, похож на автомобили Buick Roadmaster 1936 года выпускавшиеся с 1936 по 1958 годы, а затем с 1991 по 1996 годы

Найти багажник в открытом виде я не смогла, но он глубокий, тесный и в целом не самое приятное место в автомобиле

Вот примерно так это выглядит спереди

Фото с сайта autoboom.co.il

Тут еще нужно добавить, что сейчас, в 1938 году, в городах Российской Империи достаточно много и российских автомобилей, и иномарок.

Но Ольга до сих пор ужасно путается в моделях, для нее автопром этого мира - кошмар.

Глава 15

Машина едет. Медленнее, чем раньше, но все равно слишком быстро, чтобы выпрыгивать на ходу. К тому же ее надо как-то открыть.

Да, у меня пистолет, но стрелять в замок, находясь в тесном замкнутом пространстве – не самая лучшая идея. Даже если пуля каким-то чудом не срикошетит, от грохота выстрела можно оглохнуть. У меня маленький «браунинг», он хоть и небольшой, но не сказать чтобы тихий. Стреляла в тире – без наушников некомфортно. Но ладно, шум мы потерпим, но не рикошет – ловить свою же пулю совсем не хочется.

Пока маньяк болтает с приятелем, я вспоминаю дорогу: она условно-прямая до самого Бирска, а потом, на «углу страдания», будет перекресток. Даже если на нем мы не повернем, водителю придется снизить скорость. Так я хотя бы смогу понять, сколько у меня будет времени.

Потому что если первоначальный план заключался в том, чтобы дождаться, когда он остановится и откроет багажник, то теперь он нуждается в корректировке из-за пассажира. Сомневаюсь, что я смогу выстрелить больше одного раза, так что надо все хорошо продумать, и только потом действовать.

Итак, замок.

Протянув руку, осторожно ощупываю то место, где должна открываться крышка, и, кажется, нахожу замок. Прекрасно.

Теперь вода. Плеваться долго, да и во рту пересохло от жары, и альтернативные способы меня тоже как-то не привлекают – противно. Поэтому будем использовать кровь. У меня как раз есть разбитая губа плюс пара перспективных ссадин. Часть получила в процессе борьбы. Выбираю бровь, рассеченную, когда этот урод схватил меня за косу и ударил головой об машину. Осторожно расковыриваю ранку и с помощью дара направляю капельки крови на руку, и оттуда – наверх, к замку. Представить, что это отмычка, гибкая, но твердая – а уж отмычками я открывать умею.

Самое сложное в этом – контролировать дар. Заставить воду в моей крови держаться в нужном состоянии. Меня учили, причем не репетиторы, а внезапно Степанов. Кроме дара электричества у него еще дар льда. Он слабее, чем мой дар воды, и светлость легко выдыхается, а выгорание так вообще ловит на раз-два, зато с контролем у него все прекрасно. Помню, я прицепилась к нему с вопросами насчет льда накануне дуэли с Райнером – когда мы уже все обсудили, и надо было расходиться на ночь. Я хотела, чтобы светлость немного переключился, и в итоге мы задержались еще на три часа. Помню, как он рассказывал про Цельсия и Кельвина и рисовал морозные узоры на окне…

Замок багажника открывается с тихим щелчком. Черт! Услышит! Спешно дергаюсь, бьюсь об машину и выдыхаю с чуть слышным стоном, словно сквозь кляп.

Может, я это зря. Вот только все мои знакомые водители разбирают любые, даже самые тихие звуки в своих авто. У них как-то так слух настроен, что сразу обращают внимание и начинают прислушиваться. Наблюдала неоднократно. Так что пусть маньяк думает, что это я очнулась и завозилась. Может, и не обратит внимание, что сначала был подозрительный щелчок, и только потом – стон и удар.

Заодно и посмотрим, как поведет себя пассажир. Если он, конечно, что-то услышит. Спросит? Или нет? Есть некоторый процент вероятности, что он промолчит и вызовет полицию, и это слегка балансирует поганые риски того, что пассажира устранят как ненужного свидетеля. Если, конечно, они не заодно.

– А что у тебя в багажнике? – звучит приглушенный молодой голос.

– Кое-что сладенькое.

Ежусь от отвращения, представляя мерзкую, маслянистую улыбку маньяка. А еще гнусно то, что его приятель тоже смеется. И добавляет что-то про день рождения, сволочь.

Все-таки двое! Интересно, они собираются прямо вдвоем, или второй просто покрывает?

Автомобиль поворачивает направо, меня кидает в угол багажника. Стискиваю зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Никто не должен понять, что я без кляпа.

Так, «направо» – это из города. Похоже, маньяк не собирается везти меня к себе домой. А куда? В лес, что ли?

– Со мной не хочешь? – в голосе водителя снова звучит та мерзкая, маслянистая улыбка. – Или тебя тут оставить?

– Другие планы, – с сожалением отвечает пассажир.

Машина останавливается. Мужчины начинают прощаться, и маньяк с насмешкой говорит что-то про прошлый раз. Что, мол, хватило его, да? Пассажир снова ссылается на дела, открывает дверь… и закрывает со словами, что почему бы, собственно, и нет. Выходные, можно расслабиться.

Ну все, тянуть дольше некуда. Сейчас как уеду в лес с двумя мужиками: один с даром воды, и второй с непонятно каким!

Машина трогается, а я стискиваю пистолет в руке, чтобы не выронить, толкаю крышку багажника вверх и вылезаю, нет, даже вываливаюсь на дорогу! Сгруппироваться, потом удар об землю, вскочить на четвереньки…

Машина останавливается. Заметили!

Снимаю пистолет с предохранителя и стреляю. Это вам не АК-47, но сойдет. Целюсь просто в автомобиль, без попыток зацепить кого-нибудь из людей. Выстрел, отпустить спусковой крючок, выстрелить снова, броситься в кювет, услышать визг шин, высунуться и увидеть удаляющуюся машину. Запомнить номер – но нет, уже слишком далеко, не рассмотреть. И наконец позволить себе парочку непарламентских выражений им вслед.

Щурюсь, пытаясь рассмотреть, куда скрылся маньяк. Не в город, это точно. Так, а где вообще я?

Мы отъехали от «угла страдания» в сторону Уфы. Домов тут уже мало, ближайшие так далеко, что жители едва что-то рассмотрели.

Адреналин отступает, но расслабляться рано – маньяк может вернуться. Обсудит меня со своим дружком и решит еще, что лучше догнать и, например, переехать. Да мало ли что! Нужно быстрее к цивилизации, так что я снова ставлю оружие на предохранитель, убираю в карман – не выпуская при этом из рук – и иду, попеременно переходя с шага на бег. Каждую секунду я жду шума шин сзади, но нет, меня никто не преследует. Открытого пространства немного, а на ближайшей улице я уже сворачиваю, перевожу дыхание.

Так, что будем делать? Писать заявление в полицию, конечно же. Отделение в центре Бирска, и я могу пойти сразу туда. Только смысл? Город, конечно, маленький, но добираться до туда полчаса, не меньше. Пока дойду, пока расскажу, маньяк как раз спрячет машину и ляжет отдыхать.

Раз по горячим следам не взять, оставлю заявление и дам показания. А для этого нужен как минимум паспорт, который дома. Идти до него примерно столько же, но в другую сторону: полиция и дом находятся словно по разным вершинам вытянутого треугольника. И где-то между ними дом светлости.

Итак, решено. Значит, сначала к себе за паспортом, потом в полицию, по пути загляну к Степанову. А потом снова к себе, мыться и отдыхать. Хотелось бы с этого и начать, но нельзя смывать улики.

Адреналин еще не утих в крови, и я пролетаю по городу быстрым шагом. Ловлю на себе парочку странных взглядом прохожих, да и только. Запала хватает на полчаса, потом накатывает усталость, и последние метров двести я прохожу на чистом упрямстве.

А возле дома меня уже ждут.

Человек сидит на крыльце, сбоку, и я сначала тянусь за пистолетом, и только потом узнаю Степанова с книгой. Дождался, надо же! На душе теплеет.

Заметив меня, светлость вскакивает, в прозрачных глазах расцветает тревога. Еще бы, у меня же снова полный набор побоев! Плюс драное платье, плюс засохшая кровь на лице, не хватает лишь фингалов.

– Ольга Николаевна!..

Светлость не находит слов, а меня почему-то тянет улыбнуться.

– Михаил Александрович, можете меня поздравить! Я только что познакомилась с главной достопримечательностью нашего города!

– Господи, Ольга Николаевна, да с какой же? – светлость тянется осмотреть меня. – Нет, вы только не говорите, что…

И я торжествующе улыбаюсь разбитыми губами:

– Именно! С Бирским маньяком!

Глава 16

На «Бирском маньяке» у меня совсем заканчиваются моральные силы, наступает опустошение. Про то, что случилось, я рассказываю коротко и сухо, и добавляю, что теперь надо за документами и в полицию.

Светлость, забывшись, озвучивает маршрут осмотра таких вот прекрасных «достопримечательностей», но потом берет себя в руки, и, извинившись за резкость, расспрашивает меня осторожно и деликатно. И говорит:

– Знаете что, Ольга Николаевна? Вам нужна передышка. Десять минут выпить чаю. А то полиция – это еще часов на шесть, уверяю вас.

Поднимаемся ко мне, в трехкомнатную съемную квартиру с крошечной кухней, рассчитанную на нас со Славиком и Марфушей (без коз). Пока я нахожу свой паспорт и обрабатываю ссадины, светлость ставит чайник. Потом наливает мне горячего, сладкого чаю. Расстраивается: почему, дурак, не напросился со мной? Знал же, какие «достопримечательности» подстерегают неосторожных! На самом деле он прав только отчасти, я и сама повела себя глупо. Надеюсь только, что этот акт феерического идиотизма поможет изловить маньяка. «Сладенькое» у него, надо же!

Светлость качает головой:

– Ну надо же, Ольга Николаевна! Боюсь, вы выглядели не так измученно даже когда у вас сгорела усадьба.

Наверно, он прав. Просто в этот раз было слишком много физической нагрузки, да и досталось мне посерьезнее. А сейчас еще ждет веселье в полиции, я готова ко всему: и к шестичасовому допросу, и к рассказам, что я сама виновата, и даже к возможному отказу принять заявление.

Светлость осторожно говорит, что если не к маньяку, то уж в полицию он должен пойти со мной. И добавляет:

– Вас можно обнять или пока не надо?

– Наверно, можно, – я делаю шаг вперед и договариваю, уже прижавшись к нему и положив голову на плечо. – Спасибо.

Диалог, конечно, дурацкий, потому что раньше светлость вроде как обнимал и не спрашивал. До меня даже как-то не сразу доходит, что он имел в виду: тут все же попытка изнасилования. У нас с маньяком не зашло дальше запихивания в багажник, но вдруг после этого мне будет неприятно, когда ко мне прикасаются?

Нет, это не так, и точно не с этим человеком. Сейчас мне просто спокойно и уютно. Приходит теплое ощущение надежности, безопасности, и я отдыхаю, позволяя себе расслабиться и отпустить пережитое. Сколько проходит времени? Не представляю. Сначала светлость просто держит меня, потом осторожно гладит, и наконец расплетает и без того уже растрепанную косу, пропускает волосы сквозь пальцы.

Когда я отпускаю Степанова и убираю голову с его плеча, мне уже не хочется упасть на кровать и поспать часов двенадцать. Появляются и силы, и желание дойти до полиции и увеличить им фронт работ. Но перед этим я нахожу расческу и прошу светлость заплести меня обратно. А то с распущенными слишком сильно похоже на потрепанную жизнью проститутку. Обычно я делаю это сама, но у меня, кажется, пару ссадин, кое-где волосы слиплись от крови, так что не совсем удобно.

– Конечно, Ольга Николаевна. Сейчас.

Светлость заплетает мои волосы в свободную косу, и мы выходим. Здание полиции находится в историческом центре Бирска, идти до него минут двадцать. Мне хочется побыстрее, но Степанов хоть и уже без трости, но все равно не чемпион бега. Так что поход в полицию у нас в темпе прогулки.

Фаниса Ильдаровича нет на месте, и мы идем просто в дежурную часть. А там все пять стадий принятия неизбежного. Начинается с отрицания того, что со мной случилось что-то серьезное, и что следы на моей физиономии действительно после нападения маньяка, а не от того, что меня, например, побил жених (да, вот этот, которого недавно пытались убить). Приходит какой-то молодой следователь, у него начинается стадия плохо сдерживаемого гнева по поводу очередного мутного дела, да еще и под конец месяца. В маленьком тесном кабинете начинается стадия торга: они проведут проверку неофициально и ничего не будут возбуждать. Я отказываюсь, спокойно, но твердо, и стадия «депрессия» прямо-таки читается у следователя на лице.

И только после этого наступает стадия принятия моего заявления! Потом четырехчасовой допрос, освидетельствование, новый допрос, ну и все остальное. И это, конечно, тяжело, неприятно и утомительно, но куда деваться? Никто не говорил, что будет легко.

В итоге мы развлекаемся в полиции до утра. С небольшим перерывом на выездной осмотр места происшествия, конечно же. Мне немного пеняют, что я не пришла к ним сразу, тогда, может, следов было бы больше. Вот только я провела дома не больше часа, поэтому мне не стыдно. Мы все равно всю ночь просидели в отделении. Ну приехали бы не в пять утра, а в четыре – глобально ничего бы не изменилось.

Светлость всю ночь сидит в коридоре, «Войну и мир» дочитывает. Не говорит мне ни слова, чтобы не отвлекать, лишь поднимает глаза, когда я прохожу мимо, и спокойно, ободряюще улыбается. Он сразу предположил, что ни на допрос, ни на следственные действия его, конечно же, не возьмут, но совсем выставлять из здания не решатся. Но я все равно рада, что он пошел со мной вместо сна.

Меня отпускают в девятом часу утра. Степанов к тому времени успевает дочитать книгу и зайти в кабинет к Фанису Ильдаровичу. Момент их встречи в коридоре я пропускаю из-за своих допросов, зато успеваю услышать обрывок беседы – прежде, чем толкнуть неплотно прикрытую дверь и зайти в кабинет:

– … поехал бы с Ольгой смотреть козла, – чуть слышный смешок светлости и грустная ирония в его голосе. – Зато теперь я на него могу в зеркале посмотреть.

Глава 17

– Знаете, Ольга Николаевна, я что-то не увидел здесь особого желания искать маньяка, – тихо говорит светлость, когда мы выходим из отделения полиции. – Но не расстраивайтесь. Люди делают свою работу, и они не обязаны изображать, что она им нравится. Лучше так, чем если бы вы серьезно пострадали, и они к вам прониклись.

– Ну нет, Михаил Александрович! Я совсем не чувствую недостаток внимания полиции после десятичасового допроса!

К тому же следственные действия еще не закончены – завтра, то есть, уже сегодня, мне нужно будет явиться еще раз, и мы будем заниматься опознанием автомобилей по внешнему виду. В новом мире я в этом деле абсолютно безнадежна, правда, из-за возраста, пола и, подозреваю, цвета волос это никого не удивляет.

Первая попытка опознания прошла ночью и не принесла нам ничего, кроме потерянного времени и моральных убытков. Вторая должна быть завтра, мне будут показывать фотокарточки. А пока мне больше всего хочется лечь куда-нибудь и закрыть глаза. Троицкая площадь со свежим асфальтом и Свято-Троицким Собором на углу вполне подойдет.

Степанов тоже не выглядит бодрым, но держится. Он предлагает сначала зайти к нему, там оставалась еда, и уже потом он проводит меня до дома. Мне страшно хочется спать, но есть тоже, а у меня ничего нет, кроме чая. Мелькает мысль, а не опасно ли с его образом жизни оставлять продукты без присмотра, но светлость отмахивается: пусть кто-то попробует отравить сало, и он посмотрит на этого затейника! Да и с яйцами в скорлупе тоже повозиться придется, это же не в суп яд подливать. И не в чай.

И рассказывает внезапную историю, как однажды, еще когда он только устроился в Дворцовое ведомство, но уже, видимо, успел кому-то там надоесть, ему пытались подсунуть отравленную манную кашу. Все, кто ее ел – а дома у светлости как раз гостила вторая приемная семья – отравились и угодили на больничную койку, чудом обошлось без жертв. Степанов не пострадал, а его тогдашняя жена страшно обиделась и две недели молчала.

По правде говоря, светлость очень редко рассказывает про своих жен: считает неэтичным. Но бессонная ночь, очевидно, все же сказалась на его самоконтроле.

Мы заходим в гастроном, потом сворачиваем на улочку, ведущую к его дому. И сразу становится ясно, что яичницы с салом мне не видать как своих ушей: у дома полиция!

Потом оказывается, что не у нашего, у соседнего. Но Степанов все равно подходит к ближайшему полицейскому, спрашивает, что случилось. Тот представляется, но как-то неразборчиво: Денис какой-то там, да и в должности я не уверена, но это уже не так важно. Потому что со следующей минуты Степанова идентифицируют как квартиранта, и начинается второй акт Марлезонского балета: выясняется, что пока мы ходили на допрос по поводу маньяка, квартирные хозяйки светлости были обнаружены мертвыми!

Степанова первым делом спрашивают, где он был после десяти вечера, и кто может это подтвердить.

– Мы с Ольгой Николаевной всю ночь сидели в полиции, – спокойно отвечает светлость. – Пришли туда около девяти вечера и ушли полчаса назад. Подтвердить это могут в дежурной части. А что случилось?

Выясняется, что Евдокия Ильинична и Лариса погибли в бане. Вчера у соседей был банный день, они по традиции позвали в гости родню и знакомых. Сестры должны были мыться последними. Соседка запомнила, как они пошли в баню, но не видела, как они возвращались. А утром пошла туда убираться и обнаружила тела.

– Никуда не уходите, вас нужно будет опросить, – предупреждает полицейский. – Я сейчас вернусь.

Он удаляется в сторону соседнего дома, а светлость задумчиво смотрит на меня:

– Когда я уходил от Фаниса Ильдаровича, то слышал слова дежурного про двух бабушек в бане. Представляете, я даже как-то не сопоставил, что это могут быть наши. Интересно было бы узнать причину смерти.

– Угорели, наверно, – пожимаю плечами я. – Может, заслонку закрыли и дым пошел внутрь?

– Нет, Ольга Николаевна, это исключено. Во-первых, Евдокия Ильинична с Ларисой Ильиничной мылись последними. А во-вторых, эта заслонка у них сломалась и не закрывается. Я это точно знаю, потому что они спрашивали, не смогу ли я починить ее по-соседски.

Денис с непонятным званием возвращается как раз на этой чудесной фразе, и я уже настраиваюсь на то, что мы со светлостью проведем еще восемь часов в полиции, а еще лучше – переедем туда. Но нам говорят, что нет, пока не нужно. Светлость сейчас напишет объяснение, это быстро, а на допрос его вызовут в общем порядке. А я могу быть свободна прямо сейчас.

Глава 18

После короткого обсуждения перспектив Степанов остается давать показания, а я иду отсыпаться. Он хочет проводить меня и вернуться, но полиции эта затея не нравится, и светлости приходится остаться.

Пока суд да дело, приезжает Фанис Ильдарович. Ведет Степанова на кухню и заводит разговор про бабулек: что, если это светлость пытались убить? Хотя сомнительно, что его могли перепутать с двумя старушками. Скорее всего, устраняли свидетелей неудачного покушения на Степанова… или чего-то другого?

Все это надо обдумать, но голова ужасно тяжелая. Нужен отдых. Если не сон, то хотя бы передышка. Заглядываю на кухню, чтобы попрощаться, и застаю кусок прекрасной беседы: Фанис Ильдарович выражает сожаление, что светлость сидел в полиции вместо того, чтобы ночевать у себя дома. Тогда, может, несчастья со старушками удалось бы избежать.

Я сразу же вспоминаю, как светлость расстраивался из-за маньяка. Потом в памяти всплывает несколько нецензурных слов, и напоследок – статья за оскорбление сотрудников полиции при исполнении. Не факт, что она есть в этом мире, но все равно.

Пока я молча пытаюсь уложить все, что хочу сказать, в конструкцию без ненормативной лексики, Степанов спокойно возражает:

– Сомневаюсь, что это бы помогло. Знаете, мне затруднительно представить ситуацию, когда мне потребовалось бы заходить в баню к двум пожилым женщинам.

После чего добавляет, что в доме проведена вода и у старушек стоит импортная газовая колонка. И что он, конечно же, не стал бы снимать жилье, где можно помыться, лишь напросившись в гости к соседям. Какой-то необходимости мыться именно в бане у старушек не было, просто Евдокии Ильиничне и Ларисе нравился сам процесс: поход в гости, небольшое застолье и баня. Тут многие так делают.

– Это я знаю, – отмахивается следователь. – Давайте еще проработаем версию насчет ваших врагов. Я хочу понять, объединять ли дела в одно производство…

Понимаю, что перечисление врагов светлости займет много времени, и решаю распрощаться.

Следующие несколько суток складываются в какую-то дурную бесконечность, где я пытаюсь уместить полицию с бесконечными допросами и осмотрами машин, долгие телефонные разговоры со Славиком, поиск жилья, потому что проблема с козой никуда не делась, и репетиторов, потому что я не хочу провалить поступление в институт из-за маньяка.

В итоге все как-то, но складывается. Славик с Марфушей садятся на поезд, который должен прибыть через несколько дней. Козу удается отправить в Бирск на условно-попутном коневозе, правда, с какими-то загадочными пересадками через Казань и Саратов, и мы с братом тайно надеемся, что она где-то там и потеряется. Дом для Марфуши я снимаю в Пономаревке у директорской вдовы, я уговариваю ее на возможную козу с помощью двойной суммы арендной платы и жалобного нытья про маньяка.

Опознание автомобиля проходит удачно: я идентифицирую машину маньяка как Buick Roadmaster Sedan 1936 года, и следователь даже немного удивляется, как же я там поместилась в багажнике. Вот только проблема в том, что по полицейской базе таких машин в Бирске не числится, а номер, чтобы пробивать по всей губернии или даже империи, я не запомнила. Модель дорогая, но не уникальная, аристократия часто на таких ездит. Единственная надежда на то, что автомобиль всплывет в одном из трех бирских автосервисов, но рейды туда не дают ничего, кроме обещаний владельцев сообщить, если похожий автомобиль поступит на ремонт. Только я сомневаюсь, что маньяк – полный идиот. Скорее всего, он уже убрался вместе с машиной из Бирска, если не из губернии. Впрочем, поиски продолжаются.

Пересекаться со Степановым удается редко. Он тоже занят допросами, к тому же у него появляется много хлопот с приехавшей из Уфы родней погибших. Бирский морг не особо загружен, так что тела с экспертизы отдают очень быстро, и все уже готовятся к отпеванию и похоронам. Светлость, конечно, не может остаться в стороне, помогает материально и участвует в организации.

Похороны Евдокии Ильиничны и Ларисы отпечатываются в памяти отпеванием в церкви на Галкиной горе, двумя аккуратными могилками на городском кладбище, многочисленной заплаканной родней, мрачным Степановым в черном пиджаке и с холодными глазами.

Поминки проходят в доме у сестер. Мы со светлостью тоже там присутствуем, но недолго, потом прощаемся и выходим. Останавливаемся у открытых ворот.

Степанов съехал отсюда в первый же день и пока живет в гостинице, так что расходиться нам придется в разные стороны. Но мы пока не уходим, а останавливаемся у забора и смотрим на оставшихся людей, молча переживая гнетущее впечатление от церемонии.

– А вы, Ольга Николаевна, знаете, что установила экспертиза? – произносит наконец светлость. – Я вам, кажется, не рассказывал.

– Нет. Не успели.

Когда бы? Я его кроме похорон, можно сказать, и видела только в полиции, в соседнем кабинете. Заглянула поздороваться, получила приглашение на церемонию и все.

– А хотите? – осторожно спрашивает светлость, и, поймав мой вопросительный взгляд, уточняет: – Просто вы выглядите уставшей. Я не буду поднимать тяжелые темы, если вы не хотите.

Я улыбаюсь, наверно, впервые с самого утра, и прозрачные глаза Степанова тоже теплеют. Холод уходит.

– Все в порядке, Михаил Александрович. Я просто опять не выспалась. У Славика и Марфуши был поезд в три утра по Москве, по-нашему это в пять утра. Я сидела на Главпочтамте, чтобы быть на связи, если у них там что-то случится. Но ничего страшного, я еще немного поспала перед отпеванием.

Светлость понимающе улыбается. Тут вроде напрашивается фраза, что нужно больше отдыхать, но когда бы? Неделя выдалась неудачной: началась с бессонной ночи в полиции и заканчивается бессонной ночью на Главпочтамте.

– Так что насчет Евдокии Ильиничны и Ларисы? Что нашла экспертиза? Криминал?

– Даже не сомневайтесь, Ольга Николаевна, – светлость смотрит налево, на ту самую соседскую баню, где погибли бабушки, и я решаю подойти, посмотреть.

С тех пор ее ни разу не топили, и соседка даже перестала закрывать ворота, чтобы не открывать их каждый раз, когда полиции это понадобится. Хотя они там и были скорее для галочки – забор полуразобран, и все спокойно заходят.

– Евдокию Ильиничну с Ларисой Ильиничной закрыли в парилке и снова растопили баню, пока они мылись. Заслонка была сломана, и они не угорели, а погибли от жары, – вполголоса рассказывает светлость, и тут из дома выходит соседка в уличной одежде и с сумкой в руках. – О! Александра Ивановна! А можно мы зайдем в баню, посмотрим?

– Да пожалуйста, только разуйтесь и дверь потом прикройте, – бурчит соседка. – Я на работу.

– Спасибо. Я понимаю, как вас это утомило, но мы быстро.

Мы разуваемся, оставляем обувь в предбаннике. Я ступаю босыми ногами по доскам, светлость остается в носках. Мы идем к печке, осматриваем заслонку – по-прежнему не работает.

– Была бы закрыта, может, погибли бы быстро, – тихо говорит светлость.

– А как их заперли? – спрашиваю я, осматривая маленькую, тесную баньку на два отделения: предбанник и моечную, она же парилка.

– Занесли в баню вот эту большую колоду, она стояла на улице для растопки, и подперли дверь в парилку, – говорит светлость. – Вот, взгляните. Мне даже так ее сдвинуть тяжело, а если будет за дверью, так это вообще без шансов. И бабушки тоже не смогли. А если кричать, то в доме не слышно.

Колода действительно немаленькая: по сути это огромный кусок бревна. Светлость рассказывает, что его как квартиранта хотели подрядить ее распилить, по-соседски, но он отказался. А теперь это, получается, вещдок. Но в полицию его из-за веса и размера никто не потащил – хранить негде. Сняли отпечатки пальцев, составили описание и оставили в бане со строгим наказом не распиливать, пока дело не закрыто.

Я толкаю колоду и понимаю, что отодвинуть ее нереально, по крайней мере, мне. Должна быть просто богатырская сила.

Мы со светлостью заходим в парилку, осматриваемся. Тут нет окна, но не темно – свет пробивается сквозь щели. Чтобы мыться, сюда берут керосинку, а сейчас мы просто не закрываем дверь.

Значит, убийца подкараулил квартирных хозяек светлости в бане, дождался, когда они зайдут в парилку, подпер дверь колодой и растопил печку. Скорее всего, еще и помог огню разгореться с помощью дара или какой-нибудь горючей жидкости.

По спине пробегают мурашки. Бедные женщины! Интересно, как долго они смогли продержаться в жаре? Был ли шанс?

– Не думаю, что долго. Видите, какая тут печка? Они и заслонку до сих пор не починили, потому что и без нее все прекрасно нагревается. И мы с Фанисом Ильдаровичем уверены, что у убийцы был дар… кто тут?

Быстрые шаги, вижу, как светлость оборачивается и хватается за оружие, но не успевает ничего сделать: дверь захлопывается, отрезая нас от света, и я слышу скрежет.

Проклятая колода! Ну конечно! Ловушка на любопытных! Убийца тоже был на похоронах, увидел, как мы идем к бане, пошел за нами и просто повторил то же самое, что уже проделал с бабульками!

В полутьме я вижу, как светлость толкает дверь, потом еще раз – заперто.

– Откройте! – и замолкает.

Я слышу какие-то звуки в предбаннике: кажется, кто-то топит печку. Точно – железо начинает нагреваться. Быстро. Очень быстро.

Это точно дар. Либо огненный, либо металлический, либо какой-то другой, заточенный на высокую температуру.

– Нет, я даже не вижу смысла кричать, – спокойно говорит светлость. – Отсюда не слышно. Только ронять достоинство.

Да? А если попробовать выстрелить? Я достаю пистолет из кармана, но на плечо вдруг ложится рука Степанова.

А потом светлость пододвигается ко мне и шепчет на ухо, еле слышно:

– Они что, серьезно? Нет, Ольга Николаевна, не стреляйте. Кажется, это заявка на самое жалкое покушение в моей жизни.

Глава 19

Секунду смотрю на светлость с недоумением, но потом вспоминаю, что его дар льда прекрасно работает против огня и, очевидно, жары – я лично наблюдала это в горящей усадьбе.

Степанов снова подносит палец к губам, подходит к двери и стучит. Трясет дверь, но она не поддается.

Краем глаза я замечаю, что печка раскалилась и вода на ней кипит. Но мне при этом совершенно не жарко – кажется, стало даже прохладнее.

Светлость продолжает стучать по двери, но делает это все тише и реже. Так, чтобы это выглядело, будто люди, запертые внутри, медленно теряют силы от жары и обезвоживания.

Последний удар, еле слышный даже мне, и светлость бесшумно отходит. Прислушивается, пожимает плечами и, приблизившись, шепчет мне на ухо:

– Подождем.

Светлость достает из кармана пистолет, и я тоже. Сидим, не снимая оружие с предохранителя, и слушаем: захочет ли убийца открыть дверь и удостовериться, что мы мертвы или потеряли сознание?

Проходит минут десять, и наконец я слышу шаги.

Откроет дверь?

Или нет?

Бросаю взгляд на светлость. В темноте плохо видно, но, кажется, он щурится так, как щурился лишь однажды – на дуэли с Джоном Райнером. Думает выстрелить через дверь? Интересно, но, наверно, не слишком рационально. Мы не знаем, где именно стоит убийца, поэтому не факт, что выстрел вслепую окажется удачным. И неизвестно, что сделает преступник, когда поймет, что мы не скончались от жары, как несчастные старушки. Может, решит сжечь нас вместе с баней?

Ну, попробовать сжечь. Но стоит ли затевать открытую конфронтацию? Я даже не про убытки у соседей, если убийца решит сжечь баню, светлость будет ее замораживать, а я плесну водички. Просто в магической битве результат может быть непредсказуем.

Шаги приближаются, ненадолго стихают и начинают удаляться. Слышу, как хлопает дверь… а потом снова шаги! Сволочь все же решила вернуться?

Степанов касается моего плеча, жестом просит отодвинуться с линии огня. Но тут некуда, только если присесть. Так, а если?..

Не додумав мысль до конца, я быстро ложусь на пол рядом с дверью и задираю платье до середины бедер. В полутьме вижу, как светлость кивает и делает шаг назад, прижимаясь к стене.

Если убийца не дурак, он не станет открывать дверь рывком. Логично сначала приоткрыть ее и посмотреть в щелочку. В парилке темно, есть шанс, что первым делом ему в глаза бросится не Степанов с пистолетом у стены, а мои голые ноги у самого входа. Главное, чтобы он не заметил, что кожа белая, а не красная, распаренная. Машу рукой, пытаясь показать Степанову, что нужно убрать лед, но, кажется, он не видит или не понимает, что от него хотят.

Шаги замирают, человек в предбаннике снова прислушивается. А я вдруг понимаю, что мне становится жарко. Ужасно жарко. Видимо, светлость все же убрал защиту.

Дышать на полу еще можно, но я обливаюсь потом. Платье хочется снять и выкинуть к чертям.

Я слышу скрежет и понимаю, что убийца отодвигает колоду от двери. Потом дверь чуть-чуть приоткрывается.

Задерживаю дыхание. Не шевелиться!

Дверь открывается сильнее, в щель просовывается широкая мужская ладонь. Дотягивается до моей ноги и ощупывает бедро. Я лежу абсолютно неподвижно, мышцы расслаблены, проблема лишь в том, чтобы задерживать дыхание.

Убийца слегка пихает меня, пару секунд ждет реакции, потом убирает руку и закрывает дверь. И снова скрежет колоды. Предусмотрительный, сволочь!

Шаги удаляются, а еще я чувствую, как воздух вокруг меня начинает остывать. Дышать сразу становится легче.

Хлопает дверь предбанника – ушел, скотина! Сажусь и поправляю платье. Светлость тут же оказывается рядом, проверяет пульс, опускает прохладную ладонь мне на лоб.

– В порядке, – шепотом отвечаю я и забираюсь на полку. – Что будем делать? Ломать дверь?

Головокружение и слабость схлынули, но мышцы все равно расслабленны, словно я использовала эту баню по назначению, а не чтобы прятаться от убийцы. Так и тянет прилечь. Но после второй за неделю почти бессонной ночи это чревато тем, что я засну прямо тут, в этой криминальной бане.

– Подождем, пока нас не откроют, – спокойно говорит светлость. – Сообщим в полицию. А потом внимательно посмотрим на этих гостей, желательно по одному. Жаль, что мы не видели лица, но, думаю, рост, вес и дар…

– Огонь, как у Боровицкого?

– Нет, Ольга Николаевна. Вы заметили, как быстро раскалилась печка? Я думаю, убийца управляет металлом.

Степанов говорит тихо, и я едва слышу: там что-то про человека, который пытался его задушить. Что там тоже был такой же громила, как сейчас. И руки огромные, и физической силы немерено.

И что на него тогда почти не подействовал дар электричества, и все подумали, что у него такой же дар, как и у светлости. Но ведь устойчивость к электричеству может быть и у магов, управляющих металлом. Не у всех, конечно, у того же охранника Герасима такой способности не было. Но теоретически это возможно, потому что дар электричества тоже относится к металлическому типу. Мало ли, какие комбинации способностей окажутся у убийцы.

Я киваю, привалившись к стене. Глаза закрываются сами собой. Тут еще и темно, так что чего бы не закрыть?

– Ложитесь, Ольга Николаевна, отдохните, – тихо говорит светлость. – Я разбужу вас, если будет что-нибудь интересное. Единственное, я бы хотел попросить вас лечь поближе ко мне и подальше от этой печки. Так проще держать защиту от жары.

Он тоже садится на полку, в самом дальнем углу, и я устраиваюсь рядом, подложив под голову веник. Вытягиваюсь на полке. На секунду мелькает мысль, что, наверно, не будь тут светлости, я бы нервничала и считала минуты до того, как нас кто-то найдет. Но сейчас его тихий, ровный голос успокаивает и убаюкивает.

– Если вам станет жарко или, наоборот, холодно, предупредите. Я, конечно, слежу за температурой, но…

Он говорит еще что-то, но я уже проваливаюсь в теплый сладкий сон. Наверно, самый спокойный за все время пребывания в Бирске. Мешает только дурацкий веник, и я все-таки поднимаюсь, чтобы убрать. Меня чуть шатает, я хватаюсь за полку, чтобы не упасть, но прохладные пальцы Степанова поддерживают и аккуратно опускают обратно.

– Не так резко, Ольга Николаевна, – светлость говорит негромко, и его голос не вытаскивает из полудремы. – Прошло минут двадцать, не больше. Отдыхайте.

– Веник мешает, – сонно откликаюсь я. – Голова от него болит.

– Нет, Ольга Николаевна, давайте я все-таки посмотрю. Может, это от жары. Тут еще не все остыло.

Степанова почти не видно в темноте. Я слышу его дыханье, чувствую, как прохладные пальцы ощупывают мою голову, спускаются к шее, находят пульс и снова поднимаются к вискам. Легкие, расслабляющие движения. Головная боль стихает, и в полусне мне почему-то кажется хорошей идеей положить голову на колени к светлости, продлить ощущение его прикосновений – а потом снова соскользнуть в сон.

Когда я просыпаюсь снова, то понимаю, что так и лежу головой на коленях у светлости, да еще и укрытая его пиджаком. Печка уже остыла, и в темноте не рассмотреть выражение его лица, но руки по-прежнему касаются моей головы. Гладят, как котенка, и от этого невероятно спокойно и уютно.

– Ольга Николаевна?

Что? Нет, я не собираюсь вставать и уползать в другой угол. Меня, наверно, даже устраивает, что нас пока никто не открывает. Чуть-чуть только пошевелиться, поменять позу, а потом снова расслабиться и почувствовать, как светлость ласково гладит по волосам.

– Можно я еще немного полежу? Сейчас так хорошо.

– Конечно, Оленька. Отдыхайте.

В голосе светлости – зашкаливающая нежность, и я даже почти не удивляюсь, когда он наклоняется ко мне. Только чуть улыбаюсь, когда прохладные губы на секунду касаются моего лба – а потом он отстраняется, и я вновь соскальзываю в теплое забытье.

Когда нас все же находит соседка, и Степанов будит меня осторожным прикосновением к плечу, оказывается, что мы просидели тут почти пять часов. И еще соседи подозревают нас в разврате. Прямо в их бане, какой кошмар! Светлость смеется и просит соседку ничего никому не рассказывать. Ни про то, что мы были в бане, ни про то, что нас закрыли снаружи, и ей пришлось звать мужа отодвинуть колоду. Это сюрприз.

Глава 20

– Михаил Александрович, ваше спокойствие меня удивляет, – констатирует Фанис Ильдарович, выслушав рассказ о случившемся. – Тяжело поверить, что вы просидели там пять часов. Рад, что вы не настаиваете на том, чтобы по этому факту тоже возбудили дело.

В его маленьком кабинете на втором этаже душно и прокурено. Не проветривает он, видимо, специально, чтобы непрошенные посетители быстрее уходили.

Светлость посадили на стул рядом со столом следователя, а я разместилась на маленьком продавленном диванчике. Подозреваю, Фанис Ильдарович частенько тут же и спит.

– Поступайте, как вам удобно, Фанис Ильдарович, – тепло улыбается Степанов. – А что касается спокойствия, так, извините, человек ко всему привыкает. В последнее время я нервничаю, только когда есть непосредственная угроза жизни. Ольга Николаевна тоже держалась и вела себя достойно.

Да, конечно: достойно дрыхла. Или он про то, что как я валялась на полу, чтобы обмануть маньяка? Так или иначе, когда мы вышли, я впервые за неделю почувствовала себя отдохнувшей. Без вот этого напряжения последних дней. И светлость тоже выглядит лучше, чем утром.

– Что ж, начиная с завтра я начну вызывать людей на допросы. Сначала тех, кто соответствует вашему описанию, потом и остальных. Михаил Александрович, завтра можете подходить прямо к девяти. А сейчас можете быть свободны.

Следователь смотрит на нас и добавляет, что уделил бы побольше времени, но не может: пропала еще одна девушка, и все свободные сотрудники сейчас прочесывают город. Люди видели, как ее затолкали в машину, и нужно искать, пока есть шанс найти по горячим следам.

Мне тут же становится не по себе. Если девушку похитил тот же маньяк, который напал на меня, то это просто феерическая наглость!

Или что-то другое.

– Машина та же? – быстро спрашивает светлость, и Фанис Ильдарович качает головой: нет.

У меня был серый «бьюик», а девушку затолкали в черную «эмку», то есть автомобиль НАЗ М-1. Машина дешевая и довольно распространенная, а номер очевидцы не запомнили, так что поиски требуют привлечения всех имеющихся сил и средств. Так что полиции элементарно не до нас, и Фанис Ильдарович благодарен, что Степанов не стал добавлять ему бумажной волокиты.

– Знаете, Ольга Николаевна, я не вижу смысла на этом настаивать, – объясняет светлость, когда мы выходим из полиции, – пока у нас с вами нет в распоряжении моего трупа, с точки зрения наказания нет никакой разницы, одно покушение или два.

И добавляет, что, несмотря на явную попытку убийства, предъявить нападавшему он, Степанов, может лишь что его невесту потрогали за ногу. Но приличные люди на такое не жалуются, а шлют секундантов.

– Слать секундантов в тюрьму – неприлично, – решаю я. – А морду можно побить и при задержании, если получится, я этим займусь. Куда вы сейчас, в гостиницу? Устали?

Мне не хочется его отпускать, слишком много что нужно обсудить. Только, в отличие от меня, светлость не спал, а поддерживал ледяную защиту от страшной жары. Он хоть и не выглядит уставшим, но мало ли что?

– Нет, Ольга Николаевна, все в порядке, – улыбается Степанов. – Я предлагаю поесть где-нибудь в центре, а потом пойти в парк. Тот, что рядом с вами.

В угловом доме рядом с Троицкой площадью есть небольшая столовая, мы берем там окрошку с компотом. Вкусно, но побеседовать так и не получается – много народу, особенно девушек, готовящихся к поступлению в Бирский учительский институт. Стоит нам со светлостью заговорить про маньяка, как на нас начинают оглядываться. Поэтому все же парк.

Местные называют этот парк «Соколок», по названию старого микрорайона. Сам микрорайон уже давно никто так не называет, зато название прилипло к парку. Я в нем, кстати, еще не гуляла, как-то времени не было, хотя он расположен всего в двух шагах от дома.

Парк довольно большой, и сейчас его еще расширяют, сносят старые гаражи и сараи. С одной у него улица, с другой – стройка, к концу года будет новая школа, третья сторона выходит на гору с садами, а с четвертой – крутой обрыв с видом на реку Белую.

Мы со Степановым медленно идем по дорожкам. Слева от входа в парк расположен курган с памятником в виде высокой прямоугольной колонны с табличкой. Вокруг него растут ели, в Бирске вообще их любят и сажают везде, даже возле Учительского института.

– Пожалуй, я подожду вас внизу, – улыбается светлость, когда я говорю, что хочу взглянуть поближе. – Интересно, это курган с захоронениями или просто холм?

Я поднимаюсь на курган, смотрю на памятник, читаю, что он посвящен бирянам, погибших в ходе Первой мировой войны, и установлен в 1924 году. Интересно, есть ли такой в моем старом мире? Наверняка что-нибудь да стоит.

Спускаюсь с холмика к светлости, и мы медленно идем по дорожке к обрыву над рекой. Тут ровная, выложенная булыжниками площадка, символически огороженная столбиками с толстой железной цепью, похожей на якорную. Стоит свернуть, как открывается вид на еще один памятник, совсем новый и пока без таблички. И такой интересный, что я даже отхожу в сторону, чтобы обозреть, так сказать, всю композицию.

Первым делом в глаза бросаются две старые, списанные и приведенные в нерабочее состояние, но заботливо выкрашенные зеленой краской гаубицы. Каждая из них стоит на маленьком постаменте, но не каменном, а, кажется, из бетона. За гаубицами находится монумент в виде огромного меча из светлого, отполированного до гладкости серебристого металла. Немного похоже на легендарный меч-в-камне, только из земли торчит лезвие, а не рукоять. И довершает композицию выложенная из неровного коричневого камня выгнутая полукругом стена высотой в два человеческих роста, украшенная тремя макетами пулеметных гнезд.

– Впечатляет, правда? – говорю я, касаясь локтя светлости. – Жаль, что пока нет таблички. Я даже забыла, что мы хотели с вами обсудить.

– Совпадения, – улыбается Степанов. – Странные совпадения, Ольга Николаевна. Почему маньяк нападает в те же, или почти в те же дни, когда покушаются на меня и теперь на вас?

Визуалы. Парк Соколок

Дорогие друзья, в нашем мире эти памятники посвящены Гражданской войне, фото с сайта Бирского музея

А вот этот, с мечом, появится в нашем мире только в 1969 году! Но в этом мире Бирску повезло с реконструкцией парка больше

А вот так он выглядит сейчас:

Глава 21

– Тут, наверно, нужно сначала, – вполголоса говорит Степанов, оглядывая безлюдный парк. – Помните мой последний день в Петербурге? И разговор на высоком уровне?

Светлость явно имеет в виду визит Алексея Второго и его последние указания. Не из-за этой ли беседы мы пришли в парк вместо того, чтобы тихо сидеть по домам и не портить возможный сюрприз нашему несостоявшемуся убийце? Если так, то, наверно, Степанов подумал, что дома или в гостинице нас могут услышать. Или подслушать специально. А здесь, на Соколке, народу немного, потому что официально парк еще не открыт.

– Прекрасно помню, – отвечаю я. – Паук в тени государевой и шашка с динамитом.

– Верно, Ольга Николаевна. Если помните, там еще была эта сомнительная интрига с тем, чтобы вы тоже поехали ко мне в ссылку. Но каких-то конкретных указаний я не получил. Были только общие фразы насчет того, что я должен входить в доверие к известному господину и присматриваться к ситуации в целом, потому что в Бирске подозрительно тихо.

Я киваю. Надо сказать, тогда я не обратила внимания на отсутствие четко поставленной задачи для светлости. Подумала, что, наверно, император просто не стал озвучивать ее при мне.

– Кроме этого, мне дали с собой документы, – продолжает Степанов. – Там была статистическая информация обо всех террористических актах в отношении государственных чиновников за пять лет. Я не буду называть конкретные цифры, но, знаете, в последние три-четыре года размах приблизился ко времени расцвета революционного терроризма с тысяча девятьсот пятый по тысяча девятьсот седьмой год. Среди документов есть карта Империи. На ней отмечены все теракты, в отношении которых удалось достоверно установить причастность народовольцев. Знаете, в чем странность? Меньше всего их в Уфимской губернии. Петербург, Москва – столько, что больно смотреть. А в Уфе и вокруг – так мало, что кажется, будто это…

– Глаз бури, – тихо говорю я. И добавляю, потому что не уверена, что здесь это выражение уже известно. – Спокойный участок в эпицентре шторма?

– Знаете, Ольга Николаевна, я не могу сказать, что здесь совсем ничего не происходит, – чуть улыбается светлость. – Происходит, конечно же. Но если вот так посмотреть плотность на карте, это наводит на определенные мысли. Конечно, никогда нельзя сбрасывать со счетов работу правоохранительных органов по предотвращению всего этого. Люди годами рискуют своими жизнями, но никто этого не замечает. Когда на эту особенность Уфимской губернии обратили внимание, была проведена ротация большей части состава соответствующих органов. Ждали ухудшения ситуации, но этого не произошло. Вспомнили, какой именно замечательный человек тут живет, и, конечно же, заподозрили. Отправили нескольких людей, но, если судить по их донесениям, все прекрасно. Ничего подозрительного.

Степанов ненадолго замолкает, оглядывается на памятник в виде воткнутого рукоятью в землю меча, потом смотрит на реку Белую и открывающуюся впереди панораму Забелья. И снова переводит глаза на меня – прозрачные, как горная вода.

– Знаете, Ольга Николаевна, в мире всегда есть место и совпадениям, и ошибкам. Его Им… Алексей Николаевич осторожен и не любит риск. Есть прекрасный способ проверить, действительно ли тут гнездо паука, или, как вы выразились, «глаз бури», или это обычное совпадение. Фантазия кабинетных ученых. Понимаете?

Я смотрю на него и не понимаю ни черта. Ни этого взгляда, ни этого спокойствия.

– Расчет, Ольга Николаевна, здесь был на то, что народовольцы обязательно попытаются поквитаться со мной за двадцать неудачных покушений. Помните, как тогда, в Горячем Ключе? По условиям ссылки мне даже охрану не велено нанимать.

– Но вы ведь в отставке!

– А это их никогда не останавливало. В списках погибших и раненых есть и те, кто ушел со службы. Чтобы никто из тех, кто верен империи, не рассчитывал на спокойную старость. Я, конечно, и так на нее не рассчитываю, но это не важно. Собственно, расчет был на то, что если здесь действительно гнездо народовольцев, меня никто не тронет. Главари не рискнут привлекать внимание, потому что тогда это встряхнет всю губернию. А если все эти статистические нюансы – просто совпадение, и здесь такие же ячейки, как и везде, для меня это рано или поздно закончится очередным терактом.

Светлость улыбается словно через силу. Пытается держаться и делать вид, что для него все это в порядке вещей. А я вдруг цепляюсь за оговорку «для меня».

Для него – закончится.

А для кого-то – начнется?

– А Его Величество использует вашу смерть как повод схватить Распутина?! Как же это удоб…

– Тише, Ольга Николаевна, тише, – светлость прерывает меня, обнимая, и я хватаюсь за него. – Во-первых, не факт, что покушение будет удачным, до этого же как-то обходилось. Во-вторых, очевидно, что пока народовольцы существуют, они будут пытаться меня убить, и какая разница, где. А так это принесет хоть какую-то пользу, понимаете? Распутин до сих пор имеет такое влияние, что его опасаются трогать, потому что последствия будут непредсказуемыми.

Голос стихает до шепота, а потом и он исчезает, словно запутавшись у меня в волосах, и остаются только объятия. У меня подозрительно исчезает желание спорить, возмущаться и давать оценки.

– Знаете, Ольга Николаевна, я рассчитывал на бомбистов, – продолжает светлость, отодвигаясь как ни в чем не бывало. – Но точно не на маньяка и не на то, что меня попытаются убить после того, как я найду какие-то масонские знаки. И что-то мне подсказывает, что народовольцы теперь и не высунутся.

– Еще бы, им же теперь придется встать в конец очереди! Михаил Александрович, а что насчет совпадений? Мы же с них начали.

Светлость объясняет, и я соглашаюсь, что в последнее время все эти события как-то подозрительно совпадают по времени. По крайней мере, два последних эпизода: сначала нападение маньяка на меня – и в ту же ночь убийство старушек, потом нас пытаются закрыть в бане – и в этот же день пропадает еще одна девушка. Причем ее затолкали в другую машину, не в бьюик. Почему? Может, это вообще не маньяк?

А есть ли вообще связь между маньяком и покушением на Степанова? Это может быть обычное совпадение.

Или нет. В конце концов, задушить его попытались как раз после беседы со подругой квартирных хозяек за чашкой чая. Причем в беседе фигурировали маньяк и подозрительные масонские – ну, это светлость уже потом выяснил, что масонские – знаки рядом с квартирой жертвы. А убить бабулек могли не из-за светлости, а из-за их подруги. Надо, кстати, выяснить, что с ней. В таком случае маньяк действует отдельно, а гипотетическая масонская ложа – отдельно.

Еще никогда не стоит сбрасывать со счетов врагов светлости из Петербурга. Да, народовольцы взрывают, а не душат исподтишка, их цель – громкий террор. Только Степанов числится в черном списке не только у них. Начнем с того, что он только что застрелил на дуэли британского дипломата. Мало ли кто из родных и друзей Джона Райнера посчитал ссылку в Бирск слишком мягким наказанием за убийство. Как минимум один подозрительный рыжий студент уже напрашивался на дуэль из-за моего оскорбительного наряда на похоронах.

А если вспомнить габариты убийцы, легко тягающего туда-сюда тяжеленную колоду, можно подумать, что это какой-нибудь потерянный брат амбала Герасима, бывшего охранника светлости. Версия странная, но после событий в Горячем Ключе я не склонна отказываться от версии только из-за привкуса индийского кино.

С моим похищением тоже не все ясно. Да, я подслушала разговор водителя и его друга насчет «сладенького в багажнике». Но это ведь могло быть специально сделано на случай, если я выберусь. Что, если на самом деле это никакой не маньяк? И меня хотели похитить враги Степанова?

А, может, они, наоборот, похитили девушку, чтобы отвести подозрения от маньяка?

Покушение в бане, кстати, я тоже отношу к светлости. Раз уж так вышло, что мы оказались там вдвоем, странно рассчитывать, что убийца вежливо постучит в дверь и предложит мне выйти со словами «простите, у нас покушение».

Итого у нас получается по две версии на каждого: масонская ложа и «привет из Петербурга» у светлости и маньяк со врагами Степанова у меня. И когда светлость провожает меня до квартиры, я расстаюсь с ним с мыслью, что пора делать ставки.

Глава 22

Казалось бы, какая тут спокойная жизнь, когда кругом убийцы и маньяки! Только она, к моему удивлению, продолжается вплоть до приезда Славика и Марфуши.

На нас со светлостью никто не нападает, и мы спокойно ходим на допросы. Маньяк тоже не показывается, он явно залег на дно. Но и в расследовании за эти несколько дней тоже особого прогресса не наступает. Впрочем, я знаю, что это дело небыстрое.

Славик с кормилицей добираются до Уфы чуть дольше запланированного, потому что билеты на поезд у них с пересадкой через Москву. Я еду встречать, и светлость напрашивается со мной. Мы планируем вместе доехать до города, разойтись – я на железнодорожный вокзал, а он к каким-то своим знакомым – а потом встретиться и вместе вернуться в Бирск. В ту сторону решаем ехать на автобусе, а на обратный путь нанять машину.

– Ужасно неудобно, что нет электричек, – замечает Степанов, пока мы с ним трясемся в маленьком рейсовом автобусе. – Но, знаете, ловить машину в Бирске с нашей с вами удачей, Ольга Николаевна – это все равно что ловить преступников на живца.

– Для человека, на которого покушались больше двадцати раз, у вас все прекрасно с удачей, Михаил Александрович! Я бы даже сказала, грех жаловаться!

Светлость улыбается и, переждав дорожные кочки, возвращается к очередному бульварному роману про Ната Пинкертона. А у меня не очень получается читать в транспорте – укачивает, и я почти все время смотрю в окно.

Дорога вьется по холмам. Автобус останавливается в Калинниках, Удельно-Дуванеях, поселке Благовещенского завода. Тут светлость ненадолго отвлекается от чтения и рассказывает, что некогда земля и завод принадлежали дворянскому роду Дашковых. После смерти Андрея Дмитриевича Дашкова завод отошел его дочери, писательнице и авантюристке Екатерине Радзивилл. Та живет за границей, а завод сдает в аренду не пойми кому.

После заводского поселка мы долго едем уже среди уфимских заводов. Заводы все за заборами, и особо не порассматриваешь, и дорога вьется почти как в Горячем Ключе. Тут тоже есть поселки, я запоминаю название «Черниковка». Пару лет он вроде как вошел в состав Уфы, и другие пассажиры автобуса обсуждают планы городских властей сделать из него и стайки других поселков отдельный маленький город-спутник.

Потом наконец-то Уфа, но до автостанции еще ехать и ехать – она где-то на улице Малой Казанской. Мы со Степановым договариваемся о месте и времени встречи и расходимся: светлости нужно в Городскую Думу на углу улицы Центральной и Большой Успенской, а я хочу сначала погулять по Гостиному двору, а потом поискать памятник со всадником на коне – единственную уфимскую достопримечательность, знакомую мне по открыточным видам.

Дело усложняется тем, что я не помню, кто именно изображен на памятнике. Помню, что он огромный, метров в пятнадцать, конь бьет копытом, а всадник в шапке держит плеть в воздетой руке. Но кто это – забыла напрочь! А, может, и не знала никогда.

Пару часов я гуляю, рассматривая товары на Гостином дворе и безуспешно терроризируя уфимцев неизвестным им памятником. В итоге решаю, что или я помню его как-то неправильно, или в этом мире его не построили. Еще или вообще.

Потом направляюсь на вокзал: от центра к дороге с названием «Казачий спуск» и на Привокзальную площадь с маленьким храмом. Зал ожидания, перрон, потом, наконец, поезд и объятия с родными – довольной Марфушей и встрепанным Славиком с кучей вещей.

– Олька, ну наконец-то! – брат первый бежит обниматься. – Я страшно соскучился, это ужас! А еще поезд! Мы чуть не опоздали!..

Пока мы зовем носильщика, чтобы донести вещи до зала ожидания, и грузим все на тележку, Славик рассказывает, как они заблудились на Площади трех вокзалов и едва не опоздали на пересадку. Меня так и подмывает спросить про козу, но не хочется напоминать Марфе – вдруг коза до места назначения таки не доедет. Про маньяка я тоже молчу, расскажу лучше наедине. Молчала бы и про помолвку, а то Марфуша не слишком одобряет светлость из-за злого рока, преследующего его жен, но кормилица первым же делом замечает кольцо на пальце и устраивает допрос. Озвучиваю, что да, предложил, отказывать неудобно, хороший же человек, ну и в целом – сплетни, ссылка, дворянская честь и «посмотрим, что будет через год».

Пока я отвечаю на вопросы кормилицы, Славик вдруг настораживается, и, едва дождавшись паузы, отводит меня в угол зала, подальше от толпы:

– Олька, чуть не забыл! Ладно, Марфуша напомнила. Мы когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева. Мне показалось, он садился в наш поезд, но я не уверен. Рома все спрашивал про тебя.

Кто это, интересно? Выуживаю из памяти воспоминание: молодой красавчик Роман Аладьев, широкоплечий и синеглазый. Княгиня Черкасская какое-то время прочила его ко мне в женихи, но так и не сложилось – Аладьевы не захотели уходить в ее род.

Но Славик откуда знает? Он, кажется, при этом не присутствовал. При жизни княгини мой брат жил не с Реметовым, а с приемной матерью. Но где-то ведь они познакомились, раз Аладьев так уверенно опознал в Славике моего брата.

Так, кажется…

Я пытаюсь разобраться, но память молчит – а потом меня вдруг накрывает ворохом тщательно спрятанных чувств: встречи, поцелуи, он не может быть рядом, я же без дара, мезальянс, разлука, боль.

– …ну я и сказал: ты помолвлена с другим! – продолжает Славик. – Может, и не надо было, но я подумал, он и так, наверно, узнает. Все знают. Воронцовы, вон, передали письмо с извинениями…

Брат рассказывает про Аладьева, а я вспоминаю сладость и горечь первой любви.

Чужой, Ольгиной первой любви.

Нужной мне сейчас примерно как собаке пятая нога, ну, или как телеге пятое колесо.

Глава 23

Я оглядываюсь на сидящую на скамейке Марфу, на людей с горами вещей, на голубей под высоким потолком вокзала: женихов вроде нет. Ни бывших, ни нынешнего. Хотя называть так светлость мне до сих пор тяжело.

– Ладно, черт с ним, с этим Аладьевым, Славик. Приехал? Разберемся. Расскажи лучше, что там с Воронцовым. Я была уверена, что он тоже потащится за мной в Бирск!

– Да что, Олька, я все ему объяснил!

Славик рассказывает: он заявил Воронцову, что я помолвлена со Степановым, и что задирать невесту человека, которого отправили в ссылку черт знает куда, недостойно дворянина и главы рода! Пусть, мол, радуется, что я сразу бью в морду, а не бегу жаловаться в Геральдическую палату или царю.

Ну, тут он явно на Боровицкого насмотрелся, у меня-то мыслей про жалобы и близко не было. Не представляю, в каких выражениях Славик все это объяснял, но факт остается фактом: брат вытаскивает из сумки потрепанный пахнущий шпротами конверт, и там действительно оказываются извинения Воронцова! Пишет, что они с другом не хотели оскорбить даму, а с вызовом просто погорячились. «Ольга Николаевна, не держите зла, Степанову выздоровления, а вам удачного переезда в Бирск», ну и все такое.

– Славик, ты что, рассказал, что случилось со светлостью?

– Нет, Олька, я что, дурак? Просто сказал про больницу! Леша спросил, что случилось, и я такой: не знаю, но Ольга собралась за час. Бросила на меня кормилицу и козу! – Славик проверяет Марфушу, не слышала ли, и неуверенно добавляет. – Знаешь, мы даже нормально с ним пообщались. Он еще сказал, что чувствует себя не дворянином, а полным… ой! Рома!

Дергаюсь на звук, и в меня вдруг врезается мощное тело. Хватает в охапку, отрывает от земли и смачно целует! Целится в губы, но я успею повернуть голову, и поцелуй приходится в челюсть.

Ах, сволочь! Еще и табачищем воняет! Фу!

Бить на такой дистанции только головой, я это и делаю, а когда меня отпускают, добавляю кулаком в нос и локтем под ребра. Рву дистанцию, отскакивая на шаг, готовлюсь уворачиваться от ответки… и слышу:

– Оля, да что ты творишь?! Это же я, Рома!

Аладьев бубнит, зажимая нос рукавом рубашки, а второй рукой ищет в кармане платок. Я отхожу еще на шаг, чтобы рассмотреть бывшего возлюбленного: на вид чуть старше меня, высокий, синеглазый, широкие скулы, волевой подбородок, ну и пол-лица уже в кровище.

– И что полез? Тебе Славик русским языком сказал: я помолвлена. Так что не суйся.

Брат тихо хмыкает сзади, Роман пытается объясниться, говорит про любовь и про то, что он уже не наследник и готов уйти в род Черкасских, но я вынуждена отвлекаться на взволнованных пассажиров во главе с Марфушей и на подоспевшую полицию. А если еще и Степанов появится, то все это точно превратится во второй акт Марлезонского балета.

– «Онегина» читал? – наконец говорю я Аладьеву, пытаясь как-то цензурно сформулировать, куда же ему пойти. – «Но я другому отдана». Я уже опять помолвлена, так что все. Больше не задерживаю.

Я отворачиваюсь, иду к Марфуше и вещам. Вслед мне летит, что я изменилась, но плевать. Кормилица всплескивает руками, Славик хихикает. Толпа расходится, у наших вещей появляется Степанов с носильщиком. Здоровается со всеми, спокойный, как всегда, а я гадаю, успел ли он что-то застать.

Мы доходим до нанятой машины, и, пока Славик с Марфушей укладывают вещи, предлагает немного пройти. И добавляет со своей обычной теплой улыбкой:

– Я тоже читал «Евгения Онегина», Ольга Николаевна. И у меня есть вопросы.

Я даже замираю от мелодраматичности этой сцены. Бразильский сериал как он есть. «Клон». Я даже смотрела с десяток серий, помню заставку и саундтрек. Пусть и не до конца уверена, что он действительно бразильский.

Марфуша недоуменно смотрит на Славика, и тот подтверждает, что да, нам со Степановым определенно нужно ненадолго уйти. Водитель тоже пожимает плечами и отходит покурить.

– Юность, Ольга Николаевна, склонна драматизировать, – начинает светлость, убедившись, что нас не слышат. – Я не хочу создавать проблем ни вам, ни себе. А для этого нужно попробовать отстраниться от эмоциональной части этой истории. Вы его любите?

Светлость говорит очень спокойно. Единственное, предложение «отстраниться от эмоциональной части истории» как-то не слишком состыковывается с вопросом про любовь.

– Ольга Николаевна, это не просто праздное любопытство. Если вы любите господина Аладьева и думаете расторгнуть нашу с вами помолвку, это можно сделать хоть завтра. Но мне бы хотелось, чтобы вы побежали к нотариусу не раньше, чем через полгода. Когда есть настоящие чувства, такая отсрочка ничего не изменит. Если вы его не любите, то вопрос, разумеется, снимается. Если вы сами ни в чем не уверена, я, конечно же, не буду с этим надоедать. Но пожалуйста, отвечайте честно, это важно. Я не хочу усугублять ситуацию идиотскими романтическими страданиями на ровном месте.

Светлость произносит это настолько спокойно, что я могла бы купиться, если бы знала его чуть хуже. В Горячем Ключе, может, еще прошло бы. Но сейчас я четко вижу сдержанную настороженность, как перед чужим выстрелом на дуэли.

Я оглядываюсь, окидывая взглядом поросшую лесом гору, нависающую над Привокзальной площадью. Убеждаюсь, что в пределах слышимости нет ни Аладьева, ни Славика и еще кого.

– Не люблю, конечно! С чего вы вообще это взяли?

Мне очень интересно, застал ли Степанов ту часть, где Аладьев меня поцеловал. Вроде он подошел позже. Но спрашивать я, конечно, не буду. Помолвка-то хоть и фиктивная, но мне все равно было бы неприятно, повисни вот так на светлости его первая любовь.

– Что вы, Ольга Николаевна. Я просто хочу понимать, что ждать от этой истории. Только и всего.

– В общем, когда-то я была в него влюблена, но это теперь мне кажется, что это было не со мной, а с другим человеком. А насчет помолвки я даже рада, мне так проще его отшить. А теперь, Михаил Александрович, ваша очередь отвечать честно. Вы злитесь? Расстраиваетесь?

Светлость смеется, и я уже не вижу тени настороженности у него на лице. Отпустило.

– Если честно, то да. Мне даже захотелось вызвать его на дуэль, но сначала же нужно разобраться. А то так можно и до Дальнего Востока доехать.

– Дуэль, вот еще! То, что Роман прискакал со словами «Ольга, бери меня полностью, я согласен уйти в твой род», ничего не значит. Вот чего бы ему не прибежать, когда я была без дара, а Боровицкие подсунули то дурацкое соглашение о помолвке? Я ему писала, а он в кусты. И только я решила большую часть проблем и с родом, и с даром, как он вылез из кустов и собрался жениться. Мне, знаете, такое не нужно.

Глава 24

Ехать в машине до Бирска гораздо приятнее, чем на автобусе. Марфушу как самую крупную сажают на переднее сиденье, а мы втроем располагаемся на заднем: Славик посередине, а мы со Степановым по краям. Два часа до Бирска слушаю рассказы про то, как они ехали в поезде и гуляли в Москве на пересадке. Марфуша с переднего сиденья добавляет, что она ужасно устала присматривать за этим семнадцатилетним оболтусом, но брат только смеется.

Выплеснув первые впечатления, Славик с Марфушей замолкают и переключаются на изучение окрестностей. Где-то после Удельно-Дуваней я меняюсь местами со Славиком и вполголоса расспрашиваю Степанова про его прогулку по Уфе. Светлость тихо, чтобы не слышал водитель, рассказывает, что заглянул на работу к знакомым, созвонился на Главпочтамте с парой петербургских друзей, узнал новости из первых рук. Из полезного: добыл небольшую сводку по местным масонам, в том числе список людей, «засветившихся» в членах этой ложи в Уфе и в Бирске. Осторожно спрашиваю, как светлость расплачивался за эти явно агентурные данные, и слышу в его тихом голосе улыбку:

– Ну, мне пришлось просить хорошего человека с длинными руками.

Мне хочется спросить, кого, но я держу себя в руках. Мало ли какие там знакомства у светлости. Наверняка есть люди, которые не стали отворачиваться от него из-за ссылки. Но долго, конечно, ни на эту тему, ни на тему масонов не поговоришь: мы не одни. Я договариваюсь зайти к светлости завтра, потому что остаток сегодняшнего дня запланирован под новоселье.

Марфуша и Славик заселяются в половину съемного дома в Пономаревке, а я решаю остаться в квартире – она все-таки ближе к институту, и я не настолько нуждаюсь в деньгах, чтобы экономить за счет скромной аренды в провинциальном городке. К началу учебного года ко мне должен перебраться и Славик. Надеюсь, что к тому времени общительная Марфуша подружится с соседкой и заведет приятелей. А если и нет, я все равно планирую заселить к ней моих мелких сестренок. Правда, еще не решила, когда. Сначала планировала забрать их сразу же, как устроюсь, но сейчас начала сомневаться. Местный маньяк вроде не педофил, но мало ли что? Так что пока обождем.

Следующие несколько дней я посвящаю Славику и Марфуше. Кормилица сразу сходится с квартирной хозяйкой – ну а чего бы им не сойтись? Интеллигентная вдова директора школы являет собой любимый Марфушин типаж. В Горячем Ключе, например, лучшей подругой кормилицы была библиотекарша. Марфуша, кстати, уже отправила ей три открытки с видами Бирска – не смогла выбрать лучшую.

Славика я пристраиваю в гимназию – доучиваться. Мелькает мысль, а не будут ли его обижать, но с чего бы? Год выпускной, все готовятся к поступлению, и учителя должны гонять их как сидоровых коз. А про то, что брат без дара, никто не знает. Официальная версия – у него слабый дар воздуха, как у Реметова. На первых порах мы договорились врать, что у брата выгорание после пожара, оставившего нас без жилья: Славик-де пытался перекрыть доступ воздуха к огню, но не рассчитал силы. А что, пожар-то действительно был, и я сомневаюсь, что кто-то дойдет в своих изысканиях до того, чтобы устанавливать присутствие Славика.

А если гимназисты попытаются навалять ему только на том основании, что он новенький, все пожалеют, и очень быстро.

– Олька, ну ты как всегда! – возмущается брат. – Тебе лишь бы морды побить!

– Так не детям, а их родителям, – разъясняю я. – И не побить. Сначала мы просто пообщаемся…

Брат закатывает глаза, утверждая, что сам разберется со своей будущей школьной жизнью, и я обещаю отстать до появления реальных проблем.

На самом деле, он молодец. Если сравнивать с тем Славиком, что когда-то шпынял старую Ольгу и ходил хвостом за Боровицким, так это небо и земля.

Единственное, я так и не могу успокоиться насчет дара. Не в первый раз думаю, что было бы лучше оставить Славика в Петербурге и заставить обойти всех возможных специалистов. Но нет, брат сразу сказал, что без меня ему там делать нечего. А то сестренок, я, значит, планирую забрать из Екатеринодарского пансиона в Бирск, а его хочу бросить в Петербурге?

Когда я делюсь этой проблемой со светлостью, он предлагает поискать специалистов по дару в Уфе. А еще постоянно держать в голове, что мать Славика, графиня Маргарита Ильинская, происходила из рода, особо приближенного к императорской семье. И если там есть хоть какая-то примесь крови Романовых, у Славика вполне может быть два дара. Такой маг примерно в два раза слабее, чем среднестатистический маг с одним даром, поэтому и выявить дар тяжелее. Но это, конечно, не то, о чем можно рассказывать налево и направо. Так что лучше всего говорить, что в детстве у Славика были какие-то магические проявления, так что пусть ищут тщательнее.

На крайний случай всегда можно сбросить Славика со скалы, закопать в землю или поджечь, чтобы дар проявил себя в стрессовой ситуации, но брат на такое еще не готов, и мы решаем отложить это до его восемнадцатилетия.

Глава 25

Остатки августа пролетают мгновенно. В какой-то момент вдруг оказывается, что собеседование для поступления в Бирский Учительский Институт у меня уже завтра. Пожалуй, это немного волнительно, потому что в последний раз я поступала куда-то в прошлой жизни, да еще и много лет назад. Сидеть в квартире уже невозможно, идти к Марфуше и Славку тоже не хочется, потому что кормилица точно разволнуется, и я решаю сходить в гостиницу к светлости.

Искать другое жилье Степанов пока не хочет. Снимать комнату или половину дома, чтобы жить с хозяевами, он опасается: боится, что может случайно поставить их под удар, как Евдокию Ильиничну и Ларису. Снимать квартиру на одного тоже небезопасно, а переселяться ко мне или хотя бы к Славику с Марфушей не позволяют приличия. Так что в гостинице ему и удобнее, и спокойнее – особенно после того, как Фанис Ильдарович озвучил основную версию: там, в бане, покушались на светлость, а я попалась только до кучи.

Основная версия следствия, кстати, отличается от того, что мы напридумывали со светлостью. После всех следственных действий Фанис Ильдарович объявил в розыск непутевого сына покойной Ларисы. Выяснилось, что молодой человек проживает в одной из ближайших деревень и остро нуждается в деньгах. У Вадима огненный дар, а что касается габаритов, то он не огромный, как Герасим, а, скорее, кряжистый, но очень сильный.

Соседка слышала жалобы Ларисы на то, что он приходил просить денег в тот самый роковой банный день. Бабульки якобы отказали, но денег в доме найдено не было. Самого Вадима видели в день похорон. Родня предлагала ему остаться на ночь, но он отказался и уехал. Вроде бы к себе в Мишкино, но оказалось, что там он тоже не появился.

Поэтому основная версия сейчас такая: Вадим приехал просить денег, ему отказали. Тогда он проследил за старушками и запер их в бане, рассчитывая выставить все так, что это несчастный случай. Закрыв дверь колодой, он попытался снова растопить баню, но заслонка оказалась сломана, и он, понимая, что они уже не задохнутся, использовал дар, чтобы раскалить печку и повысить температуру. После чего забрал деньги и скрылся. На похороны он приехал, чтобы не вызывать подозрения – а когда случайно увидел, что мы со светлостью зашли в баню, решил избавиться от Степанова как возможного свидетеля.

Для меня, кстати, это самый большой вопрос. Зачем лезть к светлости? Его в тот день даже дома не было. Или этот Вадим решил, что был и мог его заметить? Степанов мог ходить по дому, когда они были втроем с хозяйками, но, если у тех появлялись гости, он всегда уходил в свою комнату, чтобы никому не мешать. Фанис Ильдарович предположил, что старушки могли сами сослаться на светлость, пригрозив, что позовут его, как только в воздухе запахло конфликтом. Но кто знает, что было на самом деле? Сначала этого Вадима надо найти.

Нам со светлостью, кстати, тоже выдали фотографии и велели присматриваться – вдруг повезет? Или не повезет, это уж как посмотреть.

Жаль, что по маньяку новостей пока нет. Девушку, пропавшую последней, обнаружили в реке Белой ниже по течению. Ее задушили. Биологические следы изнасилования река смыла, но характерные травмы остались. Не увенчались успехом и поиски машины: ни той, на которой пытались похитить меня, ни той, в которую затолкали последнюю жертву.

Следствие продолжается, но мы светлостью не можем сделать ничего ни в первом, ни во втором случае. Остается только покушение на Степанова, где он хотя бы может составить список врагов. И, конечно, полумистический и из-за этого привлекательный масонский след.

Мы так и не успели ничего обсудить, поэтому я поднимаю эту тему, когда прихожу в гостиницу к Степанову. Вхожу на ресепшен, прошу позвать его, дожидаюсь, когда светлость спустится со второго этажа, и после дежурных приветствий прошу:

– Пожалуйста, расскажите хоть про масонов, хоть про что-нибудь другое, мне очень нужно отвлечься. Но не чтением. Последние двенадцать часов я сидела над учебниками по истории, и я очень боюсь, что есть положить сверху еще какую-нибудь книгу, в голове все снова перемешается.

Степанов успокаивает, говорит, что все будет в порядке, и что в моих знаниях он уверен, а специально заваливать меня каверзными вопросами никто не посмеет. И что если в самом начале у меня действительно было какое-то странное представление об истории, то сейчас все хорошо. А если мне нужно отвлечься беседой, переключиться на что-то другое, то это он с удовольствием. Маньяк? Масоны? Да сколько угодно! На любой, так сказать, вкус.

Глава 26

Пару минут ожидания, чтобы светлость собрался, и мы отправляемся на прогулку. Идем в сторону Троицкой площади. Там красиво: торговые ряды, административные здания и возвышающийся над всем этим Свято-Троицкий Собор. И пусть у меня в кармане платья пистолет, и светлость – я знаю – после всех событий ходит с оружием, вечернее очарование маленького, уютного купеческого городка окутывает теплом и настраивает на благодушный лад.

От Троицкой площади мы идем вниз, к реке Белой. Там мостовая и довольно крутой спуск, но светлость говорит, что все в порядке. Последствия хронического отравления мышьяком почти отступили. Это касается не только того, что он уже несколько месяцев обходится без трости, но и в целом состояния здоровья. Последние недели полторы он даже перестал просыпаться в четыре-пять утра от боли в ногах, и спит почти как Обломов. Встает в девять и сразу бежит на допрос, под нервный взор Фаниса Ильдаровича.

– Что насчет масонов, то, Ольга Николаевна, это даже забавно, но понятнее всего про них написано у Толстого. Хотя я много что прочитал. Если хотите, я вам перескажу. Самое основное.

Светлость улыбается, и я ловлю себя на желании взять его за локоть и гулять так. Должны же быть плюсы от этой помолвки. Но я, конечно, этого не делаю, а вспоминаю «Войну и мир»:

– Насколько я помню, с масонами связался Пьер Безухов. Но он в них все равно разочаровался и вернулся к старому разгульному образу жизни.

На самом деле, я уже плохо помню подробности. Это светлость перечитал всю «Войну и мир» в коридорах полиции.

И сейчас он рассказывает, что масоны – это одна из самых крупных и влиятельных тайных организаций в мире. Ну, насколько вообще можно назвать тайной организацию, о которой все знают.

Прародителями современных масонов являются средневековые братства каменщиков. Именно от них масонские ложи и унаследовали первоначальную организационную структуру (ученик – подмастерье – мастер) и символику (фартук, перчатки, отвес, циркуль, строительная лопатка).

– То есть если нам, Ольга Николаевна, встретятся горожане, злодейски убитые строительной лопаткой или циркулем, это будет явный повод насторожиться.

Когда мы доходим до Бирской пристани и останавливаемся у реки, светлость вытаскивает из кармана бумажку. Это отпечатанная на машинке страница из книги Вашутина «Политическое масонство и его участие в крамоле в России», написанной в тысяча девятьсот четырнадцатом года. И я читаю:

«Что такое масонство? Оно и религиозная секта всемирного де охвата и всесторонней веротерпимости. Оно и тонкое, тайное философское, чуть ли не научное символическое учение с притязаниями на всесветное значение. Оно и кодекс общей какой-то совершенной морали, особого гуманистического склада, поэтического настроения и поэтического строя. Оно – и гражданская социальная организация, не признающая никаких политических, этнографических и географических границ. Оно, наконец, – тайное внегосударственное, политико-обобщительное, скрытое правительство, входящее во все государства и исподтишка, подпольно (и надпотолочно и застенно – если можно так выразиться). Весь теперешний человек, его тело, его душа, его дух всякое общество: семейное, сословное, державное объединение и все человечество вкупе, – все учение, все общественные учреждения, все религии окутываются каким-то неведомым, тайным, скрытным, темным (неизбежным, необходимым) – и эта мистическая, оккультная сила носит общее и неопределенное название «масонство».

Светлость весело смотрит на меня и, убедившись, что я не сплю стоя от занудности этой выдержки, добавляет, что масоны, франк-масоны, «вольные каменщики» мечтают об установлении на Земле царства мира и справедливости путем нравственного совершенствования человечества. Ликвидировав при этом государства и религии, потому что «а зачем они тогда нужны».

Но чем больше у масонов народу, тем дальше они от достижения этой цели, потому что «мистическое тайное общество» самим фактом своего существования приманивает всякий сброд. Самый большой удар масонству нанесли не запреты, а то, что в какое-то время быть масоном стало модным. И это вроде как считалось хорошим тоном. Потом Екатерина Вторая их запретила, и в ложах вздохнули с облегчением.

– У Толстого было так: Пьер Безухов к ним прибился, но разочаровался. Братьев он поделил на четыре категории: те, кто занят мистической стороной деятельности ордена, те, кто колеблется, не может найти себя в жизни и ищет в масонстве свой путь – Ольга Николаевна, если помните, у Пьера это была любимая проблема – те, кого интересует только внешняя, ритуальная сторона масонской деятельности, и те, кто вступил в орден только для того, чтобы познакомиться с богатыми и знатными братьями и завести полезные связи. Пьер даже съездил за границу, в европейские ложи, но привезенные оттуда идеи петербургские масоны не поняли, его никто не поддержал. И он перегорел.

Ну, вот это я помню. Для Пьера это было нормально. Из школьной программы запомнилось, что ему помогла только женитьба на Наташе.

– А что касается современных масонов, то сейчас их, конечно, гораздо меньше. Я знаю несколько в Петербурге, и они довольно безобидные. Но я все равно стараюсь держаться подальше. Мне, Ольга Николаевна, не очень хочется общаться с членами организации, мечтающей о том, чтобы ликвидировать мою религию и мое государство. Независимо от того, для каких благих целей они собираются это делать. А что касается местных, так самый известный из уфимских масонов это Василий Васильевич Романовский. Он жил в Уфе двенадцать лет, работал председателем верхнего земского суда. Про него еще Аксаков писал, и в не самых приятных выражениях, хотя и был другом семьи: сложный, тяжелый, неприятный в общении человек. Его не любили. А вообще, тут их не сказать, чтобы много. В Уфе сейчас цветут местные национальные элиты, а масоны-башкиры – это редкость. У них обычно свои заморочки, Ольга Николаевна.

– А что в Бирске? Вам же дали список членов? Там много народу?

– Да вроде бы и нет, – улыбается светлость. – В среднем столько же, сколько и должно быть в двадцатитысячном городке. Странно другое. Тут, в Бирске, есть целый микрорайон, который называется «Камешник». Вроде бы и не «вольный каменщик», но все равно как-то подозрительно, правда?

– Очень подозрительно, – соглашаюсь я. – А не там ли живет жертва маньяка? Та, к чьей родне вы ходили в гости перед покушением?

Увы, светлость помнит адрес, но даже не представляет, относится ли это место к Камешнику. Мы договариваемся заглянуть к ним завтра. Тем более что остальной масонский список светлость уже изучил и выбрал оттуда двух особо подозрительных лиц. Он называет фамилии: Ильдар Минибаев и Руслан Воробьев. Один из них – главный архитектор города, второй – хозяин автосервиса. Были еще трое местных чиновников, но с ними светлость уже пообщался и счел недостаточно подозрительными.

– А к этим двоим я хочу напроситься в гости, и будет неплохо, если вы тоже присоединитесь, – светлость смотрит на меня и осторожно добавляет. – Конечно, это не обязательно. Только если вы захотите. Эту неделю я старался вас особо не дергать. У вас и без того поступление, Славик, Марфуша и коза в перспективе.

Конечно, я хочу сходить вместе с ним. Будет любопытно на всех взглянуть. Я, может, и на трех предыдущих бы посмотрела, только на этой неделе действительно было некогда. Даже, наверно, хорошо, что он решил не отвлекать. Тем более, что Степанову найти общий язык с чиновниками проще, чем мне. Даже если это масоны.

– А на какой, кстати, стадии ваша коза?

Я улыбаюсь от мысли, что с точки зрения светлости коза и масоны относятся примерно к одной категории опасности.

– Приближается медленно, но неотвратимо. Сейчас она немного застряла в Казани, потому что наш коневоз задержала ветеринарная инспекция, и я, если честно, даже вздохнула с облегчением. Но вчера Славику пришла телеграмма, что они со всем разобрались. И что еще немного, и коза снова поедет в нашу сторону.

– Боюсь, скоро они так к ней привыкнут, что не захотят расставаться.

– Нет-нет, Михаил Александрович, не надо меня обнадеживать!

Глава 27

Собеседование насчет поступления начинается в девять утра. Но я прихожу чуть раньше. Захожу, рассматривая двухэтажное здание института из красного кирпича с высокими окнами. И елки! Биряне очень любят елки, они тут везде. Иду к нужному кабинету, жду комиссию из пяти человек, сажусь, отвечаю на ворох самых разных вопросов. Большинство из них касается не литературы с историей, а меня лично – все-таки это собеседование, а не экзамен. Спрашивают про дар, про брата, про то, как мне удалось получить Высочайшее дозволение поступать без экзаменов, потом про то, как меня занесло с этим документом в Бирск.

А потом следует небольшое творческое задание – написать сочинение, в котором я должна смоделировать, как то или иное историческое событие выглядело бы без магии. «Представьте, Ольга Николаевна, что мир пошел по другому, исключительно технологическому пути развития»! О, вот это я как раз очень хорошо представляю. Сначала думаю выбрать Бородинское сражение: скажи-ка, дядя, ведь недаром/ Москва, спаленная пожаром/ французу отдана? Что с магией, что без магии, но итог был один. Но потом понимаю, что в Бородинской битве я все же «плаваю», и выбираю Цусимское морское сражение.

В нашем мире мы проиграли Цусиму и потеряли весь флот, тогда как японцы лишились всего трех кораблей. Это поражение стало тяжелейшим ударом для Российской Империи.

Но в этом мире все сложилось по-другому. Когда эскадра под командованием вице-адмирала Рождественского попала в засаду адмирала Того Хэйхатиро, и уже через двадцать минут после начала боя был потоплен флагманский корабль «Князь Суворов» и несколько броненосцев, и стало ясно, что дело идет к гибели всей эскадры, противостояние перешло в магическую плоскость. Благодаря героическим усилиям русских моряков Цусимский пролив встряхнуло так, что обе эскадры оказались на морском дне. Количество жертв исчислялось уже не тысячами, а десятками тысяч моряков. У нас каким-то чудом уцелело два корабля, у японцев – четыре, включая флагман.

И хоть выиграть Русско-Японскую войну нам так и не удалось, Портсмутский мир был заключен на иных условиях. И кто знает, может, это и стало той поворотной точкой, которая изменила реальность и помогла сохранить Российскую Империю во время потрясений тысяча девятьсот семнадцатого года?

– Знаете, я иногда думаю, что дело даже не в доблести метеомагов, а в том, что незадолго до этого повесили Анатолия Стесселя, сдавшего Порт-Артур, – серьезно говорю я. – А вот представьте, его бы приговорили к повешению, а потом помиловали? И даже наград не лишили? Сказали: мы понимаем, крепость бы все равно пала, ее сдача лишь помогла остановить бессмысленное кровопролитие? Иди, Стессель, гуляй! Знаете, что будет? Все командиры начнут думать: ой, а можно мы тоже сдадим город, нас же за это не повесят!

Мне, конечно же, прилетает за горячность и за то, что студентке двадцати с небольшим лет легко рассуждать про войну. А потом тому члену комиссии, что мне это высказывал, прилетает от коллеги, да еще и с цитатой из Откровения Иоанна Богослова, где «ты ни холоден, ни горяч». Потом меня выставляют в коридор, но почти сразу же приглашают обратно со словами, что официальные результаты собеседования будут объявлены завтра, но беспокоиться мне не о чем. Идите, Ольга Николаевна, с миром!

Из института я выхожу с мыслью, что все это, конечно, очень интересно, но что, если бы в моем мире при поступлении предлагалось смоделировать варианты развития тех или иных событий с учетом магией? С такой точки зрения собеседование сразу начинает выглядеть несерьезным. Такое, знаете ли, показательное выступление, да еще и с захватом учебного года, чтобы я не особо зазнавалась с императорской грамотой.

А впрочем, плевать. О времени, потраченном на учебу, я не жалею. Мне все равно давно следовало подтянуть местную историю, чтобы не выглядит идиоткой.

Так, что дальше? Нужно поймать Степанова, он тоже должен быть где-то здесь. С началом учебного года у светлости начались лекции по философии. Но, кажется, сегодня ему еще до обеда возиться. После чего мы собираемся в подозрительный, предположительно масонский автосервис. А если учесть, что у хозяина автосервиса есть прекрасная возможность менять машины, он может еще и по «маньяческому» критерию проходить. Единственное, владельцу, Руслану Воробьеву – мы навели справки – сейчас за шестьдесят, а человек, который запихивал меня в автомобиль, не выглядел как «могучий старик». Но ведь у него могут быть дети, потом, в автосервисе есть и другие работники. В общем, надо присматриваться. И так, чтобы узнать возможного маньяка до того, как он узнает меня.

А еще хотелось бы пообщаться с единственной девушкой, которая вырвалась из лап маньяка, но которая не смогла его опознать. Я запомнила ее данные, когда изучала материалы дела.

Побродив по институту и убедившись, что Степанов еще на лекции, а следом будет читать еще одну, я решаю все же вернуться домой. Благо тут совсем рядом. Случайно сворачиваю не туда, а когда все-таки разбираюсь, как идти к выходу, холл уже наполняется студентами – кто-то идет с занятий, кто-то на занятия, кто-то смотрит вывешенное напротив двери расписание. Одна частица из броуновского движения студентов странно замирает, присматриваясь ко мне, и это сразу привлекает внимание. Аладьев! Смотрит, но не подходит. Не узнал, что ли, издалека и без косы? Я сегодня с завитыми волосами по случаю собеседования, и получилось это, скорее, ужасно.

Впрочем, это к лучшему. Я спешно покидаю институт и направляюсь в сторону центра, чтобы не привести домой «хвост», если экс-возлюбленный решит пойти за мной.

Вот что ему нужно в Бирске? Какие-то свои дела? Совпадение выглядит слишком подозрительно. Да еще и «Евгений Онегин»! Я слишком поздно поняла свою ошибку. Забыла, что перед крылатой фразой «но я другому отдана и буду век ему верна» Татьяна признается Онегину в чувствах! От этого даже Степанов насторожился. Я помню вот это его тщательно выверенное уточнение, люблю ли я Романа Аладьева.

Со светлостью мы обсудили все сразу, и тут я могу быть спокойна. Но если мои необдуманные слова перевесят в глазах Аладьева то, что за свой поцелуй он получил по морде, то это будет самое настоящее фиаско!

Глава 28

– Как сейчас помню, сначала мне завязали глаза, – рассказывает хозяин автосервиса, щуплый старик Воробьев. – Потом заставили раздеться. Но не целиком: я снял ботинок с левой ноги, мне закатали левую штанину и расстегнули рубаху на груди с левой стороны. И надели веревку на шею, как собаке.

– Знаете, Руслан Борисович, я бы уже на этой стадии пожалел, что связался, – кивает в паузе светлость, и его пальцы тянутся к воротнику. Я вспоминаю след от петли у него на шее, и мне становится не по себе.

Мы в этом сервисе мило беседуем уже второй час. Сначала светлость расспрашивал хозяина про автомобили – честно признаваясь при этом, что в этом не разбирается, и вопросы у него дилетантские. Параллельно я осторожно рассматривала работников сервиса. Их тут трое, а сам хозяин, уже пенсионер, занимается только организационными вопросами. Раньше он и сам ковырялся в машинах, и, можно сказать, был в этом бизнесе первопроходцем, а теперь оставил у себя только представительские задачи.

Убедившись, что я никого не опознала, светлость договорился, что сотрудники Воробьева пригонят из Уфы бьюик нужной модели для меня, посмотреть. Хозяин сервиса позвал людей, расспросил про детали такого специфического заказа, озвучил цену, и светлость согласился.

Уже перед уходом зашла речь про масонов. Светлость сказал, что слышал, будто Воробьев сам входил в местную ложу, и спросил совета. Ему, якобы, тоже предлагают что-то подобное, но он колеблется.

Увлечение Воробьева оказалось юношеским, и закончилось почти сразу же после посвящения. Он знает, что масоны есть в Бирске, но связи с ними не поддерживает. Но может рассказать, как все это было.

– О! Я пожалел, молодой человек, и еще как! Мне надели на шею петлю и повели куда-то. Разутого, в одном ботинке! Потом приставили к груди что-то холодное и сказали, что если я попытаюсь пройти вперед, то наткнусь на шпагу, а если пойду назад, то меня задушат. Но обошлось.

Глаза светлости блестят живым интересом, а я думаю, что у Толстого петли не было, только шпага. И что с петлей звучит еще более жутко.

– Меня еще подержали на пороге, потом куда-то повели, что-то читали, клятвы брали. А, перед этим заставили выложить все железо из карманов. И когда мне развязали глаза, они все были в белых передниках. То есть фартуках. И мне выдали три пары перчаток.

Степанов расспрашивает про перчатки, про шпагу, про книги. Про остальные ритуалы, разговоры и прочее, прочее. Почти семидесятилетний Воробьев помнит подробности, словно это было вчера – впрочем, так оно и бывает. Он рассказывает, что после жутковатого полумистического ритуала он проникся, но запала хватило на пару лет. Собрания и ритуалы братьев оказались скучными и похожими друг на друга. Воробьев еще перешел на второй «градус» – это у масонов вместо степени – и стал считаться послушником. Засветился даже в местной газете, хотя масонство и под запретом. Но после женитьбы все это как-то ушло на второй план. И он не дошел даже до того, чтобы считаться настоящим масоном, свободным каменщиком. Это у них было с третьего градуса.

– Очень интересно, спасибо, – кивает светлость. – Я еще раз подумаю насчет этого всего. А дети у вас?..

– Им неинтересно. Да и взрослые они, это же молодежь увлекается тайным обществами. Дочь замужем, сын, вон, недавно развелся. Невестка детей забрала…

Взгляд Воробьева останавливается на мне, и я легко шагаю в сторону, словно решила еще побродить по сервису. Он большой, на три машины, есть где затеряться. Не хочу отвлекать мужчин от беседы про бывших жен. Тем более что у маньяка, помнится, тоже были проблемы с бывшей женой. Может, это как раз сын Воробьева? Надо будет сверить имена благоверных. Я же запомнила, как звали ту, на которую он жаловался.

Немного погуляв по сервису и посмотрев на копошащихся под капотом зеленой иномарки работников, я подхожу на стадии «беседа снова вернулась к масонам»: Воробьев рассказывает, что тут, в Бирске, есть и те «братья», которые по-прежнему всем этим занимаются, и вроде как всерьез. Но фамилий не назовет, его знакомцы по ложе за сорок-то лет уже или умерли, или разъехались. За взносами к нему уже давно не приходят, а на остальное плевать. Вот, Степанову интересно, да на этом и все.

– Спасибо большое, Руслан Борисович, – Степанов с улыбкой протягивает ему руку. – Вы очень помогли. И не забудьте, пожалуйста, насчет машины. Это важно.

– Да слышал, слышал, напали на вашу… невесту, – кивает Воробьев и бросает на меня нечитаемый взгляд. – Дожили: в Бирске маньяк, и полиция ничего не делает. У меня же в тот раз двух ребят схватили и даже судили, но потом выпустили…

– Да? – я вспоминаю самый первой разговор про маньяка, еще в попутной машине по пути в Бирск. – А что за ребята?

Глава 29

Кажется, мы никогда не уйдем из этого автосервиса. Ну точно не когда тут так интересно!

Воробьев понижает голос и рассказывает, что все началось в прошлом году. У него тогда работали двое ребят, Роман и Рудик. Молодые, лет двадцати с небольшим, рукастые и толковые. Роман какое-то время встречался с самой первой жертвой, Татьяной.

– Ей было восемнадцать. Она здесь училась, в техникуме. Сказала маме, что пошла в кафе, и все, пропала. Ни ночью, ни утром ее не было. Стали искать, а подружки и говорят, что видели ее в том кафе с Ромой. Вроде как он приходил помириться. Ладно, приходил, а они ее почти до дома проводили, до угла…

Воробьев рассказывает в деталях и в красках: подружки расстались почти возле дома погибшей. Они и не думали, что девушка не дойдет. И что почти месяц спустя нефтяники, расчищающие дорогу в лесу, найдут ее мертвой. Экспертиза установила, что Татьяна умерла от переохлаждения, а перед этим ее избили и изнасиловали.

– Ребят прямо у меня в автосервисе и повязали, – говорит он. – Вот так, пришли и мордами в пол, представляете! Такое было! Конечно, я их сразу заставил уволиться. Никто тогда не знал, что это маньяк. Говорили, что Рома хотел с ней помириться, они выпили, но…

Воробьев машет руками, рассказывает: ужасная история. И девушку жалко, и для бизнеса плохо. Машина-то была из его сервиса! Идиоты взяли ее покататься. Для Воробьева это был страшный удар. У него же не единственный автосервис в Бирске, есть еще конкуренты. Нарисовались: один все деревенских приваживает, все Мишкино к нему ездит, а второй вообще наглый как танк, половину клиентуры увел…

Конкуренты! Плохо для бизнеса! Я смотрю на него и чудом держусь, чтобы не высказаться. Пожилой человек все-таки.

Светлость ловит мой взгляд, шагает ближе, касается плеча – легко и успокаивающе. И деликатно возвращает заболтавшегося Воробьева обратно к теме маньяка.

– Там был еще этот Максим, мелкий такой. Их друг.

И этот друг, рассказывает Воробьев, все подтвердил: Рома, мол, хотел с ней, с этой Таней, помириться, но не вышло, они были выпившие, затолкали ее в машину, вывезли в лес и изнасиловали. Повозили в багажнике, бросили и уехали. Не подумали, что девушка замерзнет.

Вот их и взяли прямиком в автосервисе Воробьева. Рудик во всем признался, а Рома упорствовал, говорил, что его оговорили. И что этот Максим, который видел, как Татьяну запихивают в машину, просто не знает, что ее потом высадили целую и невредимую.

Молодых людей собирались посадить, но дело развалилось – экспертиза показала, что биологические следы на теле девушки оставил кто-то другой. Ни Рома, ни Рудик не были причастны. Они заявили, что в полиции выбивали признание силой, и подали в суд как пострадавшие от произвола. В начале года государство присудило им крупные суммы компенсаций. О том, как бирская полиция хватает невиновных, раструбили во всех газетах.

На этом моменте я, кажется, начинаю понимать Фаниса Ильдаровича. Понятно, что тут невольно начнешь осторожничать. После такого трижды подумаешь, чем поволочь кого-нибудь на допрос.

А маньяк тем временем продолжил убивать. Но таких подробностей насчет других жертв Воробьев уже не знает. Не следил. Это тут он невольно погрузился. Да еще и на деньги попал: рассчитывался с бедолагой, на чьей машине Роман и Рудик катали Татьяну и попались свидетелю. Не знал, что им компенсацию присудят, а то взял бы ребят обратно и заставил самих рассчитываться с клиентом. А теперь, раз он их уволил, как-то и неудобно.

На этой ноте мы и прощаемся. Светлость искренне благодарит хозяина за помощь, и мы выходим из душного сервиса на тихие улочки Бирска. Идем к моему дому, долго молчим. Не знаю, что Степанов, а я вспоминаю, как же зовут бывшую жену маньяка – ту самую ведьму и мегеру, на которую он жаловался подельнику. Увы! Маньяк говорил про Наталью, а невестку Воробьева зовут Карина. Значит, его сына, скорее всего, можно вычеркнуть. Кстати, дар у него самый что ни на есть подходящий для работы в сервисе: металл. А у маньяка была вода. Снова мимо!

А что, если попробовать поговорить с теми ребятами? Рудиком и Русланом? Хоть Воробьев и заявил, что понятия не имеет, где они теперь живут и работают, и остались ли вообще в Бирске, но про них же писали в газетах. Найти, думаю, будет реально. В крайнем случае, попрошу Фаниса Ильдаровича еще раз взглянуть на уголовное дело. «Хвост» там про меня, а «голова» про остальных жертв, и там явно будет все, что касается первоначальных подозреваемых.

– Знаете, Ольга Николаевна, я сейчас думаю: этот интерес к маньяку… не получится ли так, что выйдет только хуже? – внезапно говорит светлость, когда мы уже доходим до моего дома. – То есть смотреть машины – это одно, но ходить по возможным свидетелям...

Светлость не договаривает, просто качает головой. И добавляет, что не в первый раз об этом думает: если маньяк действительно напал на меня случайно, и это не связано со всем остальным, то стоит ли провоцировать? И смотрит при этом не на меня, а в сторону беседки рядом с нашей двухэтажкой. Удобно.

Ну, так у меня есть, чем возразить:

– То же касается и вас, Михаил Александрович. Думаете, я забыла, как ко мне пришел мрачный дяденька и сказал, что вас вытащили из петли? А вы тут по всем масонам прошлись, кроме… кого? Главного архитектора?

– В случае со мной это работает не так, – серьезно говорит светлость. – Насчет маньяка я беспокоюсь, что вы случайно дадите повод убить вас. Например, как свидетеля. А со мной такой повод не нужен – очевидно, что никто уже не отвяжется. Едва ли у тех, кто хочет избавиться от меня, коллективный прогрессирующий склероз, и им нужно напоминать о моем существовании.

Пожалуй, я уже слышала что-то такое в Горячем Ключе. Но плохо помню, в какой момент. Когда он лежал под капельницей и мы обсуждали мышьяк? Или позже? Сквозь обычную улыбку Степанова слишком явственно просвечивала усталость. Словно его это тоже достало. Надоело жить, оглядываясь на врагов. Надоело считать покушения и хоронить тех, кто их не пережил.

Мне очень хочется сказать что-нибудь утешающее. Только мне это дается хуже, чем мочить в фонтанах и бить морды. И пока я пытаюсь что-то придумать, светлость закрывает тему словами, что даже если рассматривать версию со склерозом, все заинтересованные лица наверняка уже сделали себе соответствующие татуировки.

До фильма «Мементо» тут еще лет семьдесят, но идеи, как говорится, витают в воздухе.

Мы прощаемся до завтра. Я больше не планирую выходить из дома, и даже к Славику с Марфушей схожу завтра. Насчет поступления я рассказала, когда заходила в обед, а знать про поход в автосервис не обязательно.

– Вот вы не любите Лермонтова, а сами фаталист, как Печорин, – говорю я, уже взявшись за дверь подъезда, и светлость смеется. – Даже хуже. А что касается того, что вы будете везде лезть, а я должна беречься, чтобы чего не вышло – так это ужасно несправедливо. Если вы еще скажите, что мне лучше вернуться в Петербург…

– Не скажу. Я очень рад, что вы тут, Ольга Николаевна. Только мечтаю, чтобы вам при этом ничего не грозило.

Я еще могу спокойно слушать что-то подобное, когда светлость не совсем всерьез. Но сейчас в его прозрачных глазах нет ничего и близко похожего на улыбку, и это слишком невыносимо, чтобы можно было продолжать разговор как ни в чем не бывало. Я слетаю со ступеньки, чтобы обнять светлость, прислониться головой к плечу, почувствовать, как он обнимает в ответ – и только после этого ухожу. С мыслью, что остальные варианты в списке выглядели еще более идиотскими.

Глава 30

– Ну вот зачем тебе туда идти, Олька? – ворчит Славик. – Только пришла! Сиди, чай пей.

Брат недоволен из-за того, что только я прибежала к ним в дом в Пономаревке, как за мной пришел Степанов и принялся сманивать на прием к главному архитектору Бирска, господину Минибаеву. Просто предполагалось, что у меня будет два часа на общение с родней, но я задержалась в институте. Но это не повод переносить визит к архитектору, потому что в остальные дни со свободным временем станет еще хуже: у меня начинается учеба.

– Нет, Славик, чай потом, – улыбаюсь я. – Он никуда не денется, а прием ко времени. Так что Марфуше привет, а я побежала.

Кормилица, кстати, за последнее время вполне адаптировалась. Она не только сдружилась с квартирной хозяйкой, но и, как ожидалось, влилась в дружный коллектив местных библиотечных работников. Они там читают, обсуждают классическую и современную литературу, последние новости и весь город заодно. Но до развития агентурной сети Марфуше пока далеко, она только вникает в местные сплетни.

– Ладно, Олька, осторожнее там. Михаил Александрович, мое почтение.

Стоящий в дверях Степанов кивает со своей обычной доброжелательной улыбкой. Славику он в целом симпатизирует, хотя они иногда и расходятся во взглядах. Впрочем, при этом брат и со мной обычно расходится, за что, собственно, и огребает. Но в последнее время все реже и реже.

У Славика сейчас главный бзик – это желание поменять отчество. Ну не нравится ему зваться Борисовичем! Не после того, как выяснилось, что Борис Реметов убил его биологического отца. Я не то чтобы отговариваю, просто прошу подождать до восемнадцатилетия – не хочу возиться с горой его документов. После совершеннолетия Славик сможет сделать все сам, а сейчас возиться придется мне. Но он, зараза, не хочет ждать! Причем как-то хаотично: то забывает, то вспоминает и начинает гнусить.

Главный архитектор города Бирска сидит в большом, построенном в тысяча девятьсот двенадцатом году здании городской управы. Оно находится чуть дальше Троицкой площади – нужно миновать Свято-Троицкий собор, пройти через сквер, выйти к храму Казанских святителей, и по левую руку от него будет двухэтажное здание из красного кирпича, выстроенное в форме толстой буквы «П» с загнутой внутрь ногой, и будто этого мало, пристроенной сбоку пожарной аркой. Эта арка была построена в тысяча девятьсот четырнадцатом году в честь пятилетия вхождения Бирской пожарной команды в Императорское пожарное общество. А есть еще двадцатишестиметровая пожарная каланча – так близко, что кажется, словно в том же здании.

Самое удивительное, что на местности здание городской управы смотрится очень мило и гармонично, а арка и каланча лишь добавляют ему колорит. Тут сидит цвет чиновников Бирска, находится городская библиотека, зал Дворянского Собрания, Геральдическая палата и еще много чего. Самая сложная задача – разобраться, с какой стороны заходить, потому что дверей много с самых разных сторон.

Ну, для этого у нас есть светлость. Он уже находил этот кабинет, когда записывался на прием, так что находим без каких-то проблем. Единственное неудобство – досмотр, как в Петербурге, и просьба оставить на входе личное оружие. Мало ли, вдруг мы со светлостью не согласны с градостроительной политикой!

Главный архитектор, господин Минибаев, круглый, маленький и усатый, лет пятидесяти на вид, встречает нас лукавой улыбкой и веселым блеском в глазах. Масонский перстень он носит открыто. И да, судя по виду, Минибаев – тот самый масон-башкир, про которых Степанов говорил, что это почти нонсенс.

– Что же вы, ваша светлость, всех в списке обошли, а ко мне заглянули последним? – почти несерьезно спрашивает архитектор после первых приветствий.

– Чтобы составить свое мнение, Ильдар Алмазович, и сравнить его с вашим, конечно же, – тепло улыбается Степанов. – А еще, я же так и не поблагодарил вас за ту телеграмму на высочайшем уровне. Я имею в виду, когда на меня напали. Спасибо.

Визуалы. Здание управы

Дорогие друзья, это здание городской управы (фото с сайта Бирского исторического музея) и каланча

И современное состояние каланчи

А это расположение этих объектов на карте (2ГИС)

Глава 31

Пока светлость обменивается любезностями с главным архитектором, я украдкой рассматриваю кабинет. Деревянный шкаф со стеклянными дверцами, сейф, заваленный документами подоконник, стулья, три стола: один для самого архитектора, второй, приставной овальный, для посетителей, и третий, сейчас пустующий, с печатной машинкой.

Больше всего внимания привлекают две огромные карты на стене. На обоих изображен Бирск с окрестностями, и если первая, как я поняла, представляет собой перспективный генеральный план города на двадцать лет и нужна архитектору для работы, то вторая, очень старая и еще с дореформенными надписями, похоже, для красоты тут висит.

– И какое же мнение, Михаил Александрович, у вас сложилось насчет этой масонской истории? – главный архитектор лучезарно улыбается, указывая Степанову на стул.

Не знаю. Лично у меня от этого какое-то странное ощущение. Словно четкости не хватает, сплошная муть. Чем дальше, тем хуже.

Главный архитектор и светлость перебрасываются словами, как мячиками:

– А что вы имеете в виду, Ильдар Алмазович, когда говорите о «масонской истории»?

– Ну, что это? – собеседник вертит масонский перстень на пальце. – Тайный орден, управляющий миром?

В прозрачных глазах Степанова мелькает тень досады. Я вижу, что он находит и эту интонацию, и в целом подобную постановку вопроса несерьезной.

– Скорее, граждане, которым скучно и нечем заняться. Я, конечно же, не имею в виду вас, Ильдар Алмазович. Вы – другое.

Вот так, да. Не «другой», а «другое», в среднем роде. Светлость стучит кончиками пальцев по столу, словно от волнения, но на самом деле это он подбирает формулировки. А масон-башкир молчит и улыбается во всю сковородку лица.

И я тоже молчу: вспоминаю телеграмму, после которой меня спешно выдернули в Бирск. На светлость напали ночью, а утром доклад об этом уже лежал на столе у Его Императорского Величества. Меня это почему-то не зацепило, а ведь какой контраст с неторопливой работой того же Фаниса Ильдаровича! Надо было сразу догадаться, что ее отправил кто-то другой. И что этот «кто-то» должен был разъяснить светлости все нюансы его ссылки, потому что в документах, переданных императором, были данные, но не указания.

– Не совсем понимаю, для чего эти реверансы, но как вам будет угодно, – говорит наконец светлость. – Видите ли, я знаю, с чем сравнивать. Те же народовольцы: они ведь очень мотивированы. Кто-то верит в их чудесные идеалы, кто-то сидит на зарплате, но не суть. Там чувствуется, что это организация. А здесь, простите, какой-то мужской салон. Последней каплей стало то, что за два дня до вас, например, мне рассказывали про ритуал масонского посвящения. Он до сих пор мало чем отличается от того, что описывал Лев Толстой. Завязать глаза, расстегнуть рубашку, надеть на шею петлю, прижать к груди шпагу и прочитать на ухо три страницы полуоккультного текста! Простите, но это даже выглядит несерьезно… Ольга Николаевна?

Наверно, мне не следовало так долго на него смотреть. Теперь вот придется спешно придумывать, что не так.

Хотя это всегда одно и то же. С разными вариациями.

Дело в том, что светлость, как и любой уроженец этого мира, изначально воспринимает магию как объективную данность. Для него, например, электрический дар мага так же реален, как электричество в проводах.

А для меня магия долгое время относилась к категории «непознанное». Или, если угодно, «забавная чушь с РенТВ». Но стоило мне привыкнуть к тому, что магия в этом мире действительно реальна, как в категорию «реальности», кажется, стало просачиваться и то, что в этом мире по-прежнему держат за оккультную чушь. Вроде масонов, мечтающих управлять миром.

И то, что светлость после всех изысканий перестал рассматривать их как какую-то реальную силу, стало открытием.

– Простите, задумалась, – отвечаю я. – Подумала, может, среди них есть сектанты с промытыми мозгами?

Степанов качает головой. Если на главного архитектора он поглядывает с легким раздражением, словно считает, что наш башкир-масон-царский шпион перед нами рисуется, то на меня светлость смотрит с привычным теплом.

– Ольга Николаевна, в самом начале я именно так и подумал. Когда на меня напали аккурат после обсуждения масонских знаков. Помните, мы с вами еще подбирали версии? На первый взгляд это казалось серьезной угрозой. А потом я попросил списки местных масонов, прошелся по ним, посмотрел на людей. Уровень вовлеченности там примерно такой же, как у господина Воробьева. Из-за такого не убивают.

– Кстати, эти списки можно было взять и у меня, – как бы между прочим замечает главный архитектор. – Я же не зря возглавляю ложу. А вы не могли не заметить кольцо. Что ж вы через голову-то?

Понятное дело: не доверял. С другой стороны, а с чего светлости вообще доверять малознакомому человеку? Он и со мной, помнится, первое время вел себя осторожно.

– Прошу прощения, – ровно говорит светлость. – Надеюсь, это не причинило вам значительных неудобств.

Архитектор молча пожимает плечами. А я решаю уйти со скользкой темы и на правах плохо знакомой с общественно-политическими реалиями этого мира блондинки спрашиваю у них обоих, почему тогда масонов до сих пор запрещают. И для чего господину Минибаеву тогда в них было внедряться, да еще и становиться главой местной ложи. Ну, раз они не представляют реальной угрозы?

– Знаете, Ольга Николаевна, это мы с вами сейчас в этом убедились. И для этого потребовалось несколько недель. Само по себе это не очевидно и даже не гарантирует, что такая же картина наблюдается и в других городах. К тому же ситуация может измениться в любой момент.

Степанов добавляет, что странно держать на своей территории международную организацию, позволять ей вербовать новых членов и никак это не контролировать. Какие бы цели она при этом не заявляла.

– Тем не менее, версию с тем, что я случайно попал в немилость к масонской ложе, я предлагаю вычеркнуть. Из того, что осталось, мне больше всего нравится версия про личные претензии по… скажем так, линии покойного британского посла. В связи с этим у меня к вам, Ильдар Алмазович, еще пара вопросов. Если вы, конечно, не против.

Глава 32

Никто не против, и светлость спрашивает:

– А не было ли среди ваших масонов каких-нибудь молодых членов? Новых? Или заезжих? Может, кто-то появился недавно.

Главный архитектор чуть мрачнеет и говорит, что за последнее время только один. И то этот масон не приезжий, а практически местный. Вернулся с учебы из-за границы, пять лет жил в Петербурге, но в итоге вместо блестящей карьеры обосновался в деревне Мишкино рядом с Бирском. В том списке, который вручили светлости, Вадима Шишкина не оказалось, потому что он не имел никаких связей с масонами, пока был тут. В ложу он вступил уже в Петербурге, чтобы завести полезные связи, но в результате влез в какие-то сомнительные дела. Вернулся в Бирск за несколько дней до нападения на Степанова. Но главный архитектор тоже узнал об этом не сразу: гражданин оказался скромным и не захотел наносить приветственный визит.

– Надо же, какой перспективный кандидат, – улыбается светлость. – А как его найти?

– Вы можете не беспокоиться на этот счет. Вадим Шишкин и без того в розыске у полиции по подозрению в двойном убийстве.

Какая прекрасная, очаровательная подробность! А какого, интересно, именно двойного убийства? А, своей собственной матери, Ларисы Ильиничны, и ее сестры, Евдокии Ильиничны?

Меня, кстати, и в версии Фаниса Ильдаровича этот момент слегка настораживал. Все говорили, что тот самый Вадим, который в розыске, цитирую, «непутевый сын Ларисы». Убить мать из-за денег? Такое случается, да, но конкретно этот Вадим Шишкин оказался сиротой, подкидышем – скорее всего, из какого-то знатного рода, потому что с мощным даром. В семье Ларисы он воспитывался с пятнадцати до восемнадцати лет как сирота на основе патронажной семьи. Потом бабушки вышли на пенсию и перестали брать так детей.

Архитектор добавляет, что, по его данным, Вадим не выезжал из города. Скорее всего, он до сих пор где-то здесь. Но где, у кого? Были подозрения, что он скрывается у близкого друга, но тот недавно уволился из больницы и, безработный, переехал из служебного жилья в родительский дом.

– Еще что-нибудь? – на сковородке лица Минибаева то появляется, то исчезает улыбка.

Последние десять минут мы обсуждаем город Бирск, его застройку и архитектуру. Немного по основному профилю, так сказать. Архитектор рассказывает, что город купеческий, и что когда-то это была второй русский город-крепость в Уфимской губернии. Что стоит он на семи оврагах, что кроме тех двух церквей, что в центре, есть еще одна, на Галкиной горе, и что все эти церкви связывают подземные ходы, и еще как минимум один идет к берегу реки Белой. Какие-то ходы были засыпаны при застройке города, а какие-то – просто закрыты решетками.

Лекция по архитектуре причудливо накладывается у меня на обсуждение масонов, и я таки задаю вопрос про микрорайон Камешник. Масонский он или нет? Архитектор говорит, что когда-то это было их самое любимое место, но с годами все разъехались. Там уже десять лет никто не один масон не живет. Все, что есть – парочка старых домов. С новыми жильцами.

– Сначала я думал, что действительно как-то влез в их тайны, – рассказывает светлость, когда мы идем обратно в Пономаревку, допивать чай в компании Славика и Марфуши. – Потому что все началось с их знаков. Помните, я рассказывал? Когда Евдокия Ильинична с Ларисой взяли меня в гости к семье одной из жертв маньяка?

Я тоже именно так и подумала: что светлость что-то там увидел, и поэтому его потребовалось срочно убить.

Но теперь, с учетом всего, что мы узнали, картина кажется другой.

Когда светлость уехал из Петербурга в Бирск, за ним послали убийцу. Жребий пал на молодого, перспективного, но уже запачкавшего руки в темных делишках человека. И местного, бирянина. Расчет, очевидно, был на то, что человек, который уже жил в городе, не привлечет так много внимания, как совершенно новое лицо. Сделал дело, получил деньги и уехал.

Ах, да, этот местный еще немного масон. Скорее всего, его и нашли через ложу. Покойный Джон Райнер точно там состоял, и, скорее всего, его мстительные друзья тоже. Я невольно вспоминаю того рыжего, который пытался разобраться со мной из-за наряда на похоронах. Но это, скорее всего, не он. Потому, что рыжий узнал о моей поездке в Бирск уже после нападения на светлость. Не суть.

Итак, Вадим Шишкин приезжает в Бирск, чтобы убить Степанова, но тут его ожидает сюрприз: светлость живет буквально у него дома. То есть снимает половину дома у его приемной, вернее, патронатной матери. Вот и как убивать в таких условиях? На него первого же и подумают.

Что делает Шишкин?

Для начала он старается не показываться на глаза Степанову. С Ларисой, скорее всего, общается, но не у нее дома. Не хочет, чтобы светлость его видел. Это срабатывает – и Степанов, как и я, в принципе узнает о существовании «непутевого сына Ларисы» уже после ее убийства.

– Знаете, Михаил Александрович, меня еще тогда это зацепило. Я подумала, что это за сын-то такой, которого ни разу не видели. Мы узнали о его существовании, лишь когда его в розыск объявили.

Но выполнять задание все равно надо. Вадим понимает, что лучший способ избавиться от подозрений, которые неизбежно возникнут – это свалить их на кого-то другого. Например, на местную достопримечательность – маньяка, убивающего молодых девушек.

Увлечь светлость каким-то чужим преступлением, или в целом чужими проблемами не так уж и сложно. Он легко на все отзывается, я это помню еще по Горячему Ключу. Человек из серии «не проходите мимо». И петербургские заказчики явно об этом знают и рассказывают исполнителю.

Узнав о том, что Лариса и Евдокия Ильинична близко общаются с матерью одной из жертв маньяка, Вадим подбрасывает идею познакомить их со Степановым. Ему нужно повести возможное следствие по ложному следу. Пусть думают, что это маньяк решил избавиться от светлости, почувствовав угрозу.

Убедившись, что все купились, Вадим дожидается, когда светлость вернется из гостей. В этом плане удобно, что город маленький, все друг друга знают. Тут можно либо следить, и это не вызовет подозрений, потому что Шишкина тут воспринимают как «непутевого сына», либо просто подойти и спросить, не видели ли Евдокию и Ларису.

Итак, Вадим залезает в дом через веранду, и то, как легко он это проделывает, опять-таки говорит о том, что он знает этот дом. Нападает на светлость, но не успевает довести дело до конца – боится, что его увидят бабульки. На этой стадии он еще не планирует их убивать.

Светлость выживает, попадает в больницу. А там как раз работает приятель Вадима. Думаю, там была небольшая сумма денег, жуткий рассказ о том, как на жильца приемных родителей напал бирский маньяк, небольшая просьба позаботиться: отдельная палата, закрыть на дверь на ночь. А о том, как легко залезть в эту палату через окно, никто и не думает. Только воспользоваться этим «парадным входом» Шишкин не успевает, туда залезаю я.

В результате светлость благополучно выписывают. Вот только он, зараза, внезапно начинает интересоваться еще и масонами. На доме родителей жертвы маньяка же были масонские знаки! Остались от предыдущих масонов Камешника.

А Вадим – какая незадача! – как раз масон.

– Правда, я, Михаил Александрович, все-таки не совсем понимаю, чем ему помешали бабульки.

Глава 33

– Что-то видели или слышали, – предполагает Степанов. – Или он подумал, что слышали, и решил избавиться. Но, конечно, мне тяжело представить, как можно убить кого-нибудь из тех, кто тебя воспитывал.

Что-то у светлости все же не совсем нормальное было детство. Другой человек сказал бы «того, кто тебя воспитывал», а у него эти люди во множественном числе, а приемные семьи по номерам. Чем-то похоже на Славика, которого тоже туда-сюда передавали.

Но речь сейчас не о нем, конечно. Хотя если провести параллели между светлостью и тем типом, который запер нас в бане…

– Может, это как раз из-за дара? Помните, там была какая-то непонятная устойчивость к электричеству, что мы даже подумали, что у него металлический тип дара? А по документам – огонь?

Скорее всего, у Вадима в дополнение к его огненному дару есть какая-то особенность, связанная с даром электричества. Может, даже и двойной дар, если в его биографии отметились Романовы. Ну, или просто что-то индивидуальное. Уникальное. Чего не было в документах, но что знала Лариса.

Вадим был у нее в тот вечер, когда мы со светлостью сидели в полиции, и это подтвердили соседи. Вот только обычно он избегал заходить к ним домой – не хотел столкнуться со Степановым и предпочитал встречаться на нейтральной территории.

Мне кажется, в тот вечер он пришел уже для того, чтобы спланировать убийство. Еще раз взглянуть на место будущего преступления – и убить. Поговорил с бабульками, спросил для отвода глаз денег, узнал, что Степанов куда-то ушел и выяснил, что вечером Евдокия Ильинична и Лариса идут в гости к соседке, и там будет баня. Дождался вечера и закрыл их там.

Но светлость-то то еще жив! А за убийство бабушек Вадиму Шишкину не заплатят.

Параллельно с подготовкой к похоронам идет следствие, и Вадима, конечно, опрашивают. И по вопросом, как правило, уже можно предположить, подозревают тебя или нет. Убийца понимает, что следователь как-то слишком интересуется его алиби, предпринять ничего не может, но нервничает еще больше.

После похорон Ларисы и Евдокии Ильиничны он идет на поминки вместе с родней. Замечает, что мы со Степановым зашли в баню и решает довести дело до конца: запирает нас и использует дар, чтобы разогреть печку. Не подозревая, что у светлости есть дар льда, и потенциальные жертвы благополучно выживут. А по следу Вадима уже идет полиция.

– Ищи теперь этого Вадима! Залез в какие-нибудь бирские катакомбы, и друг-медбрат ему еду носит, – я с досадой вспоминаю тот день, когда мы пошли к Фанису Ильдаровичу после покушения, а тот попросил нас не регистрировать заявление и сказал, что будет вызывать всех подозреваемых по одному. – Могли бы сразу схватить, а не ждать, пока скроется.

– Сомневаюсь, Ольга Николаевна, что у них это теперь поощряется, – осторожно говорит светлость. – Помните, как нам рассказывали про маньяка? Когда арестовали двух невиновных? Боюсь, широкая огласка этой истории не добавила местной полиции эффективности. Они теперь на воду дуют, лишь бы опять не схватить не тех.

– А знаете, что меня еще беспокоит? Вот поймаем мы, допустим, Вадима. А организаторы все равно в Петербурге, и выехать вы не можете. Только если я туда поеду сама.

– Знаете, мне бы этого не хотелось, – осторожно говорит светлость. – Пожалуйста, Ольга Николаевна, давайте без резких движений. Ехать сейчас и разбираться, кто из товарищей Райнера решил отмстить, может быть опаснее, чем тут, с маньяком. Рано или поздно я вернусь, и тогда мы посмотрим.

Увы, но наш увлекательный разговор о Вадиме Шишкине, эффективности полиции и маньяке приходится свернуть: мы подходим к дому. И хотя нам есть еще, что обсудить, лучше сделать это на обратном пути. Светлость все равно после чая пойдет в гостиницу, а я к себе.

Заходим во двор. Копошащаяся в цветнике вдова директора школы выпрямляется, здоровается с нами и машет рукой в сторону летней кухни: Марфуша с молодым человеком пошли туда. Чай пьют.

Отлично, даже разуваться не надо. А то по дому мы босиком ходим.

– Пойдемте, Михаил Александрович, – говорю я, заметив, что светлость колеблется, стоит ли оставаться.

Мы идем по дорожке мимо грядок, обходим пустой загончик, построенной наемным рабочим под присмотром Славика специально для козы. Летняя кухня пристроена к дому, так что я заворачиваю за угол и…

– …четыре жены! Синяя Борода, как он есть. А Оленька только в рот ему и смотрит. Поманил, она и побежала. Боюсь я за мою девочку, Ромчик, ох как боюсь!

Ромчик?! Ах, сволочь! Явился, Марфушу мою обрабатывает!

Аладьев там что-то говорит в ответ. Про то, что провинциальной девушке, особенно девушке с деньгами, легко вскружить голову, а тут и должность, и титул, и манеры, и обхождение. Но он-то, Роман, знает, какой человек на Оленьку глаз положил!

Светлости, судя по виду, весьма любопытно послушать, какой же он человек. Он щурится и жестом предлагает не вмешиваться. Как же! Я не желаю слушать, как его поливают грязью!

Отмахнувшись, обхожу угол дома: там, в открытой летней кухне, действительно Марфа с разряженным как на парад Романом Аладьевым. Сидят за столом без скатерти, пьют чай с домашним печеньем и сплетничают.

– А где Славик? – спрашиваю я, переждав небольшую немую сцену.

Марфуша лепечет, что ему пришла телеграмма, и он поехал встречать козу. Зато вот Ромчик пришел, сидит. Молодец какой, не забыл про меня.

О да, молодец. Такой, что прибила бы! В смысле, добила.

Только я и сказать-то ничего не успеваю: Аладьев вскакивает со скамейки, едва не сбив стол:

– Оля, я за тобой. А вы, ваша светлость, подлец и мерзавец! Готовьтесь драться. Решим наши разногласия на дуэли!

– О, даже так? – вскидывает брови Степанов. – Молодой человек, уверяю вас, вы в корне неверно оцениваете ситуацию…

А Марфуша моргает и оседает на скамью с тихим «ах!».

Я проглатываю готовое сорваться с губ нецензурное ругательство, проскальзываю к кормилице, хватаю за руку, проверяю пульс, бормоча:

– Рома, это не то, что ты думаешь. Марфуша, да куда ж ты падаешь! Стой! Где болит?

Аладьев впивается в меня взглядом как в эталонном бразильском сериале. Разглядывает доли секунды и всем телом поворачивается к светлости.

– Хорошо! Если… если вы готовы отпустить Олю, то я не буду настаивать на дуэли. Я готов ждать и год, и сколько угодно! Дайте мне слово, что не любите ее, и что согласитесь отойти в сторону.

При беглом взгляде взволнованный, раскрасневшийся Роман Аладьев кажется невероятно красивым. Мне хочется посмотреть и на светлость, заглянуть в его прозрачные как горная вода глаза, но некогда – я спешно осматриваю Марфушу. Инфаркт? Инсульт? Нет, вроде в порядке. Обычная эмоциональная реакция на волнение. Давление подскочило.

Отпустив руку кормилицы, стискиваю зубы. Так, теперь этот! Дуэль! Это же еще додуматься надо! Ну почему я ничего не сломала ему в прошлый раз?!

– Рома, ты…

Я даже не успеваю договорить – Роман отмахивается, как от надоедливой мошки.

– Не лезь, Оля, это касается только меня и господина Степанова! Ну? Так вы даете слово? Что скажете?

– Магия или пистолеты?

Вот тут меня точно пробирает. Настолько, что забываю всю не вполне цензурную речь про то, что я не трофей, и не собираюсь принадлежать Роману независимо от помолвки, забываю обмахивающуюся полотенцем Марфушу и ищу глазами Степанова.

На контрасте с Аладьевым светлость абсолютно спокоен. Он даже почти не меняется в лице, только чуть-чуть опускает веки, прикрывая льдинки в глазах. Облизывает губы и повторяет:

– Магия или пистолеты?

Глава 34

– Ах, так! Я вас понял, ваша светлость. Пистолеты. В Орешнике, там, где родник «Солянка», через два часа. Не тащите с собой толпу секундантов, решим все по-свойски.

Роман выскакивает из летней кухни: быстро, но пафосно. Мой первый порыв «догнать и обеспечить неготовность к дуэли» гасит Степанов – шагает наперерез, берет за руку, заглядывает в лицо так, словно хочет что-то сказать. Касается кончиками пальцев щеки.

Глаза тревожные, прозрачные, он будто пытается что-то рассмотреть.

– Оленька, это что же делается-то! – ахает со скамейки Марфуша. – Дуэль! Пистолеты!

– Да, пистолеты – это скверно, – тихо соглашается светлость, разжимая пальцы. – Прошу меня извинить, но я должен идти. Времени и без того мало. Ольга Николаевна, я понимаю, что разумнее было не вестись на эту театральную пьесу о несчастной любви. Но есть вещи, от которых нельзя отказаться.

– Михаил Александрович, вы… ладно, – я глотаю все тридцать три незаданных вопроса разом. – Меня успокаивает хотя бы то, что вы будете стреляться, а не драться магией.

– Вот это как раз довольно скверно. Если нет задачи убить, с магией на дуэли проще. Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку как бешеную собаку?

Светлость снова говорит ровно и спокойно. Как будто ничего не случилось. А я заставляю себя стряхнуть ворох воспоминаний – его расспросы на вокзале, его пальцы в моих волосах, моя голова у него на коленях, прохладные губы прикасаются ко лбу – и сосредоточиться на действительности. Итак, Аладьев! Явился ко мне в Бирск, прознав о помолвке, причем имеющиеся до этого мои обязательства с Боровицким его не смущали. А только Никитушка закончился как жених, так мы сразу и появились!

Хотя нет. Не сразу. Перерыв был довольно длинным. Роман Аладьев нарисовался именно что после помолвки со Степановым.

А если Аладьева прислали ради этой дуэли? Бывший возлюбленный – идеальный кандидат для убийства. И он, в отличие от Степанова, не связан какими-то морально-этическими соображениями.

– Михаил Александрович, – спешно говорю я, пока светлость не ушел, – мне кажется, это подозрительно. Слишком все внезапно и странно.

– Знаете, мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так, – оборачивается Степанов. – Но сейчас зацепиться не за что, и это будет просто оправдание подлости.

И правда, за что? Из подозрительного лишь совпадение во времени. Мне нужно еще что-нибудь, что угодно.

И я говорю сквозь зубы:

– Тогда постарайтесь, чтобы он вас не убил.

Светлость уходит со всеми несказанными словами, я остаюсь с притихшей Марфушей и желанием всех придушить. Вот начиная со Степанова с Аладьевым и заканчивая болтливой кормилицей и отсутствующим Славиком. Чего это его нет, когда он нужен?

Вздохнув, я сажусь за стол и наливаю себе чаю. Нужно разобраться. Ожившая Марфа пододвигает мне булочку и бормочет, что как-то же оно нехорошо получилось. Сажусь ближе и начинаю выспрашивать подробности.

Выясняется, что Аладьев со Славиком разминулись на какой-то час. Брату пришла телеграмма, что коза будет ожидать в Янауле, это сто километров от Бирска, и он умчался все организовывать. Стоило ему исчезнуть, как в дверь постучал Ромчик, которого Марфа знала как мою несчастную любовь, и заявил, что он весь такой готовый упасть в мои объятия и вступить в мой род, а я тут внезапно помолвлена! И с кем! С опальным чиновником, которого вышвырнули из столицы за сомнительную дуэль! Но на этот раз он, Ромчик, не отступит. И будет драться за свою любовь.

– Интересно, на что он рассчитывает? – говорю я вслух. – Очевидно же, что светлость тоже будет драться. За…

«За свою любовь» у меня язык не поворачивается выговорить. И «за меня» тоже. Кажется, что этого быть не может, что только не он. Где светлость и где романтические чувства? Он же сам говорил, что юность склонна драматизировать, а сам на дуэль нарвался.

А я теперь жалею, что не успела, точнее, даже не подумала вмешаться. Чай в кружке так и стоит нетронутым – я выспрашиваю у кормилицы подробности, пытаясь зацепиться хоть за что-то.

Бесполезно.

Безрезультатно.

И глупо.

Воспоминания старой Ольги говорят, что Роман всегда был вот таким романтичным максималистом. И от вынужденной разлуки страдал не меньше, чем она. Для него же была трагедия, когда глава их рода заявил, что свадьба не состоится.

Или Ольге это всего лишь казалось?

Марфуша не может сказать ничего толкового, и, кажется, уже спит сидя. И времени уже нет, мне еще до этой Солянки добираться. Искать ее где-то. Я помню, что это родник на берегу реки Белой, километрах в четырех. Наверно, проще машину нанять… нет, хватит с нас машин.

Я бегу к квартирной хозяйке, прошу ее помочь с транспортом. Рабочий вариант – уговорить соседа с мотоциклом меня отвезти. Не знаю, каким чудом это удается сделать, но вскоре я уже трясусь в коляске. Не до самой Солянки, только до крутого спуска по берегу, но плевать, время еще…

Времени нет.

Там уже они оба, и светлость, и Аладьев. Смотрят пистолеты, склонившись над ящиком, который держит третий человек, подозрительно знакомый, но неразличимый с этого расстояния и с этого ракурса.

И все они, конечно же, дружно делают вид, что меня тут нет. Потому что даме по этикету не положено присутствовать на дуэли вообще: ни с рыданиями, ни с пинками. А что ей положено, так это тихо оплакивать проигравшего и, опять-таки, тихо ненавидеть того, кто убил конкурента.

В схватке за сердце дамы мертвый обычно выигрывает. Но пусть это будет не светлость! Я даже согласна немного порыдать над телом Романа. Секунды три или пять.

Бесшумно подхожу сбоку, и тень секунданта вдруг обретает знакомые черты. Да это же наш любимый Фанис Ильдарович! Сдается мне, это секундант по линии светлости. Едва ли Ромчик успел добежать до полиции. Но как? Как светлость ухитрился уговорить его? Дуэли же под запретом!

Следователя, судя по виду, тоже изрядно мучает этот вопрос. На его смуглом лице буквально читается: куда-же-вы-меня-втягиваете-о-боже-куда-же-вы-меня-втягиваете.

А Аладьев, похоже, вообще без секунданта. Ах да, он же говорил что-то про «решим наедине». Но светлость на это плевал.

Я останавливаюсь у Солянки, круглого родника-грифона с солоноватой минеральной водой, и чувствую, что от инструкций светлости на губах появляется улыбка:

– … а потом, Фанис Ильдарович, мы попросим вас отвернуться и сделать вид, что все так и было...

Глава 35

Я подхожу так, чтобы все видеть, но никому не помешать. Дуэлянты тем временем разбирают оружие и тянут жребий. Роман Аладьев первый протягивает руку, берет бумажку из кулака Фаниса Ильдаровича – обращение с дуэльным кодексом у них сегодня очень вольное – и его лицо разочарованно вытягивается. Второй!

Так, значит, Степанов будет стрелять первым. И чем ближе к этому выстрелу, тем мне неспокойнее. Я даже тянусь к минеральной воде Солянки, чтобы ощутить прикосновение знакомой стихии, отвлечься. Но тут же отпускаю воду обратно, потому что вмешиваться в чужую дуэль – это против всех правил, против кодекса, против всего. А просто стоять и смотреть – невыносимо.

Я уже переживала похожее во время дуэли на комендантской. Но там было по-другому. Светлость не колебался. Он знал, что по-другому от Райнера не избавиться, и был готов ко всему.

А сейчас…

«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».

Итак, светлость стреляет первым. Если он промахнется, то потом выстрелит Аладьев, и этот уж точно не станет колебаться и жалеть противника. Сам же напросился и спровоцировал.

А если Степанов попадет и убьет Рому, то, боюсь, обычной ссылкой уже не отделается. У нас же тут, простите, рецидивист, для него за милое дело пострелять по беззащитным послам и дворянам. Есть риск, что будет уже не ссылка, а суд и срок.

Так что единственный шанс – это легко ранить Аладьева в расчете на то, что тот как благородный дворянин не станет заявлять в полицию. Благо эта самая полиция тут в секундантах. Наверняка и разъяснит в случае чего, что не надо бежать жаловаться как Никитушка Боровицкий.

Дуэлянты кивают друг другу. Расходятся, считая шаги. Фанис Ильдарович командует парадом, и на его смуглом лице нет-нет да и появляется выражение «да что я вообще тут делаю».

Степанов спокоен, смотрит серьезно и без улыбки. Когда он идет с пистолетом в опущенной руке, это еще ничего, хотя и до боли напоминает комендантскую дуэль. Но когда чуть-чуть поворачивает голову, смотрит на меня и ободряюще улыбается, это точно все, перебор. Мне страшно хочется крикнуть ему: «Ну что вам стоило сказать, что вы меня не любите?!», а потом утопить обоих в Солянке.

Я не могу улыбнуться в ответ, поэтому просто отворачиваюсь от светлости. Нащупываю в кармане платья свой любимый маленький браунинг и смотрю на Аладьева. Роман раскраснелся, по лбу течет пот. Волнуется, зараза. Сам же это затеял – и волнуется.

Я снова осматриваю его, пристально и внимательно. Ищу зацепки. Что угодно. Вот почему он не может быть убийцей, маньяком, да хотя бы масоном? Все, чтобы светлости было сложнее драться?

Откуда же он взялся такой влюбленный?

«Когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева», – сказал Славик, и я цепляюсь за это воспоминание, как за последний шанс.

Что Аладьеву делать в Москве? Он родом не оттуда. Да даже и не важно, откуда он. Рома уже был на вокзале, собирался садиться на поезд. Увидел Славика и подошел, спросил про меня. Но если он все знал, зачем спрашивал? Просто уточнить? Выяснить подробности насчет помолвки? Но ведь про «помолвлена с другим» ему как раз сказал Славик. А если не знал, зачем ехать в Уфу? Что за такие внезапные дела?

Нет, конечно, дела могли быть. А про помолвку он мог узнать и раньше. Но времени прошло совсем немного, да и все-таки это Москва, а не Петербург, где я таки помелькала вместе со светлостью. Или Роман мог собраться в дорогу, имея на руках устаревшую информацию. Решил, что я, например, расторгла помолвку с Боровицким. Жаль, Марфуша не успела выспросить подробности у Аладьева, все больше сама ему рассказывала. Вот и выходила бы сама за Романа, раз уж он так ей понравился.

Аладьев чувствует мой взгляд и нервничает еще больше. Не может даже дождаться, когда Фанис Ильдарович даст команду стрелять. А после этого нервно выкрикивает:

– Давайте! Чего вы ждете? Сколько можно тянуть?!

Светлость кивает, поднимает руку. Спокойные, скупые движения. Просто очередная дуэль. Подумаешь, опять кто-то хочет убить. Рядовое событие, чего нервничать.

«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».

Роман бледнеет, у него в лице уже ни кровинки. Оружие у него тоже наизготовку. С такого ракурса я прекрасно вижу его судорожно сжатые пальцы. На безымянном и среднем следы от колец. Полоски бледной, незагорелой кожи.

«Влюбленного мальчишку».

«Оправдание подлости».

Почему Степанов еще не выстрелил?

Смотрю на него: светлость щурится так, как щурился, глядя на Райнера. Ни взгляда в сторону. Спускает курок… выстрел в воздух!

Грохот затихает в ушах, а до меня вдруг доходит. Выхватываю пистолет из кармана, направляю на Аладьева и кричу:

– Бросай оружие или я застрелю тебя как собаку!

Грохот выстрела, крик… и тишина.

Глава 36

Тишина длится всего секунду или две, потом я слышу повторный вопль Фаниса Ильдаровича, нецензурный и чуть-чуть на башкирском.

– Ольга, в сторону! – а это уже светлость, живой, и я падаю, не думая, словно уворачиваюсь от пули.

Грохот выстрела!

Да, и верно, от пули! Рома!

Первую пулю он выпустил в светлость, даже не целясь, и, конечно, не попал. Степанов шарахнулся с линии огня сразу после моего крика про «застрелю», в него на дуэльной дистанции так почти невозможно стало попасть.

А потом Аладьев хватается за второй пистолет. Секунды на то, чтобы вытащить из кармана, прицелиться и выстрелить, но мне хватает, чтобы упасть, прокатиться по траве, пачкая платье.

Как светлость понял, что Аладьев продолжит стрелять? Или это было наитие? «Так не доставайся же ты никому»? Неважно!

Я пытаюсь целиться из положения лежа, но Аладьева сносит воздушный поток – Фанис Ильдарович выбивает оружие у него из рук. Рома взывает к воде, я вижу, как его скрюченные пальцы тянутся к роднику Солянке, но сделать что-то он не успевает – следователь сшибает его с ног. Короткая схватка – и все стихает.

– Не ранены? – кричит Фанис Ильдарович нам со светлостью. – Ну?

– В порядке, – Степанов откликается первым, подходит, чуть-чуть прихрамывая, видно, все же немного ушибся. – Ольга Николаевна?

Я выбираюсь из кустов и докладываю, что все в порядке. Ну, кроме того, что Роман Аладьев у нас масон и потенциальный убийца.

Там, во-первых, следы от кольца. То, что помогло мне собрать все в кучу все подозрения и понять, что нужно действовать. Зачем ему, скажите на милость, снимать кольца перед поездкой в Бирск? Только если они не масонские. Народ у нас непуганый и несмотря на формальные запреты самих лож всю атрибутику носит открыто, но у светлости к масонам повышенное внимание.

Во-вторых, те самые странности с источником информации о моей помолвке. Я думаю, Рома о ней знал, а Славика в Москве расспрашивал для отвода глаз. Отсюда же поцелуй на вокзале. Ну какой нормальный влюбленный полезет с поцелуями к девушке, с которой ты плохо расстался и которая, как ты знаешь, помолвлена с другим? Я уверена, это была провокация, рассчитанная на то, что светлость прямо там вызовет его на дуэль. Но вместо дуэли Аладьев получил по морде от меня, и вопрос с сатисфакцией от Степанова как-то даже не возник. Все ограничилось расспросами про Онегина.

В-третьих, странное отношение Аладьева к объекту своей «безумной страсти». Это я скромно имею в виду себя. Он не искал встречи со мной в Бирске, и не подошел ко мне, даже когда мы почти столкнулись в институте. Да он с Марфушей общался больше, чем со мной! Это что, любовь?

И, в-четвертых, странное состояние Марфуши. Ладно, у нее давление подскочило во время беседы, но потом, я заметила, ее явно потянуло в сон. Днем и в стрессовой ситуации! Жаль, я слишком нервничала, чтобы обратить на это внимание. Подумала про это только сейчас.

Говорю сбивчиво, но меня серьезно выслушивают и светлость, и Фанис Ильдарович. Рома, может, тоже слушает, но он лежит лицом вниз, вдавленный в траву ногой следователя, и по нему это непонятно.

Мы со Степановым отходим чуть в сторону, чтобы не мешать.

– Михаил Александрович, а почему такой выбор секунданта? – вполголоса спрашиваю я. – Вы тоже что-то заподозрили? Или на всякий случай?

– Заподозрил, да, – отвечает светлость, наблюдая за тем, как следователь приподнимает молодого человека и заковывает в наручники. – Правда, потом я увидел, как он нервничает, и подумал, что ошибся. Решил не рисковать и выстрелить в воздух. Но изначально меня насторожило предложение дуэли без секундантов. Поэтому я и попросил Фаниса Ильдаровича поприсутствовать. Сказал, что у него на подшефной скоро появятся новые трупы, и он любезно согласился.

– Не стоит благодарности, я тут как частное лицо, – с легким смущением произносит следователь. – У меня отгул. Ну, молодой человек, что вы тут учудили?

Фанис Ильдарович почти нежно отряхивает Аладьева от травы и отступает на шаг. Мой бывший жених нервно жмет плечами. Кажется, он еще не понял, что оказался в наручниках, и что все кончено.

Я смотрю на его заведенные за спину руки и снова вспоминаю полоски светлой, незагорелой кожи. Две полоски, на среднем и безымянном пальцах.

– Рома, ты что, женился? – спрашиваю я. – Что за следы на пальцах? Одно только ладно, масонское, а второе? У них там не принято обвешиваться украшениями, как новогодние елки!

– Оля…

Аладьев садится, смотрит на меня, но тут же опускает глаза. Вспоминает, видимо, все то, что обещал. Весь состав лапши на ушах. Перед светлостью за попытку убийством под видом дуэли не стыдно, зато перед бывшей возлюбленной стыдно!

А меня вдруг отпускает.

Вот что-то как будто держало, не давало выстрелить, не давало даже в морду дать сразу, не давало вовремя вмешаться в эту дуэль – а теперь отпустило. Старая любовь старого тела. Как глупо! И так обидно за старую Ольгу.

– Что «Оля»? Что «Оля» тебе, козья морда?! – я с трудом удерживаюсь от непечатных формулировок. – Молчи уж, скотина! Я не поленюсь, наведу справки! Не будешь сотрудничать – она узнает, как ты стреляешься из-за другой женщины!

– Мы вас отпустим, – тихо добавляет светлость. – Езжайте, куда хотите. Чем дальше от столицы, тем лучше. Но вы должны рассказать, кто именно вас послал. Я хочу знать врагов в лицо.

Мне кажется, что Рома вот-вот сломается, что еще чуть-чуть, и его можно будет дожать, но…

– Я ничего не знаю, – выдает он, взяв себя в руки. – Я приехал, чтобы вернуть Олю. А с женой я планировал развестись, чтобы вступить в род Черкасских.

Рассказывает, как по писаному. Любовь, страшная сила, как же. Только, помнится, он даже моей Марфуше уделил больше внимания, чем мне.

– Стал бы Черкасским-Аладьевым, все как положено…

– Роман… простите, не знаю отчества, – обрывает его светлость. – Еще раз простите, но я вам не верю. И мне нужна информация. У вас же нет проблем с сердечно-сосудистой системой, хронических заболеваний? Если есть, то лучше сейчас признайтесь. Фанис Ильдарович, а можно, я попрошу вас отвернуться? А вас, Ольга Николаевна, я попрошу отойти. Подальше.

Следователь любезно отворачивается в сторону реки Белой. А я не сразу понимаю, о чем говорит светлость. Потом вспоминаю, что у него дар электричества. А это не только дефибрилляция, но и ударить кого-то током. Без шокера, голыми руками.

И это страшно. И больно. Степанову в том числе. Я вижу, как он бледнеет, как дрожат его руки, когда он закатывает рукава.

И Рома Аладьев тоже спадает с лица. Понимает: это всерьез. Вот только что светлость смотрел на него как на влюбленного юношу и не мог заставить себя спустить курок. А теперь…

А теперь это наемный убийца, который не хочет сдавать заказчика.

– Ольга Николаевна, пожалуйста, отойдите, – тихо повторяет светлость. – Я не хочу напугать вас. Молодой человек, я спрашиваю последний раз. Кто вас послал?

Глаза Аладьева перебегают с бледного лица Степанова на мое. Его руки в наручниках судорожно сжимаются, губы стиснуты в тонкую нитку, подбородок дрожит. Ему очень страшно. Очень.

– Рома, ты бы сказал добром, – предлагаю я. – Думаешь, я буду умолять светлость тебя не трогать? Вот как же! Я тут сижу только для того, чтобы ты на него не напал. Я же помню, что ты – маг воды.

– Оля, ты…

Вот теперь Рома слов не находит. Может, от того, что я говорю, а, может, от того, что я пододвигаюсь к Степанову, беру его под руку, прислоняюсь головой к плечу. Светлость вздрагивает от этого прикосновения, и я отпускаю. Достаточно.

– Добром скажи, Рома, – повторяю я. – Мы никому не расскажем, что ты раскололся. Ни я, ни Михаил Александрович. А Фанис Ильдарович вообще в нашу сторону даже не смотрит.

Здесь его пассивность и нежелание ни с чем связываться нам только на руку. Ну, должны же от этого быть хоть какие-то плюсы.

Светлость протягивает руку, медленно расстегивает Роме рубашку. Пуговицу за пуговицей, спокойно и серьезно. От этих прикосновений Аладьев дрожит и обливается потом.

– Молодой человек, вы очень мало знаете о том, что такое боль. Так получилось, что у меня есть некоторый опыт, скажем так, жизни на обезболивающих. Я очень хорошо представляю, что вы сейчас почувствуете. Но вы не умрете, я же не хочу в новую ссылку. Просто вам станет очень…

– Нет!.. уберите руки, я все скажу!.. это отец, его отец!..

– Чей? – коротко спрашивает светлость.

– Джона Райнера! Майор Освальд Райнер, он прибыл в страну специально за вами! Я… я видел его, он не остановится, пока не получит вашу голову…

На лице Степанова проступает облегчение. И к фразе «он не остановится, пока не получит вашу голову» оно не подходит просто категорически. Видимо, светлость ужасно обрадовался из-за того, что Роман раскололся прежде, чем ему пришлось применять дар таким способом. Все же он не из тех, кто пытает и убивает не моргнув глазом.

Я снова прислоняюсь головой к плечу Степанова, и на этот раз он не вздрагивает, не пытается отстраниться. Аладьев в это время бормочет что-то почти бессвязное – что его заставили взять деньги и угрожали – а я пытаюсь вспомнить что-нибудь про отца Джона Райнера.

Итак, Освальд Райнер.

Сочетание, конечно, знакомое. Словно что-то еще из моей истории. Надо вспомнить, потому что в местной он, кажется, не отметился. Я же учила недавно. Ладно, разберемся.

– Рома, рассказывай, мы слушаем. Михаил Александрович…

Я тянусь к нему, жестом прошу склониться и шепчу на ухо банальность про то, что он зря переживает, и что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.

К этому очень тянет добавить «особенно если у противника их и нет».

Вернувшееся «гражданское лицо» вспоминает, что оно – следователь, поднимает Аладьева на ноги и говорит, что дать показания таки придется. И что предложение господина Степанова отпустить распространялось исключительно на ситуацию, когда Роман выкладывает все добровольно и сразу. А теперь извините, пройдемте в отделение.

Аладьев делает шаг, второй…

И тут я понимаю, что напрасно думала про отсутствующие яйца, потому что успокоившийся Аладьев вдруг странно дергает скованными сзади руками. Он обращается к дару!

Огромный водный элементаль вылетает из Солянки, и, расшвыряв по кустам светлость и Фаниса Ильдаровича, бросается на меня.

Глава 37

Утопить водного мага? Ха! Да на что он вообще рассчитывает? Я вскидываю руки и перехватываю контроль, чтобы заставить элементаля разлиться безобидной лужей. Аладьев не отступает, давит, и я вижу, как багровеет его лицо. Он тянет элементаля к себе, заставляет его снова собраться в устойчивую форму.

Швыряет в меня, но я отталкиваю – лишь для того, чтобы снова перехватить. Вода течет, булькает в пузе водяного элементаля, похожего на гигантскую прозрачную улитку, мечется от меня к Аладьеву, не может выбрать.

Если дуэли двух магов с даром стихийного типа похожи на тяни-толкая, то дуэль двух водников за стихию – это самое настоящее перетягивание каната. Главное, чтобы никто не вмешался. Если полезет Фанис Ильдарович с даром воздуха, последствия могут быть непредсказуемыми. Если светлость с электрическим даром – слишком предсказуемыми. Из нас троих получится отличный… ладно, скверный шашлык.

Где они, кстати? Взглянуть некогда, остается лишь надеяться на то, что Степанов со следователем в порядке. Удар был сильным, но по касательной, их же просто отшвырнуло…

Нет! Нельзя думать, надо сосредоточиться на схватке!

Вода течет, переливается, не желает оставаться в чьих-то руках. Поток внутри элементаля закручивается водным вихрем, а напряжение между мной и Аладьевым становится почти физическим. Невидимый канат между нами кажется водяным прессом, но этот пресс разлетается в водную пыль, чтобы снова собраться в канат – и снова разлететься ворохом пыли. Одежда, волосы, обувь, все промокло насквозь, но плевать!

Вода, иди сюда!

Вода, я дождь, я родник, я ручей, я река, я море!

Вода, идем!

Я перетягиваю этот проклятый мокрый канат, и Аладьев вдруг отпускает, на секунду теряя контроль. Освобожденная стихия бьет по мне как кнутом, закручивается вокруг бурей. Слишком резко! Схватить, удержать, не дать закрутиться. Увидеть, как Рома вновь тянется к роднику-грифону, швырнуть в него водным облаком и резко шагнуть вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию, ударить… нет!

Не могу! Ударить человека в наручниках – это слишком, но это секундное колебание стоит инициативы в бою, потому что пока я спешно принимаю решение – не бить, просто толкнуть и положить мордой вниз! – Роман перехватывает инициативу, и мне прилетает ногой в живот.

Отлетаю, падаю, скрючившись от боли, и слышу выстрел – кто это? Светлость или Фанис Ильдарович? Мимо, конечно, мимо, потому что вокруг Аладьева снова почти грозовая туча и огромная масса воды.

Надо подняться, но как же болит…

– Сдавайся, щенок! – кричат слева, и я понимаю, что это Фанис Ильдарович. А справа, значит, Степанов.

– Пошел на «цензура»!.. – орет Рома, и я понимаю, что это срыв, и что он выкладывается по полной, без остатка, и за этим либо выгорание, либо смерть.

Степанов снова стреляет, но какой смысл стрелять в бурю, в шторм?

Нет, смысл есть: Рома отвлекается на него, швыряет в Степанова водяной столб… но тот становится ледяной стеной, когда светлость перехватывает контроль над чужой стихией, обращает ее в свою.

Доли секунды, но я успеваю дотянуться до Солянки, черпнуть минеральной воды. Аладьев видит это и снова словно хватается за невидимый канат. Рома вкладывает всю силу, но он не знает про мои особые отношения с минералкой.

Пусть выгорает, пусть выкладывается весь, но именно сейчас, сквозь боль, я ощущаю, что с минеральной водой я сильнее…

А сильнее всего летящий в затылок кирпич.

Рома падает подрубленным деревом, получив от Фаниса Ильдаровича… нет, не кирпичом, просто куском деревяшки, раскрученным с помощью дара ветра.

Сила удара идеально выверена – Аладьев жив, но лишился сознания. Это не случайный успех – полиция в этом мире проходит специальную подготовку по задержанию магов. Среди великого многообразия магических способностей есть и те, что блокируют магию других, но этот дар очень редкий, не напасешься. Нейтрализуют физическим методами. Да, срабатывает не всегда, но в среднем побегов и прочих проблем с уголовниками-магами не больше, чем с остальными.

– Ольга Николаевна, как вы?

Светлость подходит, помогает подняться, осматривает, быстро и осторожно. Его пальцы легко скользят поверх моего мокрого платья, ощупывают, и по животу разливается прохлада. По ощущениям похоже на холодный компресс.

– Кажется, просто ушиб, – качает головой светлость. – Но вас все равно должен осмотреть врач. И господина Аладьева, конечно же.

Оглядываюсь: Рому как раз приводят в сознание, чтобы не тащить на себе. Удар по бестолковой голове, оказывается, прошел почти даром – мой бывший жених валялся без сознания всего пару минут. Даже, наверно, это было просто легкое оглушение. Но запал драться дальше у него пропал совершенно – теперь Аладьев просто безучастно лежит на мокрой травке.

Кажется, что последняя вспышка отняла у него последние силы – но стоит Фанису Ильдаровичу спросить, а с чего это несостоявшийся дуэлянт решил напасть не на светлость, а на хрупкую девушку, как он находит силы выругаться. С подробным нецензурным описанием, где он эту «хрупкую девушку» видел и в каких именно позах.

– Правда? – нежно уточняет светлость у Ромчика.

– Фигура речи, – вполголоса поясняю я, самостоятельно ощупывая ушиб. – Ничего не было, он не настолько вскружил мне голову.

Короткий смешок Степанова, его пальцы на мгновение стискивают плечо Ромы:

– Что за дурацкая суицидальная попытка? Прошу вас.

Тот хрипит:

– Я… я решил, они… не отпустят. Я же… рассказал… все… из-за нее…

– Нет, Рома, это все потому, что ты – трус, – шиплю я сквозь зубы. – Напоминаю! Ты струсил, когда не женился на мне в первый раз. Какая там была причина, а? Не желал пойти против воли главы рода? Да, ты же тогда был наследником! А потом тебя вышвырнули из наследников, родители сказали, что ты не должен жениться на девушке без дара, и ты снова струсил настоять на своем. Бежать со мной, когда меня выдавали за Боровицкого, ты, конечно же, тоже струсил. Как и сейчас! Ты даже на дуэли не ведешь себя как мужчина!

Аладьев с руганью рвется ко мне, но обмякает от мощного втыка Фаниса Ильдаровича.

Светлость хватает его за плечо, встряхивает:

– Причем здесь Ольга? Заказ же был на меня? Ну?

Рома сплевывает, с отвращением поворачивается ко мне, повторяет:

– Все из-за тебя, дура! Ты даже не знаешь, куда влезла! Знаешь, что мне сказали? Что я должен застрелить Степанова на дуэли и прийти в белом на его похороны! Чтобы ты, якобы, «все прочувствовала»! Иначе они доберутся до меня, до моей семьи! Если бы не ты, Ольга, они бы просто послали сюда кого-нибудь другого!

Глава 38

От Солянки до Бирска четыре километра по скверной грунтовой дороге. Фанис Ильдарович предусмотрительно взял машину, только из-за нашей дуэли лужайка вокруг родника размокла, и начало дороги тоже. Следователь, пока без пассажиров, пытается выехать, но машина вязнет в грязи. Решаем идти пешком.

Аладьев не в том состоянии, чтобы драться снова, но его все равно всю дорогу приходится держать на мушке. Да еще и успокаивать, потому что после срыва у него начинается стадия паники из-за того, что его теперь убьют британские спецслужбы.

Фанис Ильдарович с намеком смотрит на меня, но я могу успокоить бывшего возлюбленного только пинком и словами «даже не представляю, как я могла влюбиться в такое ничтожество». У светлости тоже не наблюдается желания утешать типа, который пытался его убить. Но под взглядом следователя он все-таки выдает, что, судя по примеру самого Степанова, дела у британских спецслужб на территории Российской Империи идут далеко не так хорошо, как об этом рассказывают в бульварных романах. Где легендарные секретные агенты? К нему уже второй раз посылают всякий трусливый сброд!

В итоге Фанис Ильдарович сам успокаивает задержанного в выражениях типа «вы не волнуйтесь, у нашей тюрьмы очень крепкие стены». Судя по виду, следователь сожалеет, что Аладьев рыдает по пути в отделение, а не у него на допросе. Там, может, он, наоборот, возьмет себя в руки, вызовет адвоката и пойдет в отказ.

Но в отделении все не заканчивается: после непродолжительного ожидания, опроса, заявлений и документов активность перемещается ко мне домой – и там еще часа на три!

Но это еще не все. Когда полиция уезжает, опросив меня, перепуганную Марфушу, квартирную хозяйку, осмотрев все и забрав на анализ содержимое чайников, я иду прописывать втык кормилице. Потому что нечего тут сдавать военные тайны моим бывшим кавалерам, да и в целом следует вести себя осторожнее. Я, может, и дождалась бы, когда все уляжется, но тогда мои нотации точно пройдут мимо кормилицы, которая «сама лучше всех знает». А сейчас, может, что-то еще останется в голове.

Отдельный пункт беседы – это мои отношения с Михаилом Александровичем Степановым. Которые кормилицу не касаются от слова совсем. Этот человек мне важен и дорог, и я не хочу, чтобы Марфуша сплетничала, рассказывая про него гадости каждому встречному-поперечному. А если такое произойдет, я страшно расстроюсь и обижусь.

Но пока, конечно, больше всего расстраивается сама кормилица. Я оставляю ее с хозяйкой и ухожу. Степанов идет проводить до моей квартиры. Это, конечно, большой крюк, а светлость устал не меньше меня, но идти сразу к себе он не хочет: напоминает, что среди наших нерешенных проблем еще числится маньяк.

– А, точно! Как думаете, он как-то связан со всем этим, или это просто совпадение?

– Раньше я колебался, но теперь, Ольга Николаевна, мне кажется, что это совпадение. Посмотрим. Ваша версия с автосервисами кажется мне перспективной. Один мы проверили, осталось два.

Согласна, этим тоже надо будет заняться. И еще этим безвинно схваченными Рудиком и Романом – опять Роман! Но, конечно же, не сегодня. Больше всего мне хочется быстрее дойти до дома и отдохнуть, но я вынуждена придерживать шаг, потому что светлость хромает сильнее обычного. Не так, конечно, как в Горячем Ключе, когда ему требовалось трость, но все равно заметно. Еще бы! Весь день на ногах, дуэль, полиция и четыре километра от Солянки до Бирска как вишенка на этом сомнительном торте! Ему бы немного передохнуть, а то от моей квартиры до его гостиницы минут сорок в таком темпе идти. Как бы не оказалось, что перебор.

– Поднимитесь, я вам чаю налью, – говорю я у подъезда.

Такое предложение могло бы звучать двусмысленно, но мы оба знаем, что чай в нашем случае – это просто чай.

Степанов мягко улыбается сквозь усталость:

– Только ненадолго, хорошо?

Понятно, хочет быстрее добраться до дома и лечь. Вот, и стоило тогда меня провожать? Мелькает мысль, что я тоже могла бы остаться у Марфуши, только в тот момент мне ее видеть совсем не хотелось.

Иду ставить чайник, а светлость прошу подождать в гостиной. Там диван, а на кухне у меня три неудобные табуретки, никак не поменяю.

– У меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться, - говорю я с кухни, и в ответ прилетает смешок и шелест газет. – Смейтесь-смейтесь!

Я ставлю чайник, закидываю вариться картошку, а светлости приношу тазик с горячей водой – погреть ноги. Мыться у меня целиком он точно не согласится, но, может, хоть так позволит себе чуть-чуть расслабиться после всех этих событий.

– Вы были правы, тут никак отказаться, – с улыбкой констатирует светлость. – Совершенно безнадежно.

Он убирает газету, опускает ноги в воду, сначала чуть-чуть морщится – горячо – но потом привыкает. Чуть откидывается на диванную подушку, прикрывает глаза.

Спокойным, умиротворенным лицом Степанова сейчас хочется любоваться. А еще забавно выглядит сочетание расслабленной позы и строгой одежды, той же самой, в которой он еще к архитектору ходил, утром. Надо хотя бы…

– Отдыхайте, – тихо говорю я, прерывая уютную паузу из-за мысли о том, что так можно еще неизвестно до чего досмотреться.

Ухожу на кухню, а когда возвращаюсь, светлость уже дремлет, свернувшись на диване. Тазик я уношу, приношу легкое одеяло, укрываю его, прямо поверх одежды. Вот так. Пусть спит. Не думаю, что одна ночь в моей квартире как-то ужасно повлияет на нашу репутацию.

– Ольга Николаевна? – Степанов сонно открывает глаза, но почти сразу же закрывает и заворачивается в одеяло. – Мне так спокойно с вами. Спасибо.

Глава 39

Несмотря на зловещие угрозы Романа Аладьева насчет того, что по следу Степанова идет британский шпион Освальд Райнер со своими миньонами, простите, масонами, в Бирске ничего не происходит вплоть до конца октября.

Сам Аладьев сидит под стражей, но не в Бирске, а в Уфе. Я его вижу во время следственных действий, половина из которых, конечно же, проходит на месте дуэли, а вторая половина – дома у Марфуши, в компании квартирной хозяйки, Славика и козы.

Без козы, извините, никак! Она у нас главный зритель процесса, потому что Марфуша с хозяйкой переделали летнюю кухню в загон, не спросив ни меня, ни полицию! Не подумала, что у нас тут Аладьев еще не в суде, и что это место может понадобиться для следственных действий! Для проверки показаний на месте, например.

Нашу полицию, конечно, не смутить какой-то козой, а вот Рома изрядно теряется под взглядом желтых глаз с прямоугольными зрачками. Опоздавший к дуэли Славик предполагает, что Аладьев чувствует в козе родственную душу.

Фанис Ильдарович делится со Степановым некоторыми подробностями, и тот уже рассказывает их мне: оказывается, Аладьева действительно завербовали в Москве, по линии масонской ложи. Мой бывший жених никогда не считал это увлечение серьезным и утверждает, что ходил туда «для галочки», но даже с «галочкой» у него обнаруживается вторая или третья ступень посвящения. Вернее, градус – у масонов, оказывается, не ступени, а градусы, как в водке. На Рому надавали, угрожая сдать в полицию за участие в запрещенной организации, и вынудили поехать в Бирск. Предполагалось, что он вызовет Степанова на дуэль, используя меня как предлог, потом реализует блестящий план с похоронами в белом, и, получив крупную сумму денег от местных «братьев», уедет из страны.

Вот только проблемы с реализацией этого плана начались уже там, где оказалось, что тот самый «брат», Вадим Шишкин, с которым Роман должен держать связь, находится в розыске у полиции по обвинению в двойном убийстве.

Аладьев, кстати, подтвердил версию главного архитектора, что Вадим скрывается где-то в Бирске. Я ставлю на подземные ходы под городом, но Степанов считает, что это будет слишком мелодраматично. К тому же уже октябрь, и суровый уральский климат как-то не располагает к тому, чтобы прятаться в неотапливаемом подземелье. Так или иначе, поиски продолжаются.

Светлость пересылает всю имеющуюся информацию друзьям в Петербург, но сделать они ничего не могут. У Освальда Райнера дипломатический иммунитет, и на него даже дело так просто не возбудить. Только серьезное обвинение в совершении тяжких или особо тяжких преступлений, только неопровержимые улики, но точно не показания такого ненадежного свидетеля, как Аладьев. От которых он, к тому же, откажется при малейшем давлении! Ну, или ловить господина Райнера за руку, желательно над трупом, но ни меня, ни светлость это не устраивает. По понятным причинам.

Что еще? Хожу на учебу, завела нескольких приятельниц в группе, но близких отношений пока ни с кем не складывается. Степанов читает философию, но не у моей группы. У нас он вел только один раз, подменяя заболевшего преподавателя, и однокурсница, изволившая слишком им восхититься, была немедленно занесена мной в черный список.

По маньяку прогресса нет. Те самые Рудик и Роман, с которыми я хотела поговорить, благополучно уехали из Бирска после того, как их выпустили, и живут в Тольятти. Вернее, в Ставрополе Самарского уезда – именно так называется сейчас этот город неподалеку от Самары. И я не уверена, что это вообще не село.

Об этом рассказывают родители первой жертвы, с которыми я успеваю пообщаться по наводке одного из моих институтских преподавателей. Оба хозяина автосервиса тоже вроде вне подозрений: я видела их мельком, никого вроде не опознала. Отдаленно похож Чижов, но Фанис Ильдарович утверждает, что он в городе на хорошем счету. Грачев похож еще больше, но он вроде как в это время был в Самарской области. В общем, бесперспективно.

Ровно до тех пор, пока маньяку не попадается одна из моих однокурсниц.

Глава 40

Про новую жертву маньяка я узнаю случайно. Ничего, как говорится, не предвещает.

– Он сказал: лучше бы ты отдалась ему, получила удовольствие, чем сейчас сидишь вся побитая, – доносится сзади посреди пары по истории. – Говорит, забери заявление, никто его все равно искать не будет.

История вместе с восстанием декабристов как-то сразу отходит на второй план. Я оборачиваюсь: это Ксюша шушукается с подругой, Альмирой.

Когда Ксения явилась на пары с толстым слоем пудры, не скрывающим фингал под глазом, и с разбитой намазанной мазью губой, я не особо насторожилась. Подумаешь, выходные насыщенные! Я и сама, бывает, хожу побитая и в синяках.

Но сейчас ясно, что нужно разобраться. У кого это заявление не принимают? У Ксюши?

Собираюсь подкараулить обоих подруг после пары, но поймать их получается уже на выходе из института. Девчонки не очень хотят со мной откровенничать, так что я хватаю Ксюшу за руку и оттаскиваю от красного институтского фасада под ближайшую елку:

– Что это такое! Давай, рассказывай! Кто, как, когда! Мы этого маньяка уже несколько месяцев ловим, я даже в багажник для этого залезала, а ты будешь молчать?!

– Багажник?.. – лепечет девушка.

Серьезно киваю. Нет, это я не про то, как оказалась в багажнике у маньяка. С тем эпизодом все ясно, но был еще и другой. Пару недель назад господин Воробьев все же пригнал из Уфы «бьюик», и я залезала в багажник в качестве эксперимента. Крышку закрыли, машину завели и даже проехали пару метров. Надо сказать, он вышел удачным, потому что я выяснила, что в машине у маньяка было как-то просторнее. Хозяин автосервиса предположил, что я либо промахнулась с серией, либо с этим багажником как-то «шаманили», увеличивая объем. Очень любопытно!

И отдельное, ни с чем не сравнимое удовольствие – заглянуть в распахнутые глаза Степанова, когда тот протягивает мне руку, помогая выбраться.

«Не знаю, как вы, Ольга Николаевна, а я уже получил от этого эксперимента достаточно впечатлений».

– Ольга, я не глава рода, как ты, – собирается с силами Ксюша. – Это ты можешь пойти в полицию и закатить там истерику, а мы с Альмирой не можем.

– Подробности, – вздыхаю я, понимая, что спорить сейчас – это уводить девушку от нужной темы. – Давай подробности.

Видимо, елки вокруг института все-таки успокаивают, или этому помогает присутствующая при разговоре Альмира, но Ксюша рассказывает, что попала в лапы маньяку примерно при тех же обстоятельствах, что и я. Девушка шла пешком по трассе и подняла руку, заметив проезжающую мимо машину. Только водитель не повез ее в город, а остановился на окраине, чуть отъехав в сторону, и развлекался несколько часов. Ксению спасло то, что насильника спугнул случайный прохожий. На мой взгляд, это настоящее чудо, потому что – по себе помню – места этот маньяк выбирал самые что ни на есть безлюдные.

Чудом сбежавшая девушка бросилась в полицию, но там отнеслись холодно. Никто не поверил, что Ксения связалась с тем же самым маньяком, говорили, она бы не выжила. Сказали, слишком много изнасилований на тысячу населения. Ну и, конечно, то самое «лучше бы ты отдалась ему, бы получила удовольствие».

А в институте она не хотела рассказывать, потому что скажут: сама виновата. Надо пользоваться общественным транспортом, а не ловить попутки. Мало ли кто может там оказаться.

– Не рассказывать никому, кроме Альмиры?

Вопрос, конечно, планировался как риторический, но девушки странно переглядываются, и я понимаю, что эту тему надо дожать. Выясняется, что она тоже становилась жертвой изнасилования, но даже и не пыталась никуда обращаться – испугалась угроз. Прикинув по срокам, я понимаю, что это было в самом начале истории. Тогда маньяк, очевидно, еще не привык убивать.

– Хорошо… в смысле, ужасно, конечно же. Ксюша, а что ты запомнила? Внешность маньяка, марку машины?

– Марку нет, я в них не разбираюсь, – дергает острым плечом девушка. – Только номер!

Глава 41

Номер – это отлично, если их никто не поменял. С другой стороны, наш маньяк вроде предпочитает менять машины. В любом случае, этот вопрос стоит добить.

– Ксюша, надо дожать, – говорю я. – Пойдем обратно в полицию, пусть пробивают. И ты, Альмира, тоже должна написать заявление. У нас тут маньяк, трупы, а все отмораживаются.

Никто, понятное дело, не в восторге. Потому что полиция – это многочасовые допросы, неприятные анализы, эмоционально тяжелая обстановка, да и в целом куча времени уходит в трубу. Ну а куда деваться? Все хотят, чтобы преступников находили по волшебству, а прикладывать усилия для этого никто не спешит.

К счастью, девушки понимают серьезность ситуации. Но идти в полицию прямо сейчас все равно не могут – им обоим нужно зайти домой за документами. По институту они, в отличие от меня, ходят без паспорта – еще не завели такую привычку. Это у меня он всегда с собой, а то мало ли, когда и где показания давать придется.

Договорившись встретиться здесь же, у института, я отправляюсь искать светлость.

С третьей попытки нахожу аудиторию, где он читает. Тишина там стоит почти гробовая: студенты пишут, а Степанов сидит со стопкой листов и что-то там отмечает. При виде меня он извиняется перед студентами, выходит и прикрывает за собой дверь.

– Надо же, еще и подруги, – качает головой светлость, услышав про Ксению и Альмиру.

– Вас это удивляет? Думаете, одна из них врет?

– Совсем нет, Ольга Николаевна. У человека не появляется иммунитета от маньяка, когда он нападает на кого-то из его друзей. И, я скажу это только вам, и, пожалуйста, не передавайте девушкам, но…

Светлость ненадолго замолкает, подбирая слова. В его прозрачных глазах плещется сострадание и печаль.

– Жертва никогда не виновата в насилии, Ольга Николаевна, – наконец говорит он. – Но должна же быть разумная осторожность. Разумеется, всем хочется жить в мире, где девушка может поймать любую попутную машину вдали от города и быть уверена, что спокойно доедет, куда ей там нужно. Но пока мы не живем в таком мире, глупо закрывать глаза на то, что девушек, которые в одиночку бродят по окраинам города и садятся в незнакомые машины, убивают чаще, чем остальных. Так что нет, меня не удивляет, что две подруги со схожими привычками и образом жизни попали в лапы к маньяку при сходных обстоятельствах.

– Знаете, Михаил Александрович, вот это я точно не буду передавать.

– Я более чем уверен, что он специально так ездит и выбирает, – в голосе светлости звучит досада. – Ищет таких, понимаете? А если никто не гуляет в безлюдных местах, когда ему приспичило, он уже набрасывается посреди города, при свидетелях. Дело не в поведении девушек, он просто убивает, потому что уже не может остановиться.

Светлость смотрит на меня с тревогой. Я не могу понять, в чем дело, пока он не обрисовывает, что если я решу воспользоваться опытом Ксении и Альмира в целях поимки маньяка на живца, то это прямой путь к его, Степанова, инфаркту. Сразу же, в ту же секунду.

Мне, конечно, не нужен его инфаркт. Мысль о том, что стоило бы попробовать вечерние прогулки по трассе, мелькнула и была отброшена как граничащая с самоубийственным идиотизмом.

Зато осталась еще одна: что за странное поведение у полиции? Откуда нежелание принимать заявление? «Изнасиловали же, не убили!».

Если они кого-то прикрывают, то, во-первых, это точно делает не Фанис Ильдарович, а тот следователь, что ведет производство по маньяку и изнасилованиям. А, во-вторых, кого и почему? И прикрывают ли вообще? Я имею в виду, осознают ли они, что укрывают убийцу, а не просто «не хотят причинять беспокойство уважаемому человеку»?

Поэтому я хочу посмотреть на реакцию стражей правопорядка, убедиться, что заявление Ксюши никуда не исчезло, а еще вдохновить Альмиру оставить свое.

– Ну в полицию-то вы меня отпустите, Михаил Александрович?

– Конечно, – светлость смотрит на меня, а потом со вздохом привлекает к себе. – Не сердитесь, Ольга Николаевна.

Легкое раздражение смывает теплом объятий. Я прислоняюсь головой к плечу светлости и думаю, достаточно ли помолвки, чтобы вот так стоять посреди института. Но отшатываться не с руки, потому что я вдруг понимаю, что меня злодейски не обнимали с самой дуэли с Аладьевым! Марфуша и Славик не в счет. Я ценю деликатность Степанова и его желание дать мне возможность залечить гипотетические сердечные раны, но всему же есть предел!

– У меня после лекций еще дела тут, на кафедре. Часов до шести – улыбается светлость, отпуская. – Зайдете после полиции?

– Обязательно.

Глава 42

В полиции, как выяснялось, прекрасно разбираются и без нас: пробили номер, который запомнила Ксюша, нашли владельца автомобиля и допросили его. Я даже испытываю некоторое облегчение, потому что от мысли, что кто-то здесь может быть в сговоре с маньяком, становится не по себе.

Пока Альмира пишет заявление, я поднимаюсь к Фанису Ильдаровичу. Беззастенчиво пользуюсь тем, что после всех покушений, следственных действий и дуэлей границы допустимого немного размылись и спрашиваю, как там оно, с маньяком. Наметился ли прогресс?

Следователь привычно ворчит, что дело-то не у него. Ему хватает впечатлений и от покушений на Степанова, многочисленных и разнообразных, чтобы еще лезть к коллегам. Я смотрю на него со всем доступным мне скепсисом, потому что знаю по своему опыту – громкие дела, особенно без какой-то секретности, всегда обсуждаются в курилке. Потому что в полиции тоже работают люди, причем со специфической профессиональной деформацией.

В итоге Фанис Ильдарович вспоминает, что я вообще-то тоже побывала в багажнике этого замечательного маньяка, а значит, имею право получить хоть какую-нибудь информацию:

– Ладно, скажу, только чтобы вы под руку не лезли. У водителя алиби, он лежит в больнице после аварии. А машина была в ремонте, и ее мог взять кто угодно.

– Особенно из автосервиса, да? – нежно уточняю я, и следователь хмуро кивает.

Про то, какой именно из трех автосервисов задействован, он не говорит – не знает. Не спросил.

Я выхожу из здания полиции, становлюсь у двери, жду девочек. Но перестать думать о маньяке не так-то просто.

Для начала, у нас снова автосервис. На этот раз уже точно. Когда маньяка замечали на разных машинах, тут еще оставалось место для фантазии, но не когда про ремонт было сказано чуть ли не прямым текстом.

Что у нас есть? Воробьев по возрасту не подходит, но у него молодой сын. Только у того, кажется, дар не совпал. Уж в этом-то я уверена – у маньяка вода, как и у меня. Чижов или Грачев? Фамилии, конечно, подобрались идеально. Такое ощущение, что птичья фамилия – обязательный критерий для открытия автосервиса.

Не обязательно, конечно, сосредотачиваться на владельце. Брать машины может и любой другой работник. Так, например, сделал Роман, бывший молодой человек первой жертвы, Татьяны. Где он, кстати, этот Роман? На заработках в Самарской губернии. И Грачев, собственно, тоже был где-то там, что наводит на определенные мысли.

А Чижов на хорошем счету, услугами его автосервиса пользуются высокопоставленные биряне, в том числе из полиции и суда. И это вполне может сойти за причину, почему под него не желают копать. Посмотреть бы на него повнимательнее, я же его только мельком видела. Как, впрочем, и маньяка. Даже голос не очень запомнила, потому что поди разбери из багажника-то.

А что у нас кроме маньяка? Больница. Та самая больница, откуда недавно вышвырнули пару нечистых на руку работничков. А сколько, интересно, их там осталось? И в каком состоянии больной, чью машину опознала Ксюша? Нападение случилось на выходных, а в это время никого не выписывают. Но больница – это не тюрьма. Отсюда вполне можно уйти, если ты хорошо себя чувствуешь. Допустим, маньяк действительно попал в аварию, немного повалялся на больничной койке, и, чуть оклемавшись, снова взялся за свое. А как запахло жареным, вернулся в палату. В общем, есть над чем поразмыслить.

Пока я прикидываю варианты, дверь открывается, и на улицу выходит крупный мужчина лет сорока. Как будто смутно знакомый. Но я не успеваю хорошенько его рассмотреть, потому что за ним выбираются взъерошенная Ксения и бледная, несчастная Альмира.

Ксюша вцепляется мне в плечо и шипит:

– Это он! Чижов! Я его опознала! Он предложил мне денег, чтобы замять дело!

– Так, подожди, – я смотрю вслед мужчине. – Вот этот? Что, он совал тебе деньги прямо у следователя?

– Не совал, – мотает головой девушка. – Намекал! А тот сделал вид, что ничего не понимает, и дал ему подписку о невыезде. Я сидела, ждала Альмиру, слышала в коридоре!

Подписка о невыезде для кандидата в маньяки! Почему, интересно, не сразу в камеру? Чтобы он мог удрать? Или заткнуть рты жертвам? И идет ведь, зараза, в ту же сторону, что нам нужно – к Троицкой площади. Мне-то к институту надо, девушки тоже живут неподалеку, а что там забыл маньяк? Там, конечно, целых две церкви, на выбор, но ведь и молиться-то ему уже поздно!

И как-то получается так, что мы идем за ним по вечернему Бирску. Да, на достаточном расстоянии, но все равно. Жертвы и, кхм, несостоявшиеся жертвы изнасилования преследуют преступника? Серьезно?

– Ксюша, Альмира, – тихо говорю я. – Давайте свернем. Если взглянуть со стороны, мы ведем себя как три идиотки.

Останавливаюсь и переглядываюсь с девочками. Глаза у Ксюши внезапно загораются, и она шипит, что, если не пойти за Чижовым, дело кончится тем, что тот воспользуется подпиской о невыезде и удерет из Бирска. Ищи его потом по всей Российской Империи!

В чем-то она права, да. Но нападать на человека посреди города? Тут даже фонтана нет! Зато есть толпа народу и две беззащитные девушки. А главное, получается, что это я нарушаю закон. Чижов-то – подозреваемый, дело расследуется, а что его не взяли под стражу, так это дело десятое. И конкретно сейчас он никуда не бежит.

Степанов в схожей ситуации вызвал Райнера на дуэль. Правда, тогда было еще хуже: уголовного дела не светило и в перспективе, «спасибо» дипломатическому иммунитету.

– Немного пройдем, – решаю я. – И никаких безлюдных мест. Я не хочу отбиваться сначала от маньяка, а потом от обвинения в превышении мер необходимой самообороны.

Самое странное, но эта лицемерная сволочь действительно заходит в церковь! Интересно, это по велению души или чтобы избавиться от надоевшего конвоя в лице нас? Сомневаюсь, что он настолько погружен в свои мысли, что даже не обратил на нас внимание!

– Оля, что дальше? – шепчет Альмира. – Мне от этого не по себе!

Она действительно выглядит перепуганной. Пожалуй, это нормально. Для меня такой образ жизни давно стал привычным, Ксюшу до сих трясет после опознания Чижова, а вот Альмире, кажется, все эти шпионские игры комом в горле стоят.

– Идите домой к Ксюше, обе, – решаю я. – Придет договариваться – не открывайте. А я еще немного постою тут. Посмотрю.

Девушки уходят – как мне кажется, все-таки с облегчением. Я остаюсь у Троицкого собора. Заходить внутрь в этот раз не хочется. Не то чтобы я была сильно религиозным человеком, но лезть в храм с желанием дать там кому-то по морде все равно не по мне.

Да и в целом у меня нет конкретного плана. Чижов выйдет, и что? Посмотрю в глаза и спрошу, не жмет ли ему автосервис? Честно говоря, я даже не уверена, что он меня хорошо запомнил. Наши отношения же не зашли дальше запихивания в багажник! Ладно, разберемся по ходу дела.

Я стою, рассматриваю собор, площадь и небольшой скверик чуть дальше. Потом надоедает, и я сажусь у входа, настораживая этим местного ободранного побирушку с замотанной рожей. Конкуренцию, что ли, чувствует? Да и с чего бы, он же не проститутка, чтобы я могла клиентуру увести. Хотя милостыню, наверно, девушке охотнее подадут, чем огромному мужику, сидящему на газетке и изображающему инвалида…

Так, минуточку!

Сую руку в карман, нащупываю оружие. А то мало ли, я же перед полицией все выкладываю, вдруг да забуду забрать на выходе из дежурной части. Мелькает мысль, что Вадиму Шишкину недостаточно просто залечь на дно в Бирске, ему же надо как-то держать связь с остальными агентами нашего обиженного британца.

Только Шишкин, если это он, как-то не расположен к общению. Заметив мой интерес, он поднимается и уходит, но не в храм, а куда-то за него.

Пройти, что ли, за ним? Уйдет – точно на дно заляжет.

Секунда на раздумья – и я вижу, как по ступенькам Троицкого собора спускается ничуть не повеселевший от посещения храма Чижов. А если этого отпустить, он, очевидно, удерет из города. А за обоими мне не угнаться.

Зараза! Кого же выбрать?

Глава 43

– Ольга Николаевна! Вы уже тут! Как сходили?

Решить, за кем гнаться, не успеваю, оборачиваюсь на голос Степанова. Светлость подходит ко мне, в руках у него телеграмма на желтой бумаге, на губах нет привычной улыбки, лицо застыло гипсовой маской. От Главпочтамта тут метров двести наискосок, и очевидно – плохие новости. Узнать бы, какие, но некогда – от нас все подозреваемые разбегутся.

Ладно, плевать! Бросаю прощальный взгляд вслед скрывшемуся Шишкину, и, отвернувшись от Чижова, киваю на телеграмму в руках светлости:

– Что-то случилось?

– Друг погиб, – коротко отвечает Степанов, и тут же меняет тему. – Как ваш визит в полицию?

– Продуктивно, Михаил Александрович!

Несколько быстрых шагов вперед, хватаю светлость за локоть и вполголоса объясняю, что вот тут у нас свежеопознанный, по непонятной причине выпущенный под подписку о невыезде маньяк, а вот туда ускользнул молодой масон Вадим Шишкин. Бирск – город маленький, поэтому, очевидно, они все и ходят толпой. Выбирай, не хочу!

– О, вы решили поделиться этой дилеммой со мной?

На самом деле, тут нет никаких дилемм. Мы уже идем в сторону, где скрылся Шишкин. В одиночку я, может, и рискнула бы проследить за маньяком, но светлость вообще-то в ссылке, и нарываться ему не следует. Дойдет до драки, маньяк побежит ябедничать как Боровицкий, и полиция, чего доброго, сработает не туда. Маловероятно, но вдруг. Оставили же его под подпиской! Гоняться за тем, кто в розыске, в таком случае безопаснее.

И все же я оборачиваюсь взглянуть на Чижова. Тот слишком погружен в свои мысли и не смотрит ни на меня, ни под ноги. Очень зря, потому что на последней ступеньке церкви вдруг оказывается тонкий слой конденсата. Секунду, и он застывает наледью.

Ботинки у Чижова осенние, падение звучит нецензурно.

Но это, конечно, мелочь. Я не ощущаю морального удовлетворения. Для этого маньяк должен оказаться на зоне. Хотя в этом мире есть и смертная казнь, что в данном случае я только приветствую.

– Интересно, – тихо говорит светлость. – Взгляните, Ольга Николаевна.

Отвлекаюсь от мыслей про маньяка и рассматриваю небрежно накрытый деревянной крышкой квадратный колодец возле стены храма. Ой! Оказывается, это неровная дыра в земле. Края у нее покатые, рядом следы дорожных работ – и сразу вспоминаются рассказы главного архитектора, что три бирских церкви связывают подземные ходы, и еще как минимум один идет к берегу реки Белой.

– Следовало раньше подумать, что Ильдар Алмазович, наверно, не просто так про них вспомнил, – негромко замечает Степанов, когда мы отходим на безопасное расстояние. – Нашли при ремонте и еще не засыпали, вот он и лазает. Крышку-то снять – не проблема, и выглядит неприметно.

Тут светлость прав: я много раз ходила мимо этой церкви и никогда не обращала внимания. Колодец, подумаешь! Да кому он нужен? Строго говоря, меня это место не заинтересовало бы даже в открытом виде. Решила бы, например, что тут раскопанная водопроводная труба.

– Как думаете, зачем он туда полез? Я имею в виду, это же только привлекает внимание.

Степанов осторожно замечает, что для Шишкина это как раз нормально. Молодецкая удаль причудливо сочетается в нем с нелюбовью к продумыванию деталей. На площади негде спрятаться, бежать – привлекать внимание посторонних, поэтому вариант «нырнуть в подземный ход» не кажется таким уж плохим. Особенно, если знаешь, куда он ведет.

Вот только крышку следовало прикрыть плотнее.

– Как думаете, он вылезет? Я бы на его месте прошла дальше и выбралась бы в другом месте. Очевидно же, что мы вызовем полицию, и что его будут искать.

Я пытаюсь вспомнить, куда ведут ходы: к другой церкви, которая через сквер. Но толку Шишкину туда лезть, он же все равно не уйдет из центра. Нет, лучше пойти либо к берегу, либо к церкви на Галкиной горе. Выбраться из-под земли и затеряться среди домов. А полиция пусть опрашивает хоть половину центра.

На губах светлости вспыхивает улыбка:

– Знаете, Ольга Николаевна, мне не очень нравится идея гоняться за Шишкиным под землей. Пойдемте к Фанису Ильдаровичу, уверен, это его развлечет.

Вот так вечер, начавшийся с маньяка, заканчивается полицейской засадой. Отделение полиции буквально в квартале отсюда, Фанис Ильдарович на месте и один, и нам удается быстро поставить его в известность. Звонок главному архитектору, чтобы выяснить, куда ведет обнаруженный ход, и вот уже полицейские направляются куда следует, и очень скоро самонадеянный Шишкин уже дает показания по поводу покушения на Степанова и двух убийств.

Вот только Чижов за это время успевает удрать. Но насладиться свободой маньяку не удается – его задерживают в Самарской губернии спустя пару недель и в середине ноября привозят для следственных действий в Бирск.

Визуалы. Церкви

Дорогие друзья, это Троицкий собор

А это церковь на Галкиной горе

Глава 44

Середина ноября, я лежу в багажнике серого «бьюика» со связанными руками и ужасно мерзну.

– А что у тебя в багажнике? – из салона заведенного автомобиля звучит приглушенный мужской голос.

Следственный эксперимент у него в багажнике. А в салоне сразу два преступника, Олег Чижов и Роман. Но не Аладьев, а тот, который молодой человек первой жертвы.

– Кое-что сладенькое, – конечно же, отвечает маньяк.

Полное погружение в реальность. Незабываемый набор ощущений. Отличаются только детали: осень вместо лета, на мне нет синяков, никто не прикладывал меня головой об машину и не рвал платье для достоверности. Но первые два раза все равно пробирало – это сейчас я привыкла и даже руки ленюсь развязывать.

Фанис Ильдарович вежливо стучит по крышке багажника, а меня так и подмывает ответить «войдите!».

– Да не он это, – повторяю я в третий, что ли, раз. – Голос другой.

А Чижов отвечает, что тот. Упорствует, скотина.

Когда его задержали в Самарской губернии, он тут же во всем признался. Первое время пытался изображать невменяемого и утверждал, что видел в каждой девушке бывшую жену, но потом перестал. Решил сотрудничать со следствием и первым делом сдал подельников по первому убийству: тех самых Романа и Рудика, которых уже задерживала полиция, и которым удалось выскочить из рук правосудия, да еще и отсудить себе компенсации.

Первой жертвой маньяка оказалась бывшая девушка Романа, Татьяна. Парни затолкали ее в машину и привезли Чижову «в подарок». Тот как раз отмечал день рождения недельным запоем. Девушку избили и изнасиловали, а потом забросили в багажник и катались с ней по городу. В конце еще живую жертву выбросили в лесу. В марте на Урале еще лежит снег, и потерявшая сознание девушка замерзла насмерть. Следствие вышло на Рудика и Романа, но Чижова они не сдали – молчали. Дело против них развалилось, когда не совпал обнаруженный на теле жертвы биологический материал.

А когда все совпало с анализами Чижова, сидеть один он не захотел и мигом выдал подельников.

Но Рудик с Романом прошли только по первому убийству, потому что дальше Чижов справлялся сам. Он хватал девушек на окраине города либо на близлежащих трассах, вывозил в лес и насиловал. Тех, кто оказывал сопротивление или обещал рассказать о случившемся, душил. В итоге оказалось, что после первого убийства с сообщниками его жертвами стали еще четыре девушки. Тела он закапывал в лесу, а одну жертву сбросил в реку Белую.

Нескольким жертвам, в том числе Ксюше, удалось вырваться, когда маньяка спугнули случайные свидетели. Другие девушки боялись писать заявления и сделали это только после того, как маньяка поймали. Таких тоже оказалось четверо.

Выяснилось, что некоторые пытались обратиться в полицию и раньше, но заявления не хотели принимать. Чижов, владелец самого популярного автосервиса в городе, действительно был, что называется, на хорошем счету. По одному эпизоду он отделался штрафом, да и подписка о невыезде вместо ареста в связи с последними событиями говорит сама за себя. В дальнейшем выяснилось, что он был хорошим знакомым одного из бирских судей, и тот, очевидно, пользовался служебным положением, чтобы маньяку удавалось выходить сухим из воды.

Насколько я знаю, судья в отставке, а следователь, который вел дело, отстранен от расследования. Их причастность или хотя бы осведомленность о том, что Чижов действительно убивал, не доказана, и что им светит, пока непонятно.

Единственное белое пятно в деле с маньяком – это мое похищение. Слишком подозрительным было совпадение во времени с убийством квартирных хозяек Степанова, чтобы от этого отмахиваться. Только Вадим Шишкин отказывается от показаний вообще, а Чижов хоть как-то, но сотрудничает, так что раскручивают его. Но, увы, пока мимо. Зато у меня третье, юбилейное попадание в багажник, и, чувствую, скоро я там уже пропишусь.

– Ольга Николаевна, еще чуть-чуть полежите, – вздыхает Фанис Ильдарович. – Нам Шишкина привезли.

Тот, конечно, отказывается говорить «а что у тебя в багажнике» по команде следователя, только зловеще молчать ему в голову не приходит, и объясняться жестами – тоже.

– Фанис Ильдарович, это он, – говорю я, когда следователь помогает мне выбраться из багажника. – Ваш маньяк опять врет.

– Он такой же мой, как и ваш, – бурчит Фанис Ильдарович. – Что ж, будем разговаривать. Можете быть свободны.

Мои идеи насчет разговоров с маньяком лишены гуманизма, но я держу их при себе. Времени и без того потрачено слишком много, а дома меня ждет Марфуша с блинами. Это достойное завершение поганого дня, который начался с того, что у кормилицы сбежала коза и Славик ловил ее по всему двору, а я сидела на кухне и жалела, что поддалась на уговоры и осталась у них с ночевкой, продолжился внезапным письмом от Боровицкого и завершился общением с маньяком.

Глава 45

Спустя несколько дней открывается и последняя тайна в деле с маньяком. Выясняется, что Шишкин приятельствовал с Чижовым еще до отъезда из Бирска, потому что когда-то подрабатывал у него в автосервисе. В определенных кругах маньяк имел славу любителя женского пола, причем из тех, кто не всегда спрашивает согласия дамы, а потом, бывает, и оказывается в ситуации, когда дама передумала. Поэтому поступающие на него заявления об изнасилованиях никого, в принципе, не удивляли.

Про то, что Чижов и есть тот самый маньяк, и что он начал убивать, Вадим Шишкин не знал. В разговоре он пару раз намекнул, что имел проблемы с приезжей девкой, наглой и распутной, которую было бы неплохо проучить, и дал мое описание. Поэтому Чижов и говорил так спокойно про «сладкое в багажнике» – он ведь и схватил меня по наводке Шишкина.

Догадаться, что после нападения я пойду в полицию, было несложно. То, что Степанов не останется дома, а пойдет со мной, тоже прекрасно просчитывалось. Так что пока Чижов нервничал, пытаясь придумать, как избавиться от приметного «бьюика», Шишкин использовал это время, чтобы расправиться с Ларисой Ильиничной и Евдокией Ильиничной.

Почему маньяк молчал раньше? Мы обсуждаем это со Степановым, пока идем от полиции к дому Марфуши. Кормилица по-прежнему недолюбливает светлость, и я стараюсь затаскивать его к ней почаще – пусть привыкает. Но не сегодня, к сожалению: светлость заранее отказался от чая, сославшись на срочный телефонный разговор на Главпочтамте. Который, впрочем, не помешал ему меня проводить. Тем более, что погода пока позволяет: ноябрь в этом году прохладный, но малоснежный. Весь выпавший снег растаял в короткую оттепель, и опавшие листья вместе с сухой травой прихватило легким морозцем.

– Аладьев, понятно, боялся масонов, – прикидываю я, сворачивая в частный сектор – А что Чижов? Не хотел добавлять к своему тюремному сроку еще пару лет за заказное убийство?

– Тюрьма? Маловероятно: скорее, каторга или смертная казнь. Последнее, Ольга Николаевна, возможно только после Высочайшего рассмотрения приговора.

А, точно! Я же читала, но успела забыть. Впрочем, светлость не требует от меня строгого знания всех законов. Он уже продолжает мысль:

– Знаете, я уверен, Чижов рассчитывал до последнего ссылаться на невменяемость. Помните эти рассказы про то, как он видел в девушках бывшую жену? А заказное убийство исключает невменяемость, если только не держать за нее глупость и наглость.

– Вполне возможно, Михаил Александрович. Жаль, что Шишкин пока молчит.

На фоне мысли о бывших вдруг вспоминается последнее письмо Боровицкого: он собирался жениться и спрашивал, все ли у меня там серьезно со светлость. А то его папенька все питает надежды на руку княжны Черкасской, и он, Никита, хочет знать, не ждать ли ему подлянки с моим внезапным согласием.

Степанов, кстати, тогда взглянул на меня очень серьезно: «Давайте все же отложим вопрос до лета. Мне нужно понимать, сколько там будет ссылки: год или все пять лет. Никто же никуда не торопится, правда?». А потом он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев, и я едва не забыла, что Никитушка ждет ответа.

«Ужасно серьезно, Никита. Женись».

Светлость доводит меня до калитки и прощается. Еще раз извиняется за то, что должен бежать, передает приветы и Марфуше и Славику и уходит.

Я захожу во двор, краем глаза отмечаю наш временный загон для козы. Его собирали какие-то новые знакомые Марфы, и получилось так скверно, что Зорька уже удирала трижды. Два раза ее перехватывали во дворе, один раз – уже на улице. Откуда в козе берется такая любовь к путешествиям, не ведомо никому из нас. Я считаю, что она просто вошла во вкус после поездки через пол-страны, а Славик убеждает нас с Марфой, что Зорька просто пытается вернуться в Горячий Ключ.

Сейчас, кстати, загончик пустой, а дверца подозрительно приоткрыта. Я сразу понимаю, что это не к добру.

И точно!

– Оленька! – стоит войти в дом, как кормилица бросается ко мне, заламывая руки. – Зорька! Опять отвязалась! На улицу удрала, холера! Славик пошел искать, но что-то его долго нет!

Марфуша бросает на меня умоляющий взгляд: иди, мол, ищи козу. Минутно жалею, что распрощалась со светлостью – в компании было бы веселее – но все-таки возвращаюсь на улицу.

Так, теперь моя нелюбимая часть. Называется «прочеши частный сектор и найди козу раньше, чем она нанесет невосполнимый ущерб какому-нибудь палисаднику». Сначала я иду медленно, тайно надеясь, что из-за угла вот-вот выйдет Славик с нашей шкодной пропажей, но потом ускоряю шаг. Удобнее всего обходить частный сектор по спирали – главное, ничего не пропускать. Спустя десять минут поисков мне улыбается удача.

– О! Зорька!

Пропажа мирно щиплет какой-то полуоблетевший куст перед чужим забором. Марфуша может быть спокойна, козе не удалось сбежать обратно в Горячий Ключ. Странно, конечно, что Славик ее не заметил. Она ведь тут стоит, как… о, и вправду привязанная! К забору.

Мне отчего-то становится не по себе.

Отвязываю веревку от забора, перехватываю козу за ошейник, чтобы отвести домой, и вдруг понимаю, что ощущаю под пальцами что-то плотное. Похоже на туго скрученный лист бумаги, примотанный к ошейнику суровой ниткой.

Распутываю эту конструкцию и вытаскиваю записку.

На желтоватой бумаге пляшут вырезанные из газеты слова:

«Если хотите увидеть Вячеслава живым…»

Глава 46

Ублюдки, похитившие Славика, расстаралась, вырезая слова из газет и наклеивая их на листочек. Всю ночь наверно клеили, твари!

Требования у них следующие: зайти в банк, снять со счета крупную сумму денег, положить в сумку и оставить в определенном месте. Там будет лежать записка с адресом. Проехав по этому адресу, я получу информацию о том, где находится Славик. Если с деньгами что-то будет не так, или я приду не одна, не видать мне этих сведений, как своих ушей. Если я обращусь в полицию или приведу с собой господина Степанова – тоже.

И да, мне нужно поторопиться, потому что в этот момент Славика закапывают под землю в гробу, и воздуха там хватит часа на два-три.

Про Марфу в записке не написано, и я бросаюсь домой, оставив козу. Кормилица ахает, когда я спрашиваю, во сколько ушел Славик, и требую назвать точное время. Полчаса! Мы разминулись на полчаса! Он, получается, исчез час назад. Сейчас его, наверно, как раз закапывают.

Кормилица от расспросов хватается за сердце:

– Славик! С ним что-то случилось?!

Я бью себя по рукам за желание отправить Марфушу в полицию с информацией о похищении. Увы, я действительно не успею зайти сама – элементарно не хватит времени. Пока суд да дело, брат задохнется.

Но если от моих объяснений ее хватит инфаркт, Славику это ничем не поможет. Накатывает бессилие.

Стискиваю зубы, проглатывая спич про Марфу с козой, обещаю вернуться и все рассказать, и выбегаю на улицу.

Банк на Троицкой площади, до него минут двадцать. Иду быстрым шагом, то и дело переходя на бег. Нашла бы машину, но у соседа, который в тот раз помогал добраться до дуэли Степанова с Ромой, закрыто, а больше я никого не знаю.

Светлость! Он говорил про какой-то звонок с телеграфа. Может, он еще там? Я забегаю в банк, занимаю очередь, выскакиваю, мчусь к телеграфу.

Степанов еще там, он только выходит из таксофонной будки и вздрагивает при виде меня. И это так не похоже на него, всегда собранного и спокойного, что становится очевидным – у него тоже не все в порядке.

А светлость, кажется, читает то же самое у меня на лице.

– Ольга Николаевна, что случилось?

Объясняю, быстро и путано. Светлость берет меня за локоть, торопливо выводит на улицу и тревожно заглядывает в глаза:

– Еще раз, кого похитили? Славик – ублюдки – Марфуша – дом престарелых?

Вместо ответа сую Степанову телеграмму. Светлость читает, вскидывает глаза:

– Оленька, вы… – он успокаивающе стискивает мои пальцы, но вместо ненужных слов утешения говорит сдержанно и по делу, – вы должны понимать, что Вячеслав, скорее всего, уже мертв. Или его убьют в самое ближайшее время, причем независимо от того, как точно вы будете выполнять эти требования. Просто потому, что живой свидетель опасен.

Он прав, и я это понимаю. И все же плевать на деньги, плевать на время, плевать на все. Если брата действительно закопали живым, я никогда не прощу себе, что замешкалась.

– Пока есть надежда, я буду делать все, чтобы они ничего не заподозрили. Слежки я не заметила. Пойду одна, и пусть думают, что я выполняю их требования. Вы сможете отнести эту телеграмму в полицию? И… – мне нужно набрать воздуха в грудь, прежде чем спросить. – А у вас все в порядке? Я не верю, что это просто для выкупа. Так не бывает.

Светлость молча складывает записку от похитителей, убирает в карман пальто. Секунд на пять дольше, чем это необходимо. И наконец говорит:

– У меня еще полчаса до встречи с князем Юсуповым. Как раз хватит, чтобы обрадовать Фаниса Ильдаровича.

– Феликс Юсупов? – зачем-то уточняю я. – Друг Освальда Райнера с даром нейтрализации чужой магии? Он что, вернулся в Империю?

Степанов вполголоса добавляет: он только что получил телеграмму-молнию. Юсупов уже в Уфе и скоро появится в Бирске. И если бы не этот паршивый визит, светлость никогда не оставил бы меня с этим одну.

– А вы…

– Нет, я не могу отказаться и сбежать. Как видите, они достаточно прозрачно намекнули на то, что будет с людьми, которыми я дорожу. Вячеслав – это только начало.

Я вдруг понимаю, что светлость не стал показывать мне свою телеграмму. Как и не стал говорить про телефонный звонок. Не хочет, чтобы я беспокоилась? Боится, что я пропущу очередь в банк.

На самом деле, это не важно. Мне все равно достаточно заглянуть в прозрачные глаза Степанова, чтобы увидеть там прощание.

Ради этого ведь все и было затеяно. Чтобы он остался один.

– Михаил Александрович…

– Простите, времени мало, а мне еще надо в полицию. Знаете, иногда мне кажется, что пока вы рядом, со мной не может случиться ничего плохого, – быстро говорит светлость. – Они, очевидно, подумали точно так же.

Он тянется обнять на прощание – от этих быстрых объятий чуть горько – и, отстранившись, добавляет:

– Насчет нотариуса вы знаете. И еще. На случай, если мы больше не увидимся, я прошу вас запомнить. Если они все-таки убьют Славика, это случится не потому, что вы не сделали что-то из их вздорных требований. Просто эти уроды любят втягивать в свои игры невинных. А теперь… – короткая пауза, словно ему нужно на что-то решиться, – пожалуйста, закройте глаза.

О, это легко. Даже легче, чем продолжать смотреть.

Темнота под веками отгораживает от острого взгляда Степанова. Пальцы светлости заводят за ухо выбившуюся из косы прядь волос, очерчивают контуры скулы и подбородка – и кажется, что время остановилось.

– А это я попрошу вас забыть.

Прикосновение его губ к моим ощущается как прыжок с парашютом.

Я откликаюсь, прижимаюсь ближе, целую в ответ. Мгновенная вспышка адреналина, желание не отпускать, но спустя миг меня захлестывает нежностью и теплом. Сорвавшееся дыхание, мягкие губы, чуткие пальцы, перебирающие мои волосы, неровный пульс – и восхитительно-неуместное ощущение счастья, смывающего бессилие и страх.

Степанов отстраняется, и я открываю глаза.

В прозрачных глазах напротив – тепло вперемешку с восторгом. Как будто ему это тоже принесло облегчение.

– Вы ничего не запомнили, и вас это ни к чему не обязывает, – твердо говорит светлость. – Обсудим все, если выберемся. А пока это только мое.

Короткое прощание, и светлость уходит в сторону полиции.

Я понимаю, что должна идти в банк, но вместо этого смотрю на человека, который только что целовал меня, и не могу насмотреться. Запомнить его: пальто, взлохмаченные светлые волосы, прозрачные и все еще искрящиеся восторгом глаза. Слишком счастливые для того, кто идет на смерть. Как будто он знает цену, и знает, что она стоила этой минуты.

Безумно хочется сказать ему вслед, что я…

Нет, это потом!

– Михаил Александрович! Если вы не вернетесь, они пожалеют, что закопали Славика, а не меня! Я клянусь!

Глава 47

Пока я была со Степановым, очередь в банке почти закончилась, так что вскоре я подхожу к окошку. Сумма крупная, купюры должны быть мелкими, и меня не оставляет ощущение, что британская разведка собирается финансировать всех миньонов за счет моего выкупа.

Взять деньги, достать из кармана захваченную из дома вязанную торбу, упаковать туда. Помчаться к церкви на Галкиной горе, не разбирая дороги, и минут двадцать бегать вокруг нее в поисках лаза в подземный ход. Потом оставить деньги и вытащить другую записку, с одним-единственным наклеенным словом: пристань!

– Надеюсь, это Бирская пристань, – выдыхаю я, потому что с похитителей станется отправить Славика в Уфу.

От церкви на Галкиной горе строго вниз: сначала по холму, потом по вымощенным булыжниками улочкам. Я задыхаюсь от попытки успеть везде, ругаю себя за то, что потратила слишком много времени на поиски подземного хода. Двадцать минут, ужас!

Почти столько же времени ушло на беседу со светлостью, но эти минуты как раз не жаль. Его поцелуй еще на моих губах, его улыбка перед глазами, и если о чем жалеть, так только о том, как мы бездарно тратили дни.

И о том, что я отпустила Степанова одного.

Но, может, все же получится успеть? Через сколько там времени приезжает эта сволочь Юсупов? Скорее всего, он уже в городе. Я, может, помчалась бы к нему, если бы знала, что у Славика чуть больше времени.

Но я бегу на пристань. Бирск – речной порт с середины девятнадцатого века, так что искать недолго. Но где искать? Залетаю на пустынную пристань и мрачно смотрю на скованную тонким ноябрьским ледком реку Белую. Где же искать послание?

Оглядываюсь, пытаясь понять. Ничего! Дерево и металл, металл и дерево, не единого закрытого места, чтобы оставить записку, ничего! А главное, пусто, тут же закончена навигация, потому что лед.

Я снова достаю из кармана пальто записку и ругаюсь, не сдерживаясь. «Пристань». Вот что это значит? Не хотели ли этим сказать, что Славика надо искать не в гробу, а в реке?

– Эй! Девушка!

Оборачиваюсь. Какой-то оборванный мужик средних лет бежит от угла ближайшего дома, машет шапкой. Подходит, прихрамывая, и протягивает мне серый конверт:

– Вот! Ваш брат просил передать!

Быстрые объяснения мужика – живет рядом, к нему зашли утром, оставили денег и конверт, сказали, что придет девушка – слушаю вполуха. В конверте не записка, а небольшой рисунок, вернее, схема: город, река, дорога и стрелочка к озеру в форме буквы «S». Подписано: база отдыха на озере Шамшадин. И маленький крестик, изображающий, видимо, место захоронения.

Прекрасно! Не работающая база – отличное место, чтобы прятать гробы.

– Эй! Случилось чего?

Поднимаю глаза: мужичок неуверенно мнет шапку в руках. Не уходит, надо же. Переживает. Ситуация явно странная, это видно даже постороннему человеку. Но люди, похожие на оборванцев, не всегда любят ходить в полицию. Да и с чем? В новой записке же нет никаких требований, тут только карта.

– Да брата ищу, – выдаю я в лицо растерявшемуся мужику и показываю рукой на Забелье. – Он там. На базе у озера Шамшадин. Не знаете, тут есть лодки?

– Дык все, только в объезд, – пожимает плечами мужик. – Лед же. Когда еще ледовую переправу наладят? В декабре, может.

– В объезд? Долго?

– Дык километров сто пятьдесят. Через Дюртюли. У меня брат с машиной, так если чего…

Машина. Сто пятьдесят километров. Дорога не факт что в асфальте, наверно, еще грунтовая. Да и скорости в этом мире еще не те.

Холодное, чуть припорошенное снегом Забелье, база на Шамшадине и скованная молодым льдом река.

– Не надо, спасибо, – тихо говорю я, решившись. – У меня тут прогулка. Лучше часа через два, ладно?

Я обхожу пристань, осторожно спускаю ноги на лед и обращаюсь к дару.

Вода, иди сюда!

Светлость показывал, как это делается. Для него легче легкого. Нужно просто попросить воду замерзнуть.

Давай, река Белая. Замерзай.

Сила бурлит в моей крови, течет по пальцам, дотрагивается до тонкого льда, укрепляет. Так, кажется, все.

Лед хрустит у меня под ногами, но не прогибается – держит. Я делаю шаг и чувствую опору.

Вот так.

Вперед.

Не останавливаться.

Дорога неровная, льдинки норовят проломиться под моим весом, а по бокам открывают алчные пасти свежие полыньи. Река еще не спит, река еще не готова, и воздух слишком теплый – не убаюкивает. Ничего, я сама убаюкаю, спи!

Спи, спи, вода!

Нельзя идти быстро, вдруг магия не успеет за шагом. Светлость советовал не морозить по площади, делать ледяной мост только под ногами. Потому что пускать лед вперед – зря тратить силы, его все равно снесет вниз.

Плевать! На это нет времени! Я щедро выплескиваю силу, замораживаю еще не заставшую воду, делаю ледяную дорогу. Вперед!

Сколько же ты, Белая, шириной?

Почему ты, зараза, такая большая?

Быстрее! Бегу по толстому неровному льду, спотыкаюсь, падаю на колени, но потом снова мчусь вперед. И вот уже берег, долгожданный берег – смогла!

Магия колет кончики пальцев.

Выбираюсь на твердую землю и отпускаю лед. Держать его слишком затратно, пусть тает. Сколько-то смоет, унесет дальше, сколько-то растает, а на обратном пути подморозит еще.

Достаю из кармана карту, намечаю маршрут. На листочек падает капля крови, и я вытираю нос рукавом пальто. Зараза! Не помню, когда ударилась – видимо, когда падала. Но плевать! До базы полтора километра, и я бегу, пока не начинает колоть в боки, потом перехожу на шаг – и снова бегу. Как здорово, что снега не так уж и много, и что тут в принципе понятно, куда бежать.

Дорога, деревья у озера, застывший ноябрьский пляж, но мне надо налево, туда, где домики.

Где белый снег засыпан коричневыми комьями глины, и над холмиком свежей земли колышек с деревяшкой и надписью: «Вячеслав Реметов». И гроб.

Гроб рядом.

Не под землей. Просто рядом.

Заглядываю внутрь.

Непонимание сменяется яростью. Сволочи! Они не дали Славику и тех трех часов, что обещали мне. Он, может, и прожил бы столько в гробу, берег кислород, дышал – но сколько продержится человек, засыпанный землей заживо?

Лопата валяется рядом с могилой. Я беру ее и втыкаю в холмик. Разгребаю землю, копаю, потому что Славика в любом случае нужно достать… и не сразу понимаю, что там что-то шевелится.

Не может быть!

Бросаю лопату, разгребаю холодную землю руками. Там, на дне ямы, завязанный веревкой мешок.

– Тише, Славик, не дергайся. Это я, Ольга. Сейчас я тебя вытащу.

Веревка поддается, из мешка вылезает перепуганный Славик. Живой!

– Олька, они… они сказали… что я…

Накатывает облегчение. Сгребаю дрожащего брата в объятия и прижимаю к себе.

Славик пытается рассказать, что случилось, но забывается, путается. Я не могу уловить не единой понятной фразы, кроме бесконечного:

– Ты им покажешь, правда?..

– Обязательно, – твердо говорю я. – А теперь вставай, нам нужно идти. И… Славик, не знаю, насколько это уместно, но… как давно, говоришь, они ушли? Уж явно больше пяти минут назад, да? Час? Или два?

Славик неуверенно кивает. Больше часа, это точно. Но за временем он не следил.

Брат, кажется, еще не совсем осознал случившееся.

Не понимает, что человек, закопанный заживо, не выживает, даже если зарыть его в мешке. Помочь может только магия. Стихия земли оберегает мага, пропускает к нему воздух для дыхания, бережет внутренние органы от сдавливания, греет. Земля не может убить.

– Поздравляю, Славик, – выдыхаю я, снова прижимая брата к себе. – ты теперь маг.

Глава 48

У нас слишком мало времени на разговоры, так что я сразу волоку дрожащего Славика к реке. Он ужасно замерз, вот заодно и согреется.

Ходьба слегка успокаивает брата, и, отогревшись, он начинает рассказывать:

– Ты представляешь, какие сволочи, Олька? Только я вышел за этой поганой козой, так меня сразу хоп – и в машину! Мешок на голову и везут! «Пикнешь – убью»!

– Долго ехали? – спрашиваю я.

– Ужас, – кивает Славик, и, споткнувшись, чуть не растягивается на припорошенной снежком дороге. – Жуть сколько!

Он рассказывает, как они ехали и ехали, Славик и два мужика, один на переднем сиденье и второй на заднем – и мне становится ясно, что проверкой денег и подсовыванием записок никто и не заморачивался. Славика просто схватили и повезли в эту базу на озере Шамшадин. А я еще думала, как они успели так быстро обернуться туда и обратно? Все просто: записку про озеро отдали обитателю ближайшего к пристани дома утром, а выкуп был нужен лишь для отвода глаз. Скорее всего, его собирались забрать на обратном пути – или не планировали забирать вообще.

– А потом, представляешь, Олька, они меня привезли – а там гроб! Вон тот! И они… они… – голос Славика снова срывается. – Они сказали, что я буду работать на них!.. Что они положат меня в гроб, но тут будет много воздуха, и мне ничего не грозит. Они… они сказали, что не хотят меня убивать, что просто сверху немного присыпят землей, для виду. А потом ты придешь и откроешь. Но за это я должен буду помогать им бороться за свободу. Ну, здесь, в империи. Как они помогают. Против всяких плохих.

– Каким образом? – мрачно спрашиваю я.

– Не знаю, я не стал слушать. Я… я сказал, что они все выродки и трусливые предатели, и еще много чего. А они сначала… сначала просто говорили, что я ничего не понимаю, и что зря слушаю тебя и Степанова… а потом избили и засунули в мешок. И… – брат всхлипывает, – и столкнули в яму. Я хотел вылезти, но там был мешок, и земля… она была везде, понимаешь? Я… я сначала не мог дышать… а потом… ну, я ждал, что все, задохнусь. Но нет, я просто лежал. И…и земля была мягкая, я мог дышать… и, представляешь, я услышал, что ты идешь! Узнал по шагам.

– Представляю, Славик. Ты молодец. А эти ублюдки, они получат. Мне только надо…

Слова «добраться до светлости» застывают в горле, когда передо мной снова открывается вид на реку Белую. Такую же скованную тонким ноябрьским льдом. Да, я тут что-то морозила, и где-то, конечно, остался лед, только это все равно небезопасно, и надо делать все заново.

Только теперь это тяжело.

Дар откликается с трудом, и к середине реки я понимаю, что иду только на упрямстве. Только потому, что не могу отпустить, иначе мы со Славиком точно провалимся под лед.

Степанов как-то рассказывал, как ощущается выгорание: сначала ты понимаешь, что магия отзывается все хуже и хуже. Потом восприятие меняется: ты чувствуешь себя не проводником, не кем-то зовущим, а просто опустошающимся сосудом. Именно тогда тебе становится плохо на физическом уровне: накатывает головная боль, знобит, начинается носовое кровотечение – самый первый признак подступающего выгорания – подступает слабость, как после долгой болезни. Но тут еще можно остановиться и отдохнуть, с самим Степановым так бывало не раз. И колдовать можно, правда, получается это хуже, и нужно восстанавливаться несколько дней.

А если не останавливаться, продолжать колдовать, наступит последняя стадия выгорания. Та самая, после которой магия может вообще не вернуться. Или вернуться ослабленной, как у самого Степанова в тот раз, когда он потратил весь дар электричества, спасая людей.

«Знаете, как это будет? Вы это точно не пропустите, Ольга Николаевна. И не перепутаете ни с чем. На последней стадии вы будете ощущать, что выжигаете магию из своей крови».

И, кажется, теперь я понимаю, о чем он.

Мелькает мысль – была бы другая вода, с минералкой мне легче. Была бы другая погода, а то сейчас потеплело, и река подо льдом бурлит, не хочет спать. И будь у меня хоть немного отдыха. И не лед, он в тысячу раз сложнее, чем шторм.

Лед – это светлость, а мне проще сделать бурю. Но не сейчас – вода же течет, и надо идти.

Надо.

Надо вытаскивать всю силу, всю магию из собственной крови, выплескивать все до конца. Сначала. А потом, последние метров двадцать – и выжигать.

Пульс стучит в висках, и я едва слышу слова Славика: брат пересказывает мне все подробности, все короткие разговоры, которые он слышал в дороге. Торопится, чтобы ничего не забыть, не упустить. А я слушаю его и прошу лишь не отходить далеко, чтобы не рухнуть в воду, он же и так слишком замерз в холодной земле.

Последние метры! Славик тащит меня, перекинув мою руку через свое плечо. Я еле-еле перебираю ногами и падаю, добравшись до берега.

В глазах темнеет, колени подгибаются.

Сил нет. Вообще никаких. Только бесконечная усталость.

–…дык это ты – брат? А чего с ней? Хотя ясно, чего, вот так по реке скакать… эти маги!..

– Угу. Я Слава. А вы?

Я открываю глаза, заставляю себя сосредоточиться на действительности и вижу, как Славик общается с тем самым мужиком, который передавал записку. Тот все-таки притащил брата с машиной, и теперь нас отвезут домой.

Оказываюсь на заднем сиденье раньше, чем вспоминаю об осторожности. Вернее, не так: я вспоминаю про эту самую осторожность, когда уже чуть-чуть прихожу в себя. Но ничего не делаю, только нащупываю пистолет в кармане – все, на месте.

За пару улиц до дома меня осеняет: нам не сюда, а в центр! Искать Степанова, выяснять, что с ним! Только Славик об этом не знает, я же не успела рассказать.

Брат выглядит измученным и уставшим, и я понимаю, что его все-таки надо оставить дома. Спустя пару минут мы уже тормозим у дома кормилицы. Короткие слова благодарности, и машина уезжает до того, как я успеваю попросить их подождать и довезти меня до центра.

Ладно, плевать.

Сейчас мне все равно нужна передышка. В таком состоянии много не навоюешь.

Захожу домой, передаю брата в объятия кормилицы, и, коротко обрисовав ситуацию как «Славика пытались похитить ради выкупа, но теперь все хорошо, он спасен и с даром земли», иду в уборную. Умываюсь, пью воду из-под крана и все остальное, по списку. Короткая передышка возвращает силы, но только физические. Вода – я пробую – не откликается.

Забавно, но мне, кажется, наплевать.

Марфуша за дверью охает, ахает, костерит Зорьку на чем свет стоит. Это даже забавно, потому что у меня убежавшая коза где-то в конце «черного списка», а у нее это зло номер один.

Когда я выхожу на кухню с намерением найти какой-нибудь вчерашний пирожок и идти (ползти) с ним в центр, кормилица внезапно сует мне в руки сложенный вдвое лист бумаги:

– Оленька, тут господин Степанов заходил с другом. Сожалел, что вы разминулись, и просил передать, что возвращается в Петербург. И вот.

Вернувшиеся силы внезапно заканчиваются. Падаю на скамейку и дрожащими руками разворачиваю письмо. Почерк Степанова нельзя не узнать. Только строчки отчего-то расплываются перед глазами. Не успела! Все-таки не успела.

Нет, надо собраться. Взять себя в руки. Ничего еще не кончено ни для меня, ни для…

– Так, Марфа, а «с другом» это с кем?

– Какой-то Феликс. Я его никогда раньше не видела, Оленька.

Ага, понятно. Юсупов. От мысли о том, что именно эту сволочь нужно благодарить за то, что мы «разминулись», меня снова начинает трясти – но уже от злости.

Вытираю глаза и читаю:

«Знаете, Ольга Николаевна, я ужасно хотел попрощаться с вами лично – но обстоятельства складываются так, что я вынужден уехать немедленно. Авиабилеты в Петербург уже куплены, и у меня нет времени ждать вашего возвращения. Господи! Очень надеюсь, что не обижу вас таким сумбурным письмом. Вы теперь свободны от всех обязательств в отношении меня, потому что в обозримом будущем мы больше не увидимся. Одна просьба – обратитесь к нотариусу и расторгните нашу помолвку, у меня нет возможности это сделать. Рад нашему знакомству и желаю вам счастья с другим человеком.

Спасибо за все,

Степанов М.А.»

Глава 49

Сижу за столом, рассматриваю прощальное письмо Степанова. После первой вспышки эмоций приходит ясность.

Непонятно, на что рассчитывали эти уроды, но я прекрасно вижу, что с этой запиской что-то не так. Вот вроде и слова светлости, и его постановка фраз, но почему, например, он ничего не пишет про Славика? Про помолвку написал, про нотариуса написал, а про итоги встречи с Юсуповым – нет.

Пожалуй, это могло пройти, не знай Степанов о похищении моего брата, а я при этом не должна была догадываться о встрече с Юсуповым. На это, наверно, и был расчет. Сначала я занята спасением Славика и мне не до светлости, и я понятия не имею, что он собрался с кем-то встречаться. А потом Степанов исчезает, а я получаю прощальное письмо, где меня вежливо отшивают. И все, гарантия почти сто процентов, что вместо попыток найти и вытащить светлость я упаду рыдать на груди у Марфуши.

И это могло сработать, но похитители недооценили масштаб. Бирск – город маленький, это не Петербург, где можно спокойно разойтись. Двадцать тысяч населения, одна центральная площадь, где и телеграф рядом, и банк, и полиция! Я знала, что светлость собрался на главпочтамт, чтобы пообщаться с петербургскими друзьями, и нашла его там ровно за пять минут.

И еще повезло, что Степанов получил телеграмму от Юсупова прямо на главпочтамте. Свеженькую, так сказать. Если бы телеграмму принесли в гостиницу, он получил бы ее ну минут за пятнадцать до высокого визита, и точно не успел бы подготовиться.

А сейчас?

Очевидно, сейчас он потратил почти все отпущенное время на то, чтобы проинформировать компетентные органы о том, что у меня похитили брата. Я же помню, как там все долго. Боюсь, на себя у него времени и не осталось.

Или осталось?

Я снова перечитываю записку:

«Знаете, Ольга Николаевна, я ужасно хотел попрощаться с вами лично – но обстоятельства складываются так, что я вынужден уехать немедленно.

Авиабилеты в Петербург уже куплены, и у меня нет времени ждать вашего возвращения.

Господи!

Очень надеюсь, что не обижу вас таким сумбурным письмом.

Вы теперь свободны от всех обязательств в отношении меня, потому что в обозримом будущем мы больше не увидимся.

Одна просьба – обратитесь к нотариусу и расторгните нашу помолвку, у меня нет возможности это сделать.

Рад нашему знакомству и желаю вам счастья с другим человеком».

Знаете – авиабилеты – господи – очень – вы – одна – рад.

Заговор!

Усталость смывает приливом адреналина. Я-то была уверена, что дело в банальной мести! Но у меня нет причин не доверять светлости.

– Оленька, ты что, расстроилась? – кудахчет Марфуша, и я вздрагиваю, отвлекаясь от письма. – Вот, я тебе чайку налила.

Кормилица приближается с дымящейся чашкой в руках, ставит ее на скатерть и успокаивающее гладит меня по голове:

– Он прав, ты найдешь себе другого, нормального жениха, а не Си…

Я вскакиваю:

– Если ты опять скажешь про светлость «Синяя Борода», я страшно обижусь и перестану с тобой разговаривать!

Марфуша теряется:

– Что ты, Оленька! Я просто хотела сказать, что этот человек опасен, он несет смерть…

Вот как, интересно, с ней общалась княгиня Черкасская? Потому что мне очень хочется дать няньке по шее!

– Марфуша, это чушь собачья!

– Оленька, но я ты же сама видишь, что вокруг него одни трупы!

Кормилица упирает руки в бока. Ну ясно, закусила удила. Мне очень хочется на нее накричать, но это не принесет пользы. Поэтому говорю тихо, вкрадчиво:

– Нет, Марфуша, ты не права. Видишь ли, я сама, первая несу смерть. Для тех, кто угрожает мне, моим близким, моей стране. И я планирую продолжать в том же духе. Так что спасибо за чай, я пойду.

– Куда ты пойдешь, горе! – всплескивает руками кормилица.

О, у меня целый список: начнем с полиции, продолжим визитом к главному архитектору и закончим железнодорожным вокзалом. Но говорить это Марфе глупо, а то еще свалится с инфарктом!

– Домой. Я хочу побыть одна.

Марфуша бормочет, что не пустит меня на улицу в таком состоянии, но на кухню проскальзывает Славик в банном халате:

– Да что тут опять случилось?! Объясните нормально! Марфа!

Губы у брата дрожат, и, кажется, это почти истерика. Во всяком случае, он смотрит так, словно вот-вот расплачется. Я молча киваю Марфуше: объясняй ты.

– Оленьку жених бросил!

Брови Славика ползут вверх от таких новостей, а я усмехаюсь, отодвигая чай, к которому даже не притронулась.

Кормилица пересказывает специально для брата: часа с полтора назад Михаил Александрович зашел к ней домой в компании приятеля, которого представил как «Феликс». Сказал, что вынужден срочно уехать, и попросил бумагу и ручку: хотел оставить записку для меня.

– Вот прямо здесь сел и написал, – показывает Марфа на стул. – А этот Феликс стоял вот тут, рядом.

Марфуша рассказывает, что в какой-то момент он заглянул в листочек через плечо Степанова и спросил у нее, не слишком ли официально звучит «Ольга Николаевна». Кормилица подтвердила, что мы со светлостью всегда обращаемся друг к другу по имени-отчеству, и Юсупов отстал. Степанов передал записку Марфуше, и мужчины ушли.

– А светлость? – спрашиваю я. – Как он держался? Как обычно?

– Да, Оленька, он улыбался. Взял листочек, быстро написал и ушел.

Улыбался! Я не знаю, как именно схватили Степанова, и что делали, чтобы убедить его быть послушным. Может, ему угрожали моей безопасностью, или безопасностью Марфы?

Неважно. Его привели сюда и велели оставить записку.

Скорее всего, Степанов придумал текст по дороге, оставалось только перенести его на бумагу. Что и было проделано прямо под носом у Юсупова. Настолько быстро и дерзко, что тот ничего не понял и зацепился глазом только за непривычное обращение к невесте.

А «заговор» – пропустил.

Заговор.

Не месть. Когда я прощалась со светлостью на Троицкой площади, речь шла о том, что Юсупов – друг Освальда Райнера.

О том, что из себя представляет Юсупов, я знала и раньше. Это влиятельный князь из знатного рода, какое-то время состоявший при дворе, забыла на какой должности, но уже лет пять как отошедший от дел. Связи у него при этом остались, и, помнится, светлость предполагал, что заступничество Юсупова – одна из причин, по которой сыночек Освальда Джон Райнер избежал наказания за фокусы с мышьяком, и Степанову пришлось вызывать его на дуэль. У светлости не было никаких иллюзий насчет того, для чего Юсупову потребовалось ехать в Бирск – но при этом не было и никакого повода обратиться в полицию.

Но заговор!

Хотела бы я знать, как Степанов понял, что за ним охотятся заговорщики, а не доморощенные последователи графа Монте-Кристо.

Что ж, это, наверно, и к лучшему. Может, у меня еще есть шанс увидеть его живым. Зачем-то же светлость написал про аэропорт. Скорее всего, его действительно везут в Петербург. Не только для того, чтобы передать в лапы Освальда Райнера, но и чтобы использовать в заговоре. Как?

Наверно, как заместителя министра Дворцового ведомства, имеющего свободный доступ в Зимний Дворец и лично знакомого с императором.

Вот только что-то я сомневаюсь, что светлость пойдет на предательство. Скорее всего, он будет вести себя тихо и ждать удобного момента, чтобы обломать заговорщикам всю малину. Возможно, даже ценой своей жизни.

А значит, мне нужно спешить.

– Марфуша, Славик, я все. Пойду к себе.

Кормилица мигом вспоминает, что хотела напоить меня чаем и желательно оставить ночевать. Она видит, как я расстроена, и боится, что я на нервах наделаю глупостей. Ну, она не так далека от истины.

– Я не собираюсь тут оставаться, Марфуша. Я уже сказала, что мне нужно побыть одной.

Звучит резко, но мне плевать. Кормилица всплескивает руками, но Славик, подмигнув мне, хватает ее за локоть и начинает скулить, что сейчас страшно обидится на Марфушу из-за пренебрежения его персоной. А то, видите ли, все внимание Ольке, а ему – шиш!

Кормилица, конечно, бросается утешать страдальца, а я тихо выхожу и закрываю за собой дверь.

Домой я, конечно, даже не собираюсь. Документы у меня при себе, так зачем тратить время?

Я бегу в центр, в управу, без спроса захожу в кабинет главного архитектора и прошу его помочь мне с билетами в Петербург, а еще – передать про заговор кому следует. Тот говорит, что ему уже пришли указания искать князя Феликса Юсупова, видимо, светлость все-таки с кем-то связался, но про заговор он слышит впервые. Ну так подробности и мне неизвестны, увы.

Потом заглядываю к Фанису Ильдаровичу – объяснить ему, что Славик дома, а я срочно уезжаю из Бирска – и вместе с кучей инструкций получаю обратно торбу с деньгами, которую следователь лично достал из тайника. Они уже начали отрабатывать по похищению Славика, но я оказалась быстрее.

Что ж, деньги – это даже неплохо, будет проще нанять машину. Первая мысль – обратиться в автосервис к Воробьеву, но делать этого не приходится – когда я возвращаюсь к главному архитектору, у него уже готова машина в Уфу.

За время моего пребывания в Бирске аэропорт в столице губернии, конечно, не появился. Поэтому обратный путь выглядит так: добраться до Уфы, там сесть на поезд до Челябинска и улететь с бывшего военного аэродрома Шагол. В машине я в основном нервничаю и вспоминаю беседу с Фанисом Ильдаровичем, и только в поезде получаю возможность отдохнуть.

Глава 50

Сон в поезде – это то, что надо, чтобы отдохнуть и привести в порядок мысли. Потеки засохшей крови на подушке немного напоминают о выгорании, но в целом я чувствую себя неплохо.

Проснувшись, первым делом задвигаю подальше мысль о том, что Степанов может быть уже мертв. Иначе зачем столько возни? Славика, значит, закапывай, записки пиши, показывайся Марфуше – ужас! Очевидно, все для того, чтобы использовать светлость в заговоре, а потом передать в нежные руки Освальда Райнера. Который, похоже, все-таки под надзором, потому что в Бирск не едет, а сидит в Петербурге и ждет, когда ему привезут желаемое на блюдечке с голубой каемочкой.

Главный вопрос: а что, собственно, изменилось? До последнего эпизода светлость просто пытались убить, а тут внезапно какой-то заговор. Но, надо признать, под руководством Юсупова миньоны Райнера стали действовать успешнее. А до того что Вадим Шишкин, что Роман Аладьев вели себя эффектно, но не сказать чтобы эффективно.

В авиакассе я получаю забронированный на меня билет в Петербург. Прикидываю по времени: хватит, чтобы съездить на телеграф. Но может, сразу в аэропорт? Попробую расспросить персонал, не видели ли они моего жениха, Степанова Михаила Александровича, а то мы с ним, кажется, разминулись…

Да, видели.

Да, разминулись.

Да, он улетел в Петербург предыдущим рейсом, тем, что был двенадцать часов назад. Похоже, ехал до Челябинска не на поезде, а сразу на машине.

Да, он был не один, с друзьями. Двумя. С красивым серьезным мужчиной средних лет, правда, его фамилию мы вам не назовем, потому что не положено… а, не надо, знаете? Ладно. И с пожилым бородатым мужчиной с горящими глазами, его фамилию мы тоже не назовем… а, его тоже знаете, дядя Гриша, понятно. Колоритный у вас дядя Гриша, конечно. Пугающий даже. Что? Да не за что, рады помочь!

После бесед в аэропорту понимаю, что на телеграф надо будет вернуться. Там я отправляю две срочные телеграммы, Славику и главному архитектору, чтобы договориться о двух телефонных звонках уже из Петербурга, и спешно возвращаюсь в аэропорт.

В самолете думается хуже. Вернее, о худшем.

О том, что есть вещи, которые я, кажется, не замечала, пока была в Бирске. И не спрашивала, пока была возможность спросить. О козах, волках в овечьей шкуре и овцах в человечьей.

Добравшись до Петербурга, бросаюсь к ближайшему телеграфу, звоню оттуда в Бирск. Славик, молодец, уже ждет. После пары срочных вопросов, от которых мое и без того не самое радостное настроение становится совсем паршивым, спрашиваю, как дела у Славика с его свежеприобретенным даром.

– Да что, Олька, у меня все нормально, – успокаивает брат. – Осваиваюсь потихоньку. Марфуша? Тоже все хорошо. Она даже не знала, что ты уехала, пока нам не принесли телеграмму. Что? Привести Марфушу и ждать, пока ты не перезвонишь? Хорошо, Олька, как знаешь!

После Славика набираю главного архитектора Бирска. Я, может, и не дергала бы его, а искала кого-то в Петербурге, но я ведь так и не успела завести тут знакомства. Не считая тех, с кем дралась на дуэлях, конечно же. А что касается знакомых Степанова, так, во-первых, я не всех знаю, а, во-вторых, еще неизвестно, кто из них работает на масонов, Райнера и Юсупова.

– Ильдар Алмазович, я в Петербурге, и я выяснила, что с Юсуповым увязался Григорий Распутин. Можете напомнить, какой у него дар?

На той стороне трубки что-то шуршит. Словно Минибаеву нужно решиться, прежде чем сказать:

– Мозги промывает.

Секундная пауза, во время которой мы дружно осознаем, что светлость все-таки не зря пытался предупредить меня о заговоре. Наверно, тоже сначала подумал про месть, но потом увидел Распутина и все понял.

– В досье написано, что он способен взять под контроль любого другого мага. Воздействие длится до десяти минут, потом нужен отдых несколько суток, – спешно говорит архитектор. – Продолжительность воздействия зависит от близости отношений. Хорошо знакомого мага он сможет контролировать дольше. Учтите, замеры по силе дара делают раз в десять лет, теоретически он мог еще развить его.

Забавно: в минуту волнения Ильдар Алмазович срывается не на башкирский, а на канцелярит.

– А что насчет императора?

Понятное дело, Алексей Второй знает про дар Распутина. И они, конечно же, хорошо знакомы! Он же был при царевиче с детства. «Паук в тени государевого трона», ага.

Сказала бы я, что на месте царя избавилась бы от старца, да и дело с концом, вот только в нашей реальности убийство Распутина тоже ничем хорошим не закончилось.

– Его Императорское Величество надежно охра…

Ильдар Алмазович осекается. Понимает, видимо, то, что я осознала чуть раньше, а светлость так вообще еще в Бирске.

То, что у нас в паре с магом, промывающим мозги, идет маг, блокирующий чужие способности. Открой дверь дворца, приходи и бери, только ключика не хватает!

И вот вам, пожалуйста, заместитель министра Дворцового ведомства, как по заказу! Девять лет работы в Зимнем, его там знают и любят. И если Степанов скажет, что вернулся из ссылки по требованию императора, никто не побежит перепроверять. Он просто пройдет и проведет с собой князя Юсупова, блокирующего дар, и Распутина, промывающего мозги.

Вот только я успела изучить светлость и знаю, что ему проще застрелиться, чем так поступить.

– Вы можете сообщить наверх, что Степанова взяли в заложники? – спрашиваю я у архитектора.

– Еще вчера.

– А про то, что с ним Распутин?

– Я сделаю это сразу, как только вы положите трубку.

Мы коротко прощаемся.

Кладу трубку и снова набираю Бирский главпочтамт. Пока жду Марфушу и Славика, мелькает мысль, что нужно предупредить кого-то еще – на случай, если масон-башкир тоже продался за банку варенья и корзину печенья. Не похоже, но вдруг?

Только кого? У меня слишком мало проверенных, надежных знакомых в Петербурге. К тому же я подозреваю, что там, в Зимнем, сидит какая-то высокопоставленная скотина, которая и разыграла эту комбинацию, увидев в ссылке Степанова окно возможностей.

Помню, изначально его собирались отправить в Ирбит, но потом император передумал и выбрал Бирск, место ссылки Распутина. Думаю, кто-то подсказал Алексею Второму, что светлости будет легко поладить со старцем после убийства Джона Райнера, сына человека, которого Распутин ненавидит. Плюс набросил сверху задачу с народовольцами, если покажется мало.

Может, конечно, это и сам Юсупов. Но если царь слушает его советы, для него, наверно, не составило бы труда провести Распутина во дворец самому…

А вот и нет! Степанов выписывал все пропуска лично, не поручал никому. И никаких шатаний и «проведу», конечно же – тут все было строго. Великие князья у него фыркали, но заходили по карточкам. Так что «сладкую парочку» он бы точно отшил. К тому же Юсупов – друг Освальда Райнера, а Распутин его терпеть не может. Кого угодно бы насторожило, заявись они в Зимний одновременно.

В отсутствие светлости выдачу пропусков брал на себя сам министр Императорского двора. Мне он, кстати, тоже выписывал временный пропуск, потому что Степанов счел неэтичным делать это самому. Вот к этому министру я, наверно, и обращусь. Потому что будь он причастен к заговору, тащить сюда светлость никому бы не понадобилось.

Ну, кроме Райнера, конечно. Но, думаю, он легко согласился чуть-чуть повременить с убийством, зато заставить врага страдать.

От невеселых мыслей отвлекает голос кормилицы на телефонной линии. И я вдыхаю так, словно собираюсь нырнуть на глубину.

– Марфуша, у меня к тебе пара вопросов. Сначала первый и самый главный: начерта ты помогаешь этим уродам?

Глава 51

Марфуша идет в отказ, а толку? Я уже знаю, что главное зло в нашей истории это далеко не коза. Вернее, коза, но не та!

Пожалуй, это могло быть смешно, если бы только не отдавалось горечью. А то возишься с бабкой старой, душу вкладываешь, а потом выясняется, что она сливает информацию о тебе всяким уродам!

– Марфуша, это серьезно. Ты знаешь, что из-за тебя Славика едва не похоронили заживо? Когда ты отправила его за козой?

Кормилица ахает в трубку, но продолжает упорствовать, и мне приходится безжалостно напомнить о том, что Славика похитили после того, как он пошел искать козу. По словам брата, его схватили на выходе со двора, что, в принципе, логично. Только сама Зорька была заботливо привязана на соседней улице, и записка от похитителей размещалась у нее на ошейнике. В таком случае проще перекинуть записку через забор, а не гоняться за козой, не так ли? Так что козу с запиской привязала сама Марфуша. А я, дура, не обратила на это внимание, потому что думала сначала о Славике, потом о светлости.

Хотя, наверно, мне следовало заподозрить неладное, когда Роман Аладьев вызвал Степанова на дуэль, а тот возьми и согласись. «Магия или пистолеты?» – и все, кормилица за сердце хватается. Как будто она и вправду рассчитывала, что светлость отойдет в сторону с вежливой улыбкой.

Или еще раньше? Когда маньяк подстерег меня вскоре после телефонного разговора со Славиком, где я сказала, что буду смотреть жилье для кормилицы и козы? Между прочим, из-за этого я даже немного подозревала брата. Пока не выяснила, что он успел рассказать про «жениха для козы» Марфе. Сегодня я и начала разговор с этих сроков. Прикинула и поняла – она могла.

Только зачем ей это понадобилось? Ей так хотелось, чтобы Славика похоронили заживо, а меня изнасиловали и убили?

– Как ты можешь так говорить?! – взвизгивает Марфуша в трубку. – Оленька, я просто… просто хотела, чтобы ты была счастлива! Ты так любила Ромчика! А этот Степанов! Это же ужас! Ему от тебя надо только одно!..

– Ну, как же. Мне до его постели как до Китая пешком.

– Ах! Ты же девушка! Как можно говорить про такие вещи!..

Прекрасно. Просто прекрасно. Мы только что обсуждали, как Марфуша сливает информацию про меня Аладьеву и участвует в гнусных планах Юсупова, и посмотрите, как она мастерски переводит тему!

Я стискиваю зубы, чтобы не усугубить ситуацию парой нецензурных слов. Надо держаться. Мне нужна информация, а не истерика. Что, когда, кому она сдавала, и насколько глубоко вляпалась в эту историю.

Марфуша всхлипывает и кается в трубку. Рассказывает, что столкнулась с Аладьевым в Петербурге и на радостях рассказала ему все-все. И про события в Горячем Ключе, и про ссылку Степанова, и про то, как я поскакала за ним в Бирск. Они обменялись адресами, и Ромчик начал заглядывать в гости. Потом приехал в Бирск. Он говорил, что любит меня и будет добиваться ценой всего, и Марфуша слушала, развесив уши. Совсем как старая Ольга, когда Аладьев обещал ей золотые горы!

Кормилица уже представляла, как я расторгну помолвку с сомнительным господином Степановым, притягивающим неприятности и проблемы. Но в воздухе запахло дуэлью – и Марфуша перепугалась. Она решила, что светлость застрелит Рому. Но вышло так, что Аладьев оказался в тюрьме – что, разумеется, не добавило симпатий Степанову.

Так что, когда к ней обратились Ромочкины друзья, она не колебалась.

– Они сказали, у них есть план, как заставить Степанова уехать, – всхлипывает кормилица. – Нужно только оставить записку и привязать козу! Они сказали, Славику ничего не грозит!.. я думала… думала…

Она думала, что все сработало. Степанов зашел к ней и оставил прощальную записку. Марфуша даже попросила его написать про помолвку, чтобы у меня не осталось иллюзий. Феликс, друг Ромчика, согласился, что это не помешает. Степанов не стал возражать, только улыбнулся.

Марфуша думала, что все хорошо. Без Степанова я образумлюсь и выйду замуж за Ромчика, а если и нет, то найду нормального жениха вместо сомнительного опального чиновника, да еще и вдовца. Но тут почтальонша принесла телеграмму, и выяснилось, что я уже в Петербурге. Полетела за светлостью! Билеты как-то нашла. Вот сдался же мне этот Степанов!

– Марфуша, ты дура?

Теперь уже я не могу молчать. Рассказы про светлость, про то, что его нельзя даже сравнивать с трусливым и жалким Аладьевым, летят вперемешку с рассказами про маньяка, поездку в багажнике и Славика, закопанного в мешке.

Молчание в трубке, и мне даже кажется, что Марфа вот-вот все поймет. Но в следующую секунду кормилица выдает:

– Ты так изменилась! Иногда я гляжу на тебя и вижу, что ты совсем другой человек!

Она еще что-то говорит, но на меня вдруг наваливается опустошение. Все, это финиш. Сил моих больше нет! Вернемся из Петербурга – и я заберу Славика и оставлю ее вдвоем с козой!

– Да, Марфа, я изменилась. В этом-то и проблема. А теперь мне надо идти.

Устало кладу трубку на рычаг и прислоняюсь головой к полупрозрачной стенке будки. Мы вроде и не так долго общались, от силы минут пятнадцать, но я чувствую себя хуже, чем после вчерашнего.

Вот как? Как можно быть такой дурой?! И я не только про Марфу, дуру тупую, но и про себя, дуру слепую. «Кормилица сдает от переживаний»! Как же! Нет, она просто водила меня за нос, причем для моего же блага! Она ведь не с посторонним человеком меня сватала, а с тем, в кого старая Ольга была влюблена до потери пульса! Хотела даже отдаться, но покойный ныне духовник советовал ждать до свадьбы несмотря на неземную любовь.

А светлость, что светлость? Марфуша считала, я обручилась с ним только от безысходности. И стоит избавиться от проблемы, как я вернусь в объятия Ромчика.

Ладно.

Чуть-чуть остыв, я выбираюсь на улицу: хватит страдать, пора действовать. Попробую найти министра Императорского двора, начальника светлости.

Вот только стоит мне выйти на крыльцо, как на плечо опускается чья-то тяжелая рука:

– Княжна Черкасская?

Глава 52

Ничего хорошего я от этого, конечно, не ожидаю. Но не вырываюсь, хотя в первые секунды такой шанс есть. Только поворачиваю голову, рассматривая незнакомца: красивый мужчина средних лет с тонкими, благородными чертами лица. Пальто, шарф, тяжелая рука у меня на плече справа, а потом и что-то твердое, прижавшееся к моему боку слева. Очень похоже на дуло пистолета через два слоя одежды.

Мало приятного, в общем.

Первая мысль: архитектор или Марфуша? Это в Бирске у нас единственный телеграф, а в Петербурге-то нет. Кто-то должен был знать, что я именно тут. А телеграммы с указанием места, куда именно надо будет звонить, я отправляла лишь в два адреса.

– Идемте со мной, княжна. Не дергайтесь и не привлекайте внимание. Вы же хотите увидеть Степанова?

Хочу. Очень хочу. Поэтому даже не думаю вырываться, пока есть шанс сбежать. Удрать-то я, допустим, и без магии удеру, а толку?

А потом уже все, поздно. Мы сходим с крыльца и целенаправленно идем к подворотне как добрые друзья-гопники. Забавно, что в манерах у человека, поймавшего меня у телеграфа, читается легкая неуверенность. Он точно сомневается, что я – та самая княжна Ольга Черкасская. Может, просто похожая девушка? Но в подворотне, рядом с припаркованной машиной, его сомнения, очевидно, заканчиваются. Незнакомец отступает, и я вижу в его руках пистолет.

– Руки! И не вздумайте использовать магию.

– Была бы еще она, – усмехаюсь я, но спокойно поднимаю руки.

– Умничка, – мужчина улыбается почти по-отечески.

Он заставляет меня положить руки на капот автомобиля, ощупывает сначала поверх пальто, потом заставляет расстегнуться. Находит и забирает оружие.

– А Михаила Александровича я увижу живым или как обычно?

Мужчина хмыкает, скупо отвечает: сначала живым, а там уже как пойдет. Усмехаюсь в ответ, и мне поступает предложение залезть в багажник. Ей-богу, это даже уже смешно! Вроде не Бирск, не маньяк, а туда же!

Машину трясет. Я лежу, свернувшись клубочком, в темном багажнике, и думаю, что это точно Юсупов или кто-то из его прихвостней, а сдала меня ему Марфуша. Архитектору я сказала про выгорание, а ей не стала, берегла нервы старушки. И ведь успела же, зараза, дойти до своих «друзей», пока Славик отлучался! Похоже, они расквартировались где-то неподалеку, чтобы было удобно общаться со старушкой.

Сколько проходит времени? Я успеваю замерзнуть. Мысли замедляются, холод утягивает в апатию. Или она наступила и раньше? Я то злюсь на кормилицу, то ругаю себя за доверчивость, то жалею, что глупо бросила трубку вместо того, чтобы попросить позвать Славика и велеть ему держаться подальше от этой ненормальной бабки.

Внезапная тряска отвлекает от невеселых мыслей. Машина скачет по кочкам, потом останавливается. Лежу в ожидании неизвестного. Вот хлопает дверь, потом шаги, а потом я слышу голос Распутина. Он же у нас из серии «невозможно забыть».

Старец говорит что-то про упрямого Мишу и теряющего терпение Освальда.

– Сейчас захочет, – отвечает мой похититель, судя по голосу, приближаясь к багажнику. – Если, конечно, это она. Она спрашивала про Степанова, но я почему-то не почувствовал магии.

Крышка багажника открывается, и на меня смотрят двое: похититель и Григорий Распутин собственной персоной. Только он почему-то без бороды и в пальто по последней петербургской моде.

Старец склоняется надо мной, заглядывает в лицо, буквально ощупывая тяжелым маслянистым взглядом:

– Она, Феликс. Только выгорела, начисто.

О, ясно. Значит, Юсупов все же поехал за мной лично. Какая высокая честь! Или у них тут просто не так хорошо с ресурсами?

Юсупов галантно протягивает руку, помогая мне выбраться из багажника. В глаза бросается невозможная белизна. Вчера выпал снег, но если в городе он уже превратился в кашу, то здесь его насыпано до горизонта – так, что хочется протереть глаза. Не сразу понимаю, что передо мной – море, вернее, Финский залив. Но волн не видно – они скованы свежим ледком. Совсем как далекая река Белая в Уфимской губернии.

– Феликс, ты что, не связал девочке руки? – подозрительно уточняет Распутин.

– Ольга Николаевна обещала быть умничкой. Здесь кочки, мне не хотелось, чтобы она расшиблась.

Такое благородство, аж глаз дергается! Связывать руки не будем, чтобы я могла упираться в стенки багажника при тряске, но в салоне не повезем!

– Надеюсь, ты не привел «хвост»? – придирчиво уточняет старец.

Пока Распутин и Юсупов обсуждают технику безопасности при похищениях девиц, я пытаясь осмотреться.

Мы находимся на пустынном берегу Финского залива. Если не ошибаюсь, там, где в нашем времени окажется Лахта-центр и парк Трехсотлетия Санкт-Петербурга.

За спиной у меня машина и Распутин с Юсуповым, а впереди – две фигуры в пальто, черном и сером. Та, что в сером, стоит прямо, а та, что в черном – на коленях, с опущенной головой и связанными руками. Короткие светлые волосы треплет ветер.

Я невольно ускоряю шаг, и Юсупов придерживает меня за плечо.

– Миша, мы поймали Ольгу! – громко говорит Распутин. – Ося, подними его, он сейчас захочет сотрудничать.

На длинном лице мужчины в сером пальто отпечатывается отвращение. Мне хочется нервно рассмеяться. Сократить Освальда Райнера до «Оси» – это еще додуматься надо!

На светлость, когда его поднимают, я стараюсь не смотреть. Не видеть, что он еле стоит на ногах, на лице следы побоев: разбитые губы, отеки и синяки. И это взаимно – Степанов избегает моего взгляда.

– Михаил Александрович, проявите благоразумие, – увещевает Юсупов. – Если вы нас не проведете, это сделает Ольга Николаевна. Но она, кажется, выгорела. Так что соглашайтесь. Не заставляйте меня ей угрожать.

Проведет? Куда? Тут некуда идти. Разве что морозить залив и брести в Петергоф. Но зачем?!

– Видите ли, Ольга Николаевна, пока господин Распутин, Юсупов и Райнер, пытались пройти в Зимний, Его Императорское Величество уехал в Константиновский дворец, в Стрельну, – внезапно отвечает Степанов, и я понимаю, что задала последний вопрос вслух. – К моему огорчению, их не успели схватить…

– Несмотря на ваши старания, – флегматично добавляет Юсупов.

– Благодарю вас, Феликс Феликсович. Да, несмотря на мои старания. И сейчас господа полны надежд, что я проведу их по льду.

Вот теперь он смотрит на меня. Глаза прозрачные, как горная вода. Я, пожалуй, была бы рада, окажись они холодными, словно замерзший залив – но это не так. В глазах Степанова – тепло вперемешку с горечью.

И я знаю, что он ответит. Мы все знаем.

– Что ж, господа, пойдемте, – легко говорит светлость. – Не будем драматизировать. Я бы попросил слово чести, что Ольга Николаевна не пострадает, но не уверен, что она у вас есть.

Глава 53

За «честь, которой нет» Степанов получает по морде от Райнера и падает. Юсупов хватает меня за плечи, заставляя остаться на месте, и я вдруг понимаю, что сделала два шага вперед с намерением прописать этому ублюдку в ответ. А то у него нос какой-то слишком прямой!

Светлость поднимается и пытается улыбнуться:

– Тише, Оленька, все в порядке. Не только же вам ходить в синяках.

Райнер вытирает руки о пальто и резко выговаривает Юсупову: не хочется ему, видите ли, идти по замерзшему Финскому заливу в сомнительной компании Степанова! А то со светлости станется всех утопить.

– Миша не будет, он девочку пожалеет, – Распутин протягивает руку, чтобы потрепать меня по щеке. – Ай-яй, выгорела, бедняжка! Как же так?

– Брата спасала, – хмуро отвечаю я. – От вас, уродов.

Распутин убирает руку, отходит. Степанов глядит с тревогой. Меня не оставляет ощущение, что он уже сам едва помнил, что эта история началась с похищения Славика.

– Ольга Николаевна идет с ним, – командует Юсупов. – Михаил Александрович, сделаете что-нибудь со льдом – поверьте, я успею столкнуть ее в воду, чтобы вы посмотрели, как она тонет. А ты, Освальд, отдай револьвер Григорию Ефимовичу. Мне так будет спокойнее. Видишь ли, с нашего друга Степанова станется вывести тебя из себя посреди Финского залива.

– Феликс, ты обещал, – напоминает о чем-то известном только им Райнер.

Британский дипломат отдает оружие. Параллельно он пытается смотреть на светлость так, как господа в пробковых шлемах смотрели на туземцев, но забывается и скатывается в банальную ненависть.

– Все, господа, нам пора. Михаил Александрович, я даже развяжу вам руки, чтобы вы не падали каждые десять шагов. Но имейте в виду, за каждую глупость будет расплачиваться ваша невеста. И помните, что я контролирую ваш второй дар. Да и первый тоже.

– О, разумеется.

Юсупов действительно развязывает руки Степанову. Берет веревку, прикидывает, к кому бы меня привязать. Видимо, для того, чтобы с гарантией утянуть под воду, если светлость решит убирать лед у них под ногами точечно.

– Зачем мучать девочку? – влезает Распутин. – Миша же не будет делать глупостей, правда?

– Не буду, – обещает светлость, и уточняет, чуть улыбаясь разбитыми губами. – Я постараюсь довести всех до противоположного берега в целости и сохранности. Даю слово.

Юсупов кивает и принимается командовать: светлость идет первым, рядом с ним – я, а остальные трое – сзади, след в след. И если Степанов попробует растворить лед за своей спиной, он, Юсупов, поймет это и примет меры. Веревку он все-таки закрепляет, обмотав вокруг моей груди. Второй конец он привязывает к собственному локтю. Теперь, если Юсупов все-таки упадет, меня потащит за ним.

Светлость первым шагает вперед, и лед у него под ногами крепчает, превращаясь из тонкой пленки в небольшой островок. Я шагаю к нему, и то же делают заговорщики. Поверхность под ногами неровная, но кажется крепкой и надежной.

Это прогулка. Просто прогулка. Мы пройдем через залив и выйдем в Петергофе. Плевать, что мы оба в заложниках, плевать, что в Петербурге теплее, чем в Бирске, а расстояние больше, чем через реку Белую, а дар льда у Степанова слабее моего, и мы, скорее всего, не дойдем.

Это же ерунда, правда?

Мне нужно чуть-чуть успокоить нервы и снова начать рассуждать логически, чтобы придумать нормальный план. И вот для этого прогулка сгодится.

– Ольга Николаевна, как вы? – тихо спрашивает Степанов, стоит нам отойти от берега метров на тридцать. – Вячеслав, он все-таки...

– Нет, с ним все хорошо, у него дар земли открылся, – вполголоса рассказываю я. – Они его закопали, а он смог дышать под землей…

Пересказываю подробности, ярко и в красках. Мне кажется, что нас вот-вот заткнут эти сомнительные любители прогулок по замерзшему заливу, но они почему-то молчат. Видимо, считают ниже своего достоинства вести себя как обычные бандиты.

– Знаете, это просто ужасно!

Светлость берет меня за руку – какие же холодные у него пальцы! – и я понимаю, что мне страшно хочется пожаловаться на Марфушу.

– Да что, это все Марфа. Овца в человечьей шкуре! Вы представляете, она стакнулась с этими господами. Я даже не удивлюсь, если окажется, что она вступила с кем-нибудь из них в романтические отношения…

Светлость улыбается, остальные господа старательно делают вид, что их нет – даже Распутин, хотя, казалось бы, он лучше всего годится Марфуше в любовники – а я рассказываю и рассказываю. Про Славика, про Марфушу, про все, кроме разговоров с главным архитектором.

Степанов поглядывает на меня, ободряюще улыбается, поддерживает разговор про овцу. И продолжает морозить залив – каждый шаг.

Четверть пути. Половина. Две трети.

Это прогулка, всего лишь прогулка, правда?

Но почему тогда светлость едва ли не падает от усталости? Почему все чаще и чаще опирается на мою руку? Почему просит рассказывать что-нибудь, не молчать? Почему у него из носа стекает тонкая струйка крови?

Когда светлость падает в первый раз, до берега остается не так уж и много. Примерно пятая часть от того, что мы успели пройти. Вот только Степанов выглядит настолько измученным, что я разворачиваюсь к заговорщикам:

– Вы должны дать ему отдохнуть!..

Райнер, конечно, воспринимает это в штыки. Но Юсупов дает отмашку передохнуть. Немного, минут пятнадцать, и сначала светлости придется расширить ледяную площадку, чтобы все могли лечь.

Степанов морозит большую льдину и ложиться на спину. В прозрачных как горная вода глазах отражается серое петербургское небо.

Я устраиваюсь рядом, обнимаю его, опускаю голову на плечо.

Степанов вздыхает, складывает руки у меня на спине и закрывает глаза, проваливаясь не то в сон, не то в беспамятство. Я лежу тихо, стараясь не потревожить, не сделать больно. Хватит ли ему времени, чтобы немного восстановить дар?

Пятнадцать минут летят слишком стремительно.

Я слушаю, как бьется сердце Степанова, как кряхтит Распутин, как Юсупов с Райнером полушепотом переговариваются на английском.

А ниже, под коркой льда, плещутся соленые волны Финского залива.

Мне хочется потянуться к ним, прикоснуться, позвать сюда. Я точно знаю, что выгорела – и все-таки море льнет, отзывается, тянется на зов. Будь у меня побольше времени… но его нет.

Юсупов объявляет конец привала. Я поднимаюсь первая и протягиваю руку Степанову, помогая встать.

– Лучше?

– Что? А, да. Лучше, Ольга Николаевна, это правда. Спасибо.

Какое-то время мы идем молча. Светлость замораживает воду перед собой, а сзади идут Юсупов с Райнером и Распутиным.

– Пожалуйста, Оленька, – просит светлость чуть погодя. – Расскажите еще что-нибудь. Я хочу слышать ваш голос.

Степанов уже не стирает кровь, текущую из носа, уже не фокусирует взгляд на береге, и пятно твердого льда вокруг нас все тоньше и тоньше.

Я говорю и говорю: про Славика, про выгорание, про Марфушу. Но этого уже не хватает – Степанов тратит последние силы. Как бы я хотела призвать свою воду, подхватить ледяной мост светлости, поддержать! Но не выходит, потому что вчера я потратила слишком много сил. Все, что я могу – это говорить со светлостью, звать, не давать отключаться прямо на ходу.

Не позволить свалиться в спасительное беспамятство, а заставить сжечь весь лед до конца.

Когда до берег остается тридцать шагов, светлость падает во второй раз. Я помогаю ему подняться и слышу, как Райнер шипит на ухо Юсупову, что нужно готовиться форсировать остатки залива вплавь.

Двадцать шагов.

Десять…

Степанов оседает на лед сломанной куклой, а я слишком резко шагаю к нему, и лед вдруг проламывается под ногами.

Юсупов что-то кричит, Распутин вцепляется в светлость, затаскивая его на льдину, а я…

Я ничего не успеваю – только раскинуть руки, хватаясь за края полыньи. Но лед обламывается и там, и я оказываюсь в воде.

Вода! Холодная и соленая, она в глазах, в ушах, уже в легких..

Вода, иди сюда.

Вода, иди сюда!

Но нет, вода не приходит на зов, она захлестывает меня и тянет на дно.

Глава 54

Ругань Райнера – это не то, от чего я хочу просыпаться, но выхода нет.

– Вы посмотрите, какая живучая мразь!.. – шипит британский посол. – Феликс, верни револьвер!

Я осторожно открываю глаза и обнаруживаю, что лежу на берегу. Галечный пляж слегка припорошен снежком, веревка, за которую меня вытащили из проруби, валяется рядом. Пожалуй, именно это было последним, что я запомнила. Хотя нет, там еще были вопли и ругань Распутина в адрес Юсупова: что он, мудрый старец, отговаривал Феликса связывать нас веревкой. Но тот не послушал и сам едва не улетел в полынью.

Потом они еще как-то добрели – или доплыли? – до берега, дотащив меня и Степанова. Возможно даже, нас перенес Райнер с помощью дара воздуха. Не знаю, не помню. Осколки воспоминаний дробятся и складываются калейдоскопом.

– Не рекомендую стрелять, друг мой, – флегматично замечает Юсупов. – Царь все напичкал охраной, нас могут услышать.

– Я и не собирался. Выстрел за выстрел? Это слишком легко.

– Только недолго, – вздыхает Юсупов. – Нам нужно спешить.

Райнер категорически не согласен. Я слышу, как он пытается привести светлость в сознание и клянет на смеси двух языков идею Юсупова пробиваться через залив. Перспектива лишиться давно лелеемой мести из-за того, что Степанов утонет в заливе, сделала его разговорчивым. Возражения Юсупова и редкие реплики Распутина дополняют картину великолепного, прекрасно продуманного… и безнадежно испорченного заговора.

Они действительно собирались пробиться к императору и воздействовать на его с помощью способностей Распутина. Только, оказывается, никто не имел иллюзий, что им получится управлять долго. Все это было затеяно ради единственной цели – сорвать подписание мирного договора с Финляндией, потерянной во время неслучившейся революции. Российская Империя получала Выборг и кое-какие земли, Финляндия получала долгожданный мир и покой.

Но далеко не всем это нравилось. Отдельные игроки считали, что конфликт с финнами связывает империю по рукам и ногам, оттягивает на себя ее силы. О нет, он не мог завершиться так быстро!

Внушение Распутина должно было решить проблему. Согласно первоначальному плану, Юсупов и Райнер должны были провести его во дворец с помощью Степанова. Старцу даже не требовалось убивать царя - только взглянуть в глаза и внушить желание отказаться от мирного договора. Быстро и просто.

Вот только у Зимнего их уже ждали. Степанов успел позвонить петербургским друзьям и сообщить о планируемом визите Юсупова, а я, получается, подкинула информацию про заговор. Только подробностей никто не знал – информация об участии в этом Распутина поступила позже.

Тех сведений, что имелись, оказалось достаточно, чтобы император счел угрозу реальной и перенес подписание мирного договора в Константиновский дворец в Стрельне. Отменить мероприятие международного уровня полностью он не мог.

Заговорщиков было велено запустить во дворец и взять там живыми. Но в последний момент Распутин заподозрил неладное, так что им удалось вырваться и удрать, прихватив с собой и Степанова.

Юсупов, Распутин и Райнер попытались залечь на дно на конспиративной квартире, но тут пришла информация из Бирка: Ольга Черкасская тоже прибыла в Петербург. Сообщник любезно передал информацию про телеграф, и у Юсупова родился новый план: использовать меня как заложницу, чтобы заставить Степанова перевести их через Финский залив. Тогда у них появлялся шанс успеть во дворец.

Больше того! Заговорщики знали, что охрана будет стеречь все дороги и подступы ко дворцу. Вот только никто не сможет перекрыть береговую линию огромного залива! Максимум – расставить посты.

Но тут опять подгадил Степанов! Он сделал все, чтобы вывести заговорщиков к одному из постов. Михаил Александрович много раз бывал в Константиновском дворце и, конечно, прекрасно помнил, где ставят охрану. Он притворился послушным, дал слово, что не будет топить их в заливе, потому что планировал сдать всех властям. Помешала случайность – чуть живой от усталости, светлость немного отклонился от курса. Промахнулся буквально на полкилометра.

Не представляю, как именно Феликс Юсупов сумел это понять, но факт остается фактом: он знает, где пост, знает, как пройти во дворец, и единственное, что держит – желание Райнера расправиться со Степановым!

Желательно, так, чтобы тот помучался.

Что именно задумал Райнер, я понимаю, когда мне отвешивают две оплеухи и ставят на ноги. Вяжут руки.

– Молчи, девочка, и тебе не будет больно, – отечески улыбается Распутин. – Может, чуть-чуть.

Я стискиваю зубы, чтобы не сказать ему пару ласковых слов. Сейчас не время. Мне нужно казаться безобидной, испуганной. У меня будет всего один шанс – напасть на Райнера, вытащить револьвер у него из кармана, а там уже как повезет.

Посол тем временем приводит в сознание светлость. Ему не дают подняться, лишь снова ставят на колени и заставляют взглянуть на меня.

– Вы убили моего сына, я убью вашу невесту, – отрывисто говорит Райнер. – А потом вас, естественно. Но вы еще можете умереть первым и не видеть, как она мучается – если раскаетесь в смерти Джона.

Светлость поднимает голову. Его глаза уже не кажутся прозрачными – они как будто затянуты пеленой. Райнер придерживает его за ворот пальто, потому что без этого светлость заваливается на бок, и поминутно отвешивает оплеухи, не давая «уплыть».

– Что? Раскаиваюсь? Да, конечно. Я… я думаю: зря застрелил. Надо было подобрать яд, и пусть он страдал бы годами, сходил с ума, пытаясь понять, что...

Райнер бьет наотмашь, забыв про меня. Пинает упавшего, как в пьяной драке. Уже не соображая от ярости.

А я вдруг понимаю, что в этом ублюдке слишком много лишней воды.

Вода, иди сюда!

Я тянусь к нему даром, и Райнер вдруг замирает. Он, кажется, что-то чувствует. Например, то, как вода испаряется из его тела.

Посол поворачивается ко мне, спешно лезет в карман, вытаскивает револьвер, но не успевает спустить курок – я бросаюсь вперед и хватаю его связанными руками.

– Fuck off, сука, Феликс, отцепи this cunt!..

Пусть ругается, сволочь. Это никак не мешает мне выдернуть из его ослабевших пальцев револьвер.

– Отцеплюсь как ты сдохнешь!..

Райнер швыряет в меня порыв ветра, выбивает из рук револьвер. Но только зря тратит силы, потому что влага уже покидает тело шпиона и несется ко мне.

И это тоже непросто: последняя капля магии жжет мои вены. Опрокидывает. Переворачивает. Выжимает до дна.

Силы снова кончаются, и я проваливаюсь в кровавый туман – и Райнер падает рядом со мной. Бьется, хрипит, пытаясь отцепиться.

Недолго.

Потом, кажется, меня все же кто-то оттаскивает. Я разжимаю пальцы, и меня пинком отбрасывают от тела Райнера – так, словно опасаются прикасаться руками.

Под щекой вдруг оказывается влажная ткань чужого пальто. Черное. Значит, Степанов. Замечательно. Лежать, прижавшись к нему, мне нравится больше, чем в обнимку с Освальдом Райнером. Даже дохлым.

Тем более дохлым!

– Ося похож на сушеную рыбу, – голос Распутина доносится как сквозь вату.

– Фиш энд чипс, – комментирует Юсупов. – Неудобно получилось, н-да. Я держал второй дар Степанова, но про девчонку забыл.

В его голосе слишком мало сожаления, и я вдруг понимаю, что эти двое действительно как-то не разбежались помогать Райнеру.

– Кончать бы этих двоих, – хрипло говорит Распутин. – Михаил еще дышит. Ося недоработал. А девка даже шевелится.

– Некогда. Душить долго, выстрелы могут привлечь внимание. У вас, Григорий Ефимович, есть нож? Нет? Вот и все. Идемте, не будем тратить время на падаль.

Ноябрьский снег скрипит под ногами у заговорщиков. Я пытаюсь поднять голову, но мир соскальзывает в ослепительную белизну.

Глава 55

– Оленька, пожалуйста, нужно идти. Вам нельзя так лежать, вы замерзнете.

Голос и прикосновения светлости вытаскивают из забытья. Я понимаю, что лежу, уткнувшись носом в его пальто, и вдыхаю запах пороха и железа. Холодные пальцы Степанова перебирают мои волосы, гладят по спине, пытаются осторожно встряхнуть.

– Все… в порядке…

Мне действительно уже не так паршиво. Да, слабость, да, голова кружится, но хотя бы получается сесть. Только дара опять не ощущается – снова выложилось. Что ж, это терпимо. Кстати, забавно, но у меня высохло пальто. Похоже, что это случилось, когда я сушила Райнера до состояния мумии из Британского музея.

А вот Степанову, кажется, хуже. Меня-то никто и пальцем не тронул, если не считать эпизода с вылавливанием из залива, а светлость били, долго и со вкусом. Потом тащили через залив, и наконец последний срыв Райнера явно не добавил ему здоровья. По всяком случае, встать он не может. При попытке подняться его глаза заволакивает туманом, и он виновато улыбается:

– Я еще немного полежу, ладно?

Киваю. А что я могу сделать? Только взять его холодную руку, погладить. Но, кажется, светлость уже потерял сознание и ничего не чувствует.

Осматриваю его, пытаясь понять, от чего это: выгорание или что-то более серьезное, вроде разрыва внутренних органов от побоев. Обнаруживаю минимум два перелома ребра. Ему нужна помощь врача, но где его взять? Бежать на пост? До него примерно полкилометра, это недалеко. Но сколько времени уйдет на попытки объяснить, что случилось, и что нужно не только помочь Степанову, но и поймать Распутина с Юсуповым?

Но решать это, похоже, не мне. В процессе осмотра светлость приходит в себя и начинает просить:

– Доделайте это, Оленька. Отсюда не так далеко до Стрельны. Остановите Распутина, он не должен попасть к царю. Они хотят навязать войну, но нам нельзя, у нас сейчас Япония на Дальнем Востоке. Портсмутский мир…

О, это я помню. Портсмутский мир был заключен на других условиях, японцам не досталось ни Южного Сахалина, ни Ляодунского полуострова, ни Порт-Артура. И сейчас, похоже, японцам захотелось все же заполучить Порт-Артур. А британцам позарез нужно сорвать мирный договор с Финляндией, отпавшей во время кризиса тысяча девятьсот семнадцатого года – того, что чудом не вылился в Гражданскую войну. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу далекие контуры Второй мировой.

А светлость шепчет уже другое. Про то, как ему повезло, что есть я. Что он никогда не рискнул бы просить подобное у других. Он в очередной раз убедился в этом, когда оставил записку с сообщением о заговоре. Боялся только – вдруг она меня ранит? Особенно когда старая нянька попросила написать про помолвку, чтобы «не морочить девочке голову». Светлость сказал тогда: это лишнее. Но Юсупов взглянул на Марфушу и велел Степанову сделать, как она просит.

– Так, подождите, – резко говорю я, с трудом удерживаясь от желания схватить явно уплывающего Степанова и встряхнуть. – Марфуша понимала, что вы в заложниках?

Светлость фокусирует взгляд на мне:

– Нет, Оленька, мне так не показалось, – он на секунду прикрывает глаза и добавляет. – Про помолвку она сказала, когда я заявил, что уезжаю, и попросил бумагу, чтобы проститься с вами.

Юсупов, видимо, знал от сообщников, что Марфа мечтает отделаться от Степанова. Поэтому, видимо, и решил подыграть. Но это ни на что не повлияло, потому что плевать я хотела на эти формулировки.

Что ж, зато теперь мне понятно, почему заговорщики не воспринимали меня всерьез. Марфуша хорошенько промыла мозги им своим нытьем. Нудела, наверно, как мне, что нежной бедненькой Оленьке нужно нормального жениха, который будет о ней заботиться, а не вот это вот все. Одинокий глас рыжего, обиженного из-за похорон в белом, затерялся в этом потоке.

– Ладно, это потом, – решаю я. – Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете. А я пока поищу оружие.

Тут, шагах в пяти, у нас сушеная мумия Райнера. И помнится мне, что перед смертью он выбил у меня из рук револьвер. А потом, кажется, еще и свалился сверху.

Пока Степанов выдает инструкции – как идти ко дворцу, где посты, кого можно просить о помощи, а от кого лучше держаться подальше – я пытаюсь найти револьвер. Оружие и вправду обнаруживается под трупом. Повезло, что Распутин с Юсуповым так старательно игнорировали нашу схватку, что пропустили этот момент.

Проверяю барабан: два патрона. В самый раз, да. Одна пуля – для одного, а их как раз двое. Надеюсь только, что порох не отсырел.

Так, теперь пальто. Мое высохло, но ведь нужно укрыть Степанова. Он не падал в залив, но ткань все равно была влажная на ощупь.

– И помните: пока вы без дара, ни Юсупов, ни Распутин вам ничего не сделают. Они могут воздействовать только на магов. Вы очень удачно сгорели, Оленька. А теперь… что вы там делаете?

О, кажется, светлость заметил, как я пытаюсь вытряхнуть Райнера из пальто! Но это непросто, потому что мумия скрючилась и лежит буквой «зю».

– Хочу раздеть труп посла и укрыть вас.

– Пожалуйста, воздержитесь, я не замерзну. Не хочу лежать рядом с голой мумией Райнера.

На фоне всего, что случилось, это даже смешно.

Я возвращаюсь к Степанову для секунды прощания. Последняя улыбка, уже через силу, последнее пожатие его ледяных пальцев.

Прозрачные глаза светлости туманит болью, и это уже не скрыть. Он говорит, что чуть-чуть отлежится и попробует добраться до заставы, и я делаю вид, что поверила.

Вытаскиваю револьвер, стреляю в воздух и только потом бегу во дворец.

Одна пуля – для одного, не так ли? Второго, похоже, придется топить в фонтане без всякой магии. Но мне на это плевать. Главное – что светлость найдут.

Глава 56

Путь до Константиновского дворца комкается и не остается в памяти. Инструкции светлости – куда бежать и где перелезть – я исполняю на автопилоте. Адреналин бурлит в крови, и я надеюсь лишь на то, что второе дыхание не закончится раньше, чем я снова увижу Распутина.

Револьвер Райнера в кармане. Я умею стрелять, рука не дрогнет. Жалко только, что эта скотина оставила так мало патронов.

И Степанов, конечно же. Я стараюсь не думать, в каком состоянии он там остался. Гоню от себя этим мысли. Для него было важно, чтобы я занялась делом, а не сидела, сопли размазывала.

Деревья, каналы, ограда, парк. Я знаю, где мосты и заставы, я знаю, куда бежать и где лезть. Мелькает мысль: а светлость точно не безопасник? Раз так подробно знает дворец?

Но некогда, думать некогда. Нельзя останавливаться, надо бежать.

«Они не знают, как надо идти, пойдут вокруг. Вы сможете обойти их, Оленька, даже сейчас».

Инструкции светлости немного похожи на сказку «Красная шапочка». Волк знает дорогу к бабушке, но не идет по ней сам. Почему? Он не может. Остался в компании мумии. Сказал мне, что дар льда не позволит замерзнуть, а о том, сработает ли это у выгоревшего, не сказал.

Каналы, террасы, дворец. Ошеломляющая красота Стрельны. Петр Великий хотел построить тут парк с фонтанами, но потом предпочел Петергоф. Но в нашем мире все это есть. Мечту Петра Первого исполнили спустя триста лет.

Но я не могу позволить себе задержаться, не могу позволить взглянуть. Только вперед и вверх, на террасу, тут самый короткий…

Стоп.

Меня хватает за руку человек. Я останавливаюсь, задыхаясь, и поднимаю глаза.

Мундир. Усы. Строгий взгляд. Знакомое, слишком знакомое лицо, хотя мы виделись всего один раз.

Мне хочется нервно рассмеяться в лицо Алексею Второму, но он задает вопрос первым:

– Где Михаил?

– Там, – я машу рукой куда-то в сторону Петергофа и пытаюсь набрать воздуха в грудь, чтобы нормально обо всем доложить. – Я… здесь… Распутин… они…

– Успокойтесь. Здесь нет Распутина. Я увидел вас из окна и сразу понял, что вас послал Михаил. Что с ним?

Резко, коротко, отрывисто. Я восстанавливаю дыхание и рассказываю, что случилось. Император вызывает людей, дает указания: искать светлость, караулить Распутина с Юсуповым и не забывать про делегацию из Финляндии, которая вот-вот будет здесь. Потом уходит во дворец, а мне велит ждать.

Пока его нет, я позволяю себе осмотреться. Мы стоим на террасе с торца здания. Тут дорожки, цветы и кусты, скамейки и статуи. Крылатая статуя богини Ники указывает на Петергоф. Если подойти к окнам, можно заглянуть во дворец, но вместо этого я послушно жду.

Наконец Алексей Второй возвращается и требует подробного доклада с того самого момента, как я покинула Бирск. А потом все же объясняет: Степанова искали, заговорщиков тоже, не знали лишь про меня. А когда он увидел меня еще на подходах ко дворцу, сразу понял: меня послал светлость. Как? Прикинул маршрут. Нельзя так филигранно обойти все посты и залезть на террасу лишь по наитию.

– А он…

Нет, светлость не безопасник. И не силовик. Просто это дворец его биологического отца, Дмитрия Константиновича Романова, и сам Степанов какое-то время тут жил, пока был ребенком.

Великий князь Дмитрий Константинович никогда не женился и слыл женоненавистником. Внебрачного сына он признал лишь перед смертью. Мать светлости рано умерла, и его спихивали кому попало, как Славика. В Константиновском дворце он жил лет десять, сначала с одной семьей, потом с другой. Потом светлость отправили учиться за границу, а Константиновский дворец забрали из владения великих князей и передали в казну.

В принципе, мне все ясно. Кроме того, из каких соображений светлость отказался от отчества «Дмитриевич» и взял «Александрович». То, что в нем течет кровь Романовых, было понятно и раньше: два дара – это особенность магов из царской семьи.

Специфическое отношение императора к светлости тоже можно объяснить родственными связями. Великий князь Дмитрий Константинович был внуком Николая Первого, а светлость, получается, его правнук. Незаконнорожденный, и, скорее всего, не имеющий никаких прав на престол, но, очевидно, создающий проблемы одним фактом своего существования.

Но я про это, конечно, не спрашиваю. Вообще не рискую говорить, пока не спросят. Император рассказывает сам – видимо, чтобы занять словами тревожное ожидание. Не про Распутина с Юсуповым же говорить?

Не уходить с террасы, не оставаться в замкнутом пространстве и в одиночестве. Ждать.

Кого найдут первым?

Может, Степанова уже забрали люди с поста?

Может, Распутин с Юсуповым заблудились? Или отказались от дерзкого плана и пустились в бега?

А может, они проходят охрану как нож сквозь масло, объединив свои силы: контроль над магией и ментальный контроль?

Тревожное ожидание рассыпается через полчаса.

Я вижу людей: охрана, пять человек, Юсупов и Распутин в наручниках. Ободранные, мокрые и уставшие. Опустившие головы и избегающие чужих взглядов.

Но я почему-то не радуюсь. Не могу.

– Они попытались пройти и потребовать Высочайшей аудиенции, – докладывает тем временем охранник. Видимо, старший.

Царь что-то отвечает: я даже не вслушиваюсь. Намеренно пропускаю мимо ушей, потому что понимаю – с охраной что-то не так.

Но что?

Косматая голова Распутина опущена, он выглядит безобидным. Юсупов тоже кажется сломленным и притихшим – но все же нет-нет да вскидывает глаза. Смотрит на императора и опускает.

Минуточку!

Я вдруг вспоминаю, что Алексей Второй велел поймать их и запереть, а не «поймать и доставить сюда».

Зачем Распутина привели сюда? Да, арестованного, да в наручниках, но сюда, сюда, прямиком к императору. Выслужиться хотели? А может, затем, чтобы он…

– Григорий Ефимович, – бросает Юсупов, и я вдруг все понимаю.

Ловушка!

Старец поднимает косматую голову, отбрасывает волосы с лица, и…

… нет времени выхватить револьвер, я поняла слишком поздно, у меня лишь секунда, чтобы…

…шагаю наперерез, загораживая царя, и ловлю взгляд Распутина вместо него.

Но это не взгляд.

Господи, это не взгляд.

Холодная липкая паутина вылетает из глаз старца и впивается прямо в мозг.

Нить ворочается жирной птицей, пытается свить гнездо… и замирает в недоумении, не в силах найти ни одной капли магии. Воздействие не закрепляется, но чужой голос все равно гремит в ушах: кровь, боль, остановить, миллионы смертей, не подписывать, нет, нет, оставить Финляндии этот Выборг, да пусть забирает, но зато без войны, распустить армию, оставить только чуть-чуть по границам, зачем, надо решать внутренние проблемы, а потом воевать, а лучше всего без войны, без войны.

Распустить армию? Что, серьезно?! Чтобы предотвратить войну?

Я знаю, что она все равно будет. Нерешенные противоречия Первой мировой войны открывают воронку конфликта. Дело ведь не только в Российской Империи, другие страны никуда не исчезли. И что-то я сомневаюсь, что нам поможет, если Распутин сделает из императора пацифиста.

Но мысль вязнет в паутине чужих. Распутин плетет сеть в моей голове и тянется, тянется за остатками дара, пытаясь собрать их и подчинить. Кажется, он держал это наготове. Берег где-то под веками, чтобы бросить в человека, которого знал ребенком. Которого утешал, к которому приходил останавливать кровь.

Что, если царь ограничился ссылкой именно из-за этого?!

Пытался отдать приказ, но не смог?!

Липкая паутина рвется, черная птица пытается отползти – Распутин понял: что-то не так.

Я ощущаю, что могу шевельнуться. Опускаю руку в карман, ощущаю под пальцами холод металла. Рука быстрее мысли! Вытащить револьвер!

Последняя пуля Райнера летит в черноту чужих глаз.

Старец оседает в руках охраны. Паутина взрывается у меня в голове, бьет по ушам кувалдой, швыряет во тьму.

Но там, во тьме, я слышу слова императора – и вытаскиваю себя из черной дыры:

– Нет! Отставить! Это княгиня Ольга Черкасская. Мы пожаловали ей право обнажать оружие в нашем присутствии.

Да, звучит странно. Слова как из прошлого века. Царь словно начитался Дюма. Откуда это, из детства?

Не важно. Главное, это срабатывает. Приказ есть приказ. Никто не пытается арестовать меня, все сосредоточены на трупе Распутина и на живом Юсупове с плотно сжатыми губами на красивом лице.

Мне очень хочется сказать ему, что нечего было гадить у нас в Империи. И светлость трогать не следовало. Ни ему, ни Райнеру… обоим Райнерам, Джону и Освальду. Но голова еще слишком болит.

– Как вы? – спрашивает император.

– В порядке, – шепчу я, прижимая руки к вискам и цепляясь за последнее важное. – Можно… можно пойти? Мне нужно вернуться, там светлость… Степанов.

– Сидите. За вами придут.

Ловлю в строгом голосе тень сочувствия и послушно сажусь на скамейку. Статуя крылатой богини выглядит так, будто вот-вот свалится на меня. Закрываю глаза и считаю до ста. Сбиваюсь, потом опять начинаю считать. Спустя какое-то время появляются люди, голоса. Врачи? Кровь? Схватить? Кого? Степанов?

Цепляюсь за это имя и открываю глаза. Сползаю со скамейки, трясу головой. От этого становится только хуже, конечно же. Ну и ладно, плевать!

– Простите. Мне нужно знать, как там Михаил Александрович.

На меня обращают внимание, сажают обратно на скамейку. Мужчина лет шестидесяти, в форме, усатый, с бородкой и смутно знакомым лицом, склоняется ко мне:

– Сидите. Вас должны осмотреть. Михаила Степанова обнаружили на побережье залива, между Стрельной и Петергофом. Без сознания, состояние стабильно тяжелое, сейчас везут в больницу. Пострадавший успел рассказать про заговор с участием Григория Распутина, но без подробностей.

Степанов живой! Везут в больницу! Без сознания, но плевать – весь опыт моего общения с этим человеком говорит о том, что для него это в порядке вещей!

Мне тут же становится легче. И даже головная боль, кажется, чуть-чуть отступает. Степанов жив, Распутин мертв – что может быть лучше? Ах, да, мы не выполнили план по фонтанам, но в другой раз.

– Рядом был обнаружен мумифицированный труп неустановленного лица, – продолжает человек в форме. – Вы можете что-то про это пояснить?

– О, разумеется! Сейчас расскажу.

Глава 57

На самом деле, я не так уж и много успеваю пояснить – появляется врач. Короткий осмотр, длинный диагноз: что-то про выгорание, переутомление и последствия резкого обрыва ментального воздействия. Моргнуть не успеваю, а меня уже волокут в больницу. Светлая палата, лекарства, теплое питье, покой – и я проваливаюсь в сон без сновидений.

Три дня в больнице, полтора из которых сплю, а оставшиеся – отвечаю на вопросы компетентных органов. Пытаюсь узнать про Степанова и выясняю, что он в целом в порядке, только застрял в больнице недели на две. Могло быть и дольше, но обошлось без серьезных травм. Там, на холодном побережье залива, мне показалось, что у него сломаны два ребра, но я, к счастью, ошиблась.

Больница у светлости, как назло, на другом конце Петербурга, так что возможность посмотреть, что именно он имеет в виду, когда пишет «в порядке», я получаю только после выписки.

Но с этим меня ждет фиаско! Потому что к светлости меня по-прежнему не пускают! Невеста, и что? Плевать, «не положено»! Да, мне передают записку, но вопросов после нее остается больше, чем ответов.

Серьезный госпиталь, ругаться бессмысленно, и остается лишь…

– Ольга Николаевна!.. – светлость распахивает окно, хватает меня за руки, помогает забраться. – Да что ж вы опять через окно-то!..

И тут же обнимает меня, так, что я не успеваю ни слезть с подоконника, ни отцепить страховочную веревку, ни объяснить, что коридорный, или как там называется эта должность, со второго этажа отказался принципиальным и отказался меня пускать, зато с третьего – нет. Меня встретили, дали оставить уличную одежду, помогли со страховкой, а потом я просто спустилась на этаж вниз. О том, сколько это стоило, и в каких выражениях я планирую объясняться с главврачом, если меня поймают, история умалчивает.

– То, что я ваша невеста, не всегда помогает, – улыбаюсь я, прижимаясь к больничной пижаме светлости. – Кстати, ночью тут охрана под окнами, не пробраться. Вот и пришлось ждать утра.

Тихий петербургский рассвет освещает лицо Степанова. Улыбка едва оттеняет болезненную усталость, и я на секунду жалею, что решилась его побеспокоить. Вот только написанной неровным почерком записки, может, и было достаточно, чтобы убедиться в том, что его жизнь вне опасности, но попрощаться перед возвращением в Бирск мне хотелось лично.

– Бирск? Что-то случилось?

Светлость отпускает меня, садится на постель, смотрит с едва уловимой тревогой. Я знаю, что его ссылка закончилась – император принял решение о помиловании. Так что он как раз может никуда не возвращаться, и просто попросить главного архитектора, Фаниса Ильдаровича или кого-нибудь из институтских друзей переслать вещи. Либо оставить все как есть и съездить, самому после выписки. Да. Он может. А я…

– Просто у меня там учеба, Славик и Марфа, – объясняю я, глядя в прозрачные глаза Степанова. – Я все-таки решила поговорить с ней лично и обозначить, как она была неправа. И документы нужно забрать. А вы вчера написали, что хотите… что любите…

Да что ж это такое! Почему это так тяжело выговорить?! Я чувствую себя в мыльной опере – а светлость смеется:

– Боже мой! Оленька! Да если бы я подумал, что вы из-за этого станете лазать по окнам и платить коридорным, то подождал бы до выписки!

Светлость встает и протягивает руки, и я прижимаюсь к нему, снова оказываясь в теплых объятиях. Прохладные, на контрасте, пальцы зарываются мне в волосы, гладят, перебирают пряди.

– Ольга Николаевна, я люблю вас и хочу, чтобы вы навсегда остались со мной, – говорит он, чуть отстранившись, и наконец-то целует.

Я прикрываю глаза, тянусь за его губами и отвечаю. Мир растворяется, смывая напряжение и усталость, оставляя лишь ласковое тепло.

– Я тоже люблю вас, – кажется, это звучит с запозданием, потому что оторваться от светлости, перестать целовать его нельзя, невозможно.

Какой там Бирск!

– В общем, я… я решила, что еще неизвестно, когда вас выпишут, – признаюсь я, когда Степанов все же возвращается в постель и садится, поджав босые ноги и опираясь спиной на подушки. – И если я просто напишу вам, а потом возьму и уеду, вы можете решить, что я вас отшила.

– Что вы, я никогда бы так не подумал, – улыбается Степанов. – Может, следовало сказать еще в Бирске, но я не хотел драматизировать. Там и без того была напряженная обстановка.

Я вспоминаю его поцелуй, первый и он же прощальный, и соглашаюсь:

– Да. Но меня не оставляет ощущение, что я что-то забыла.

– Правда? С вашего позволения, я напомню.

Прохладные губы светлости, его руки на моих плечах – но без лишнего, это все после свадьбы – а потом он как-то спокойно и буднично сообщает, что может вступить в мой род. Фамилию он однажды уже поменял, и сделать это второй раз его нисколько не затруднит.

– А что насчет Марфы, так, может, все-таки подождете? Мне кажется, вам стоит чуть-чуть остыть. А с делами вполне справится Вячеслав. Вы же не планируете там его оставлять?

Мы обсуждаем Славика, Марфу, дела, вступление в род. Жилье: светлость предлагает остановиться в его квартире на Невском. Его работу, мою учебу и множество других повседневных вещей. Спокойно и доверительно, как обычно. Признание ничего не меняет: он был и остается самым дорогим человеком в моей новой жизни.

И я могу только порадоваться, что мне не пришлось чем-то жертвовать, чтоб это понять.

За беседой мы пропускаем голоса в коридоре – и вот, пожалуйста, высочайший визит. Объявленный, кстати, заранее, но светлость совсем про него забыл. Напрочь, говорит, вылетело, когда увидел, что я опять залезла через окно.

Я спешно прощаюсь, но император смотрит на меня так же, как на террасе Константиновского дворца, и спокойно спрашивает, до чего мы в итоге договорились. Выслушивает объяснения светлости, бросает взгляд на часы и говорит:

– Михаил, я уже объявил, что ваша ссылка закончилась досрочно, и после лечения вы возвращаетесь на должность. Но есть нюансы.

Начало предполагает длинную речь, и я остаюсь послушать.

Итак, нюанс первый – историю с Юсуповым, Райнером и Распутиным нельзя афишировать. Понятное дело, что куча народу уже все знают, но это дело не для широкой общественности. Нельзя допустить, чтобы все это полоскали в газетах.

Нюанс второй – если не афишировать, получается, что Степанов самовольно вернулся из ссылки, что было строго запрещено. Да, объявят, что он выполнял задание государственной важности. Но для дворянского сообщества нужно как-то выразить императорское неодобрение именно тому факту, что он ослушался. Желательно так, чтобы не отбить у других желание рисковать жизнью. Например, женить его в пятый раз и заставить вступить в род Черкасских. Не озвучивая, что это и так решено.

– Я должен изображать, что меня это огорчает? – уточняет светлость.

– Не обязательно. Ольга Николаевна? У вас есть вопросы?

Пожалуй, да. Меня не оставляет ощущение, что это только предлог для решения каких-то других задач. Например, вопросов престолонаследования в условиях отсутствия у царя наследника мужского пола. Интересно, как близко светлость как правнук Николая I находится в очереди на престол? С учетом того, что мало кто из Романовых пережил тысяча девятьсот семнадцатый? Но он, очевидно, перестанет наследовать, когда уйдет в другой род.

– Не буду лгать, – улыбается император. – Я подумал об этом сразу, как только увидел, как Михаил на вас смотрит.

А еще, добавляет он, молодая, незамужняя девушка редко становится главой рода. То, что в роду Черкасских таких уже двое, этот нонсенс. Поэтому император и отправил меня в Бирск.

Светлость неуловимо мрачнеет, переплетает свои пальцы с моими. И это не протест против высочайшего сводничества, а что-то другое. Кажется, мне еще предстоит выяснить, что именно.

Но, очевидно, не в этот раз, потому что Алексей Второй просит оставить их со светлостью наедине. Прощаюсь, направляюсь к двери… и царь вдруг спрашивает, какой подарок мне бы хотелось на свадьбу.

И главное, не пойми, в шутку или всерьез. Вроде бы и не шутит, но в глазах тень веселья. Так что просить заводы и пароходы будет неосмотрительно, и я отвечаю:

– Ну, я хочу автомат Калашникова и отправить мумию Освальда Райнера в Британский музей.

Эпилог

Степанова выписывают из больницы неделю спустя. За это время из Бирска как раз успевают прийти всего его документы. Так что в первый день после выписки мы со светлостью отправляемся к нотариусу, а потом – в геральдическую палату. Потом, как выберемся, потому что тут очередь, и мы сидим в приемной: светлость листает газеты, а я рассматриваю роскошно оформленный кабинет.

Пожалуй, это даже забавно. История с Боровицким закончилась походом к нотариусу, и история со Степановым заканчивается так же.

Хотя, на самом деле, она начинается, а не заканчивается. И в случае с Боровицким я упустила одну деталь – перед нотариусом мы не бежали расписываться, нервничая, как студенты. Даже светлость ругал бюрократию, хотя сам чиновник, и возмущался, почему он не может вступить в мой род без брака. Свадьба запланирована на конец недели, и теперь получается, что мы придем на нее уже женатыми.

Хотя так, наверно, спокойнее. Еще не все враги сидят по тюрьмам и лежат в красивых гробах, мало ли, кому вздумается подкинуть нам со светлостью проблем.

События в Бирске и в Петербурге заставили вплотную взяться за масонские организации. Всех членов проверяют на связи с иностранными спецслужбами.

Но еще далеко не все гладко. Феликса Юсупова обнаружили в камере мертвым. Вновь подняли голову народовольцы. Мирный договор с Финляндией все-таки подписали, но начинаются проблемы на Дальнем Востоке. И где-то там, в отдаленной перспективе, видится мировая война. Что ж, разберемся. Не меня, в самом деле, пугать войной.

Что дома? А тут все спокойно. Я поговорила со Славиком, и он вернется в Петербург сам. Сестры пока остаются в пансионе, но я планирую взять их хотя бы на свадьбу. С Марфушей я больше не общалась и заявила, что даже не собираюсь. Там как раз Ромчик в тюрьме, вот пусть передачки таскает. Да, я плачу аренду за половину дома, где она живет, и веду через Славика переговоры, чтобы выкупить и переписать на кормилицу. Но с ней самой общаться я больше не собираюсь. Пусть остается в Бирске. Я не хочу видеть ее даже на собственной свадьбе, хотя Славик и уговаривает сделать для этого дня исключение.

Кстати, выяснилось, что император спрашивал про подарки на свадьбу не просто так. Мне действительно попытались прислать автомат Калашникова! Но в этом мире нет привычного АК-47, и даже не его предшественника АК-46. Какой там! Михаилу Тимофеевичу Калашникову, легендарному инженеру-конструктору, изобретателю АК-47, сейчас около двадцати. Он служит механиком-водителем танка и уже изобрел инерционный счетчик выстрелов из танковой пушки.

Началось все с того, что ко мне явился неприметный человек в сером и с дергающимся глазом спросил, что за цветочек аленький им поручил принести император. Секунду я обтекала, проникаясь последствиями своей шутки, а потом решила, что признаваться в этом поздно и вспомнила все, что знала о ранней биографии легендарного Калашникова.

Молодого человека разыскали через войска, взяли под белые рученьки и поинтересовались у шокированного подобным вниманием изобретателя, нет ли у него разработок стрелкового оружия. После чего мне был предъявлено приспособление к пистолету ТТ для повышения эффективности стрельбы через щели в башне танка. Автоматического оружия Калашников еще не разрабатывал, но обещал немедленно приступить. Но под какой патрон? Патрона 7,62 x 39 мм конструкции Елизарова и Семина на вооружении еще нет. Надо делать. А технологии? Технологии этого мира далеки от наших, нужно погружаться, вникать. Да кто бы меня пустил!

Степанову, который слышал начало истории, я рассказала, что пошутила, и что на самом деле читала про самородка Калашникова в газете и почему-то решила, что он делает автоматическое оружие. А я люблю оружие, вот к слову и пришлось. Светлость сначала смеялся, а потом составил записки друзьям и просил их познакомить меня с нужными людьми.

Вот так к концу недели я обнаружила себя по уши в вопросах оружейной промышленности Российской Империи.

Сегодня утром выяснилось, что на Калашникове императорские подарки не ограничиваются.

Русские дипломаты все это время пытались решить вопрос с отправкой мумии Освальда Райнера в Британский музей. Но эта миссия, увы, кажется невыполнимой. Почивший посол все-таки обладал дипломатическим статусом, и британские коллеги сопротивляются всеми силами, кивая на рыдающих родственников Райнера.

Про то, что все началось с моей неудачной шутки, никто не знает. Считается, что царь закусил удила из-за участия британской разведки в покушении на собственную персону – новости об этом все же распространились, но подробностей никто не знает. Что ж, пусть думают, что Алексей Второй намерен реализовать поговорку про друзей, которых в музей. Если ее в этом мире еще нет, то стоит внедрить.

– Ольга Николаевна, новости из Бирска, – отвлекает меня Степанов. – Тут пишут, что на маньяка напали…

Светлость отвлекается на скрипнувшую дверь в кабинет нотариуса – мы с ним сидим в приемной – и продолжает:

– В общем, Чижова кастрировали во время этапирования в Уфу. Неизвестные напали на конвой, избили обвиняемого, отрезали ему гениталии и скрылись. Сотрудники правоохранительных органов не пострадали. Чижов в больнице, нападавшие объявлены в розыск. Знаете, Ольга Николаевна, на самом деле, я не вижу в этом особой трагедии. На каторге ему незачем.

– Почему же? – нежно говорю я. – Обычно там теплый мужской коллектив. И к насильникам они, говорят, очень внимательны. Я читала.

Светлость улыбается и высказывает предположение, что нападающих не найдут. И заказчиков, он думает, тоже, особенно если на это благое дело скидывалось пол-Бирска.

– А что еще интересного пишут?

Мне хочется посмотреть подробности про маньяка, и светлость протягивает газету, но я не успеваю ее изучить: нотариус наконец-то освободился, и нас зовут на прием.

Степанов выкладывает на стол документы: о перемене отчества, о перемене фамилии, о пожаловании дворянства. Предпоследним перед нотариусом ложится наше свидетельство о помолвке. Последним: свидетельство о заключении брака. Свеженькое, чернила только обсохли.

– Вы все хорошо обдумали, э-э-э… Михаил Дмитриевич? – вопрошает нотариус, поднимая один из документов за уголок.

– Александрович. Вы не туда смотрите. Конечно, я все обдумал.

– Ох, простите!.. Михаил Александрович, разумеется. Вы действительно хотите вступить в род князей Черкасских? Главой которого является Ольга Николаевна Черкасская?

Светлость смотрит на меня, и в его глазах, таких теплых, я вижу улыбку:

– Да. Очень хочу.

Нотариус забирает все документы. Процедура занимает не так уж и много времени, а потом мы выходим, чтобы завершить все в Геральдической палате. Сегодня понедельник, документы должны быть готовы к среде. И если получится во время, к пятнице, когда планируется торжественная часть свадьбы и венчание в церкви, светлость уже будет не Степанов, а Степанов-Черкасский. Но мне тяжело называть его так даже мысленно. Да что там, у меня проблемы даже с именем «Михаил».

– Ольга Николаевна, а вы никогда не думали, что теории дарвинизма можно применить и к профессии нотариуса? – спрашивает светлость, придерживая дверь. – Те их них, кто не умеют держать язык за зубами, умирают в ходе естественного отбора.

Он говорит это достаточно громко, чтобы было слышно в кабинете. Что ж, не могу осуждать – мне тоже не понравилось, как нотариус рассматривал документы. Подумаешь, был Романов, стал Степанов. Был Дмитриевич, стал Александрович. Я как-то спросила, и светлость ответил, что предпочитает имя приемного отца, а не родного. Да, мне еще предстоит разобраться с его родственниками и призраками бывших жен. Но это потом.

Сейчас другой неотложный вопрос:

– А после свадьбы вы тоже планируете называть меня «Ольга Николаевна» и на «вы»?

Светлость улыбается, обнимает меня одной рукой, не выпуская папки с документами, и прижимает к себе. Целует, и это становится неважным. Остается только близость любимого человека, только тепло.

Отстранившись, светлость тянется ко мне снова и касается губами моего виска:

– Надо же, я едва не забыл сам вопрос. Я буду называть вас так, как вы сами того пожелаете. И все будет хорошо.